Взрослые дети, или Инструкция для родителей

В частности, с первой половины прошлого века до сегодняшних дней в анналах идеологии присутствует устрашающая история о «мужчинодефиците». Расплывчатые, но неприятные данные – какие–то мизерные проценты, какие–то десятые доли мужчины, приходящиеся на женскую душу в городах и селах – все они прочно оседают в мозгу. И большинство женщин, чья жизнь в браке не задалась, пытается утешиться рассуждениями следующего рода: «Ну, я, слава богу, хоть замужем. А сколько сейчас пьяниц, наркоманов, уголовников, психов разных?!» Мы можем сказать, сколько. По последним подсчетам, мужчин репродуктивного возраста (то есть не детей и не дряхлых старцев) в России около 20 миллионов. Причем неподходящих для брака лиц – тех, кто страдает алкоголизмом и различными формами наркозависимости, находится в местах заключения и т.п. – около 9 миллионов. Остается 11 миллионов. Разумеется, можно взглянуть на эту ситуацию следующим образом: «Ну все! На мою долю точно не хватит! При таком положении в стране с мужиками…» С этой позиции рассматривает статистику общественное мнение. Оно же, капля за каплей, формирует мнение индивидуальное. Естественно, при таком раскладе о достоинствах избранника речи быть не может. Он сам по себе подарок, по факту существования. Вот почему на просторах нашей родины молодые девушки, как правило, страдают от заниженной самооценки и повышенной тревожности по поводу вероятного – или, точнее, невероятного — замужества.

А между тем, есть и другой взгляд на вещи. Спросите себя: неужто среди 11 миллионов мужчин – 11 миллионов только в России — не найдется ничего подходящего мне, особенно если искать с умом? Стоит приглядеться к этим цифрам: мужчин миллионы, а требуется один – по крайней мере, один на данный момент в качестве мужа. Если бы вам, например, довелось выбирать себе пару босоножек среди 11 миллионов пар, вас бы похоронил Эверест коробок с обувью – и никакое МЧС не сумело бы вас откопать. Только это, пожалуй, и помешает свободному выбору личности, нуждающейся в босоножках. Или в мужчине.

Когда мы счастливы – то есть когда уровень тревожности минимальный, нам и в голову не приходит вычислять, к какой категории нас относит социология – к 80 % или к 0,3 %? Это наша жизнь, а не социологический опрос.

Ориентация на «массовый результат» появляется только в тех случаях, когда нам хочется гарантий.

Чтобы беспроигрышно, безошибочно, беспроблемно получить все то, чего хочется. Правда, в статистике никаких стопроцентных гарантий не предусмотрено, ни для кого. Из любого большинства всегда найдутся исключения – хоть один процент, хоть два, а чаще десять, двадцать и более. Причем в численном эквиваленте это могут оказаться сотни тысяч человек. Немаленькая компания? Потому–то и не следует апеллировать к статистике, когда речь заходит об индивидуальности. Приглядевшись к ситуации, понимаешь: проблема заключается отнюдь не в статистических выкладках, а в желании получить моральную поддержку. Кстати, искать эту поддержку следует в собственном мировоззрении, а не в среднем арифметическом итоге какого–то опроса. Ведь наше желание решить задачу напрямую зависит от установки на успех… или на поражение.

Установка на поражение в данном случае приходит в наше сознание прямиком из биологической программы. Эволюционные механизмы выживания популяции складывались без учета человеческой личности, но это не значит, что на людей они не действуют. В психологической проблеме, о которой идет речь, участвуют два компонента: страх, одна из самых мощных мотиваций; а также гормональный сдвиг, происходящий в организмах живых существ после катастрофических событий – эпидемий, землетрясений, войн. Они усиливают друг друга и оказывают на сознание очень мощное влияние. Биологическая программа активизируется и вызывает сильнейшую потребность в размножении. Поголовье растет, рождаемость увеличивается. Так природа старается компенсировать потери и восстановить численность популяции.

У животных через некоторое время биохимические изменения проходят, и все возвращается на круги своя. С людьми сложнее. Сознание «цепляет» и удерживает некоторые установки с огромной силой. Гормональный «допинг» неспособен создать устойчивую психологическую структуру, а сознание человека – еще как способно. Вот почему за период «повышения рождаемости» в психике целых поколений возникает и укореняется потребность иметь побольше детей – неважно, в браке или вне брака. С годами личная потребность трансформируется в материнскую заботу – так появляется неистовое желание подыскать пару для своего потомства, чтобы поскорее увидеть внуков. При поддержке (в основном моральной) со стороны государства соответствующий взгляд «прорастает» в сознании четкими установками: любой ценой найти себе брачного партнера и оставить потомство! При том, что государству нужны все новые и новые человеческие ресурсы, возникает замкнутая система: общественное мнение – индивидуальная установка – общественное мнение.

Разве вы и ваши дети родились лишь для того, чтобы стать галочкой в социальной анкете, миллионной долей процента в статистическом отчете? Нет, конечно же. Каждой личности необходимо иметь собственную систему ценностей, критерии отбора, образ успеха… Но в любом случае воспринимать себя как заведомого неудачника нельзя. Иначе мы строим между собой и успехом настоящую Китайскую стену. В результате, можно сказать, человек сам себя сажает в «психологическую тюрьму» и оставшиеся годы жизни смотрит на яркий, свободный, прекрасный мир через зарешеченное окошечко. Дескать, как там замечательно – но я–то здесь…

Психология человека амбивалентна: она легко маскирует ловушки под «свет в конце тоннеля», а выход – под непроходимую топь.

Есть также тюрьмы, возникшие в результате… неконтролируемой свободы. То есть, конечно, не из–за свободы как таковой, а из–за отсутствия четкой позиции – внутренней и внешней: хочу то–то и буду добиваться своего, ничего другого мне не предлагайте! Иной раз человек или сам не знает, чего хочет, или не представляет, как добиться желаемого, или не может устоять под натиском «мусома». Помните, у хоббитов так называлась «всякая вещь, которую девать было некуда, а выбросить жалко… Такого мусома в жилищах у них накапливалось изрядно, и многие подарки, переходившие из рук в руки, были того же свойства»[37]. Моральный «мусом» как раз и состоит по большей части из устаревших стереотипов, типизированных мнений, одряхлевших стандартов. Но не всегда «мусом» представляет собой сплошное пыльное старье. Некоторые писклявые звуки, изданные модой и принятые аудиторией близко к сердцу – это тоже «вещь, которую девать некуда, а выбросить жалко».

«Не нужны мне мама, ваши советы»

Обременительные черты «мусома» появились даже у такой соблазнительной сферы жизнедеятельности, как… секс. Именно по вине моды. На рубеже тысячелетий секс не просто освободился от многих запретов — он стал элементом престижа, и у него появились качественные характеристики. Сейчас нередко можно услышать: «Мне необходим хороший секс!» или «Это был некачественный секс!» Чтобы получить качественный секс, нужен не только образцово–показательный партнер, но и самой следует быть достойной хорошего секса. У секса появились «спортивные стороны». Подобные «нововведения» принципиально изменили отношение к сексу со стороны женского пола.

В традиционном обществе секс главным образом воспринимался и применялся как оружие, с помощью которого женщина берет в плен и удерживает выбранного ею мужчину. Кстати, многие «военные» игры по мере уменьшения кровожадности человечества перешли в категорию игр спортивных. Но секс – не биатлон, чтобы с той же легкостью переходить из категории «погранично–охранной» в категорию «спортивно–развлекательную». Слишком многое с ним связано – даже в нашу странную эпоху. Неудивительно, что женский пол растерялся. С одной стороны, что мешает женщинам по–прежнему вести себя согласно племенным заповедям амазонок, отлавливающих мужчин по мере надобности? Спортивно–сексуальные правила ничуть этой стратегии не мешают – наоборот, упрощают процедуру: победивший в честном соревновании в качестве приза получает соперника со всеми потрохами. С другой стороны, в отличие от амазонок, нормальные женщины испытывают потребность не только в физиологическом, но и в эмоциональном контакте с отловленным мужчиной. А способен ли «спортсмен–сексоголик» на эмоциональные проявления?

Рита второй год работала в фирме и считала себя вполне зрелой и опытной особой. Студенческие романчики остались позади, беготня по кафешкам и танцулькам утомляла, хотелось чего–то нового, более зрелого, основательного… Нет, замуж она пока не собиралась, вот только подобрать кавалера «по себе» было ничуть не легче, чем хорошего супруга и заботливого отца будущим детям. У Риты, на первый взгляд, было все для удачного выбора: красивая внешность, а также широкий круг знакомых, который без конца пополнялся – сотрудниками фирмы, посетителями официальных и неофициальных тусовок, друзьями приятелей и приятелями друзей. Она неплохо ориентировалась в этом «море лиц» и могла бы замечательно устроить свою личную жизнь, но… Риту мучило ощущение, что она, будто ночник в спальне, привлекает каких–то кровососущих насекомых, только в человеческом обличье – мускулистых типов с наглыми глазами и явным намерением «воспользоваться шансом», дяденек с разной толщины бумажниками и неприятной ухмылкой. А то и вовсе каких–то уродов, с первых минут знакомства намекающих на ожидающие Риту «незабываемые наслаждения». Такое отношение Риту совершенно не устраивало.

Однажды, в минуту жизни трудную, она разоткровенничалась со своей родственницей. Нина, работавшая не то психиатром, не то психоаналитиком, долго расспрашивала Риту о мелких скучных подробностях, на первый взгляд не имеющих никакого отношения к ситуации. Потом важно изрекла: «Ты неправильно себя ведешь с мужчинами! Надо знать, на что реагируем мы и на что – они. А ты, дорогая, ведешь себя чересчур вызывающе, активно демонстрируешь свое красивое тело, хорошенькое личико, вот и…» Дальше Рита даже не слушала. Опять эти нотации! Сама эта Нина красавицей и в юности не была, пылким темпераментом не обладала, да и карьеры выдающейся не сделала…В общем, брать с нее пример не хотелось, и консультация Рите скорее разозлила. Так все и шло «по накатанной», пока Риту не повысили. На новой должности на девушку свалилось много работы: пришлось разруливать дела, запущенные предшественником, налаживать бесперебойный ход процесса… На себя у Риты уже просто не хватало времени: ее привычная демонстративность сменилась деловитостью, чувство ответственности пригасило категоричность. Ей было не до привычных легкомысленных уловок – надо было беречь силы и думать, как ее будут воспринимать окружающие. Новая должность буквально «сожрала» имидж сексапилки–агрессорши. Забавно, но серьезные отношения с молодым человеком начались именно тогда, когда Рите стало «не до мужиков».

Будь Рита повнимательнее к советам «старорежимной Нины» – ей было бы проще решить свою проблему общения. Ведь проблема в том и состояла, что девушка не смогла себя, как сейчас говорят, «правильно позиционировать»: применяла хорошо освоенные методы «студенческого флирта», не понимая, что решает уже совершенно иные задачи. Для зрелых взаимоотношений требовался другой образ поведения, но Рита, свыкшись с безотказными сексуальными приемами, не задумывалась над их «ролевой ограниченностью». Психиатр по имени Нина, вероятно, не обладала эффектной внешностью и сексапилом, но дала бы родственнице полезный совет.

Надо четко знать свои потребности и строить свои контакты с окружающими соответственно этим потребностям, а не демонстрировать модное нынче высокое либидо всем подряд.

Ведь Риту спасла случайность: она бросила «студенческие фишки», потому что была слишком занята – и ее поведение стало более естественным и «человечным». Вот она и получила то, чего хотела, но чего сознательно не добивалась – внимания к себе как к личности. Спросите: почему прежние знакомые не видели в ней личность? Потому, что каждый современный человек предоставляет малознакомым людям в качестве своего «Я» не всю, как есть, подноготную, а целый набор масок и ролей. Вот Рита и выбрала, как ей казалось, наиболее привлекательную – маску сексуального объекта. И отношение к ней было соответственным, хотя девушке требовалось совсем другое. Сохранись этот статус кво на долгий срок – и Рита бы разочаровалась в мужчинах, присоединилась бы к обществу «сексисток–злопыхательниц», охотно обсуждала бы тему, к какому виду копытных относятся мужики, а ее эмоциональная жизнь так и осталась бы ущербной.

Но так уж устроен человек: он воспринимает и осмысливает только то, до чего созрел, то, что готов принять. Остальную информацию он усваивать не хочет – и отвергает, уничтожает, словно компьютер — зараженный файл. Это явление носит название «психической слепоты». К тому же женщина (в любом возрасте), как правило, спрашивает совета тогда, когда подсознательно решение уже принято. Ей нужно подтверждение ее выбора, а не чье–то мнение. Проблема усугубляется тем, что неверный личный выбор зачастую инсинуирован общественными стереотипами. В том числе и соревновательным отношением к интимной жизни.

Немало девушек озабочены тем, что искусно воплощают «сексуально–спортивные идеалы», жертвуя собой. Но как обстоят дела с «личной жизнью» привлекательных, умелых, сексапильных «рекордсменок»? Честно говоря, не намного лучше, чем у викторианских барышень. Раскованные, эмансипированные и сексуально подкованные девушки так же часто страдают от снижения либидо и даже от полного отсутствия оргазма. Все оттого, что им приходится действовать в том же духе, что и героиням сентиментального романа. А именно… подменять реальность иллюзорностью.

Если пуританские нравы не позволяли ни девушке, ни женщине демонстрировать свою сексуальность, то гиперсексуальная культура рубежа тысячелетий, наоборот, требует подобной демонстрации.

И в том, и в другом случае от женщины ждут спектакля по общепринятому сценарию: «Что вы себе позволяете!» или «Я вся такая неукротимая…» — каким бы ни был индивидуальный настрой «актрисы». Современные «исполнительницы модных сексуальных ролей» уделяют огромное внимание внешним эффектам: «Как я выгляжу? Что обо мне думают? Какое я произвожу впечатление? Достаточно незабываемое?» Оттого «суперлюбовницы» нередко вынуждены симулировать оргазм. Им кажется, что, согласно мужским стандартам, полноценная женщина обязана переживать «оргазмический фейерверк». Всякий раз. Во что бы то ни стало. И если ничего феерического на горизонте не видать, мужчина, по идее, непременно «делегирует ответственность» партнерше: «Это ее проблемы — она какая–то вялая, холодная, бестемпераментная». Чтобы доказать свою «полноценность», женщина старается продемонстрировать яркое, взрывное удовлетворение. Желание мужчины видеть мощную разрядку женщины давит на поведение партнерши и даже снижает ее реальные «шансы на оргазм»: она не в силах отвлечься ни на секунду и вообще чувствует себя связанной.

Нелегко приходится и мужчине, если он готов принять современное представление о сексе – демонстративный компонент, вызывая в его мозгу все те же вопросы насчет «незабываемого впечатления», нервирует и отвлекает от полового акта как такового. Притом, что равнодушное, потребительское отношение к партнерше может «дорогого стоить». Ведь для молодого человека репутация неопытного, грубого, эгоистичного любовника, неспособного удовлетворить женщину – самый черный из всех возможных пиаров. Репутация вчерашнего подростка, как правило, строится именно на его притягательности, «экстра–сексуальности» и на том самом «опыте», который помогает указанные качества развивать и демонстрировать. Остальные атрибуты «крутости» могут оказаться всего лишь средствами для достижения сексуального успеха. Причем нередко между сексуальным и социальным успехом ставится знак равенства.

С одной стороны, мужчины в юности действительно гиперсексуальны, с другой – секс является самым распространенным средством для повышения самооценки в молодежной среде. Позднее у большинства людей возникают другие, менее «биологические» способы поднять самоощущение, но в молодом возрасте и сознание, и организм сильнее подвержены инстинктивному, наследственному поведению.

Конкуренция в сексуальной сфере – своего рода «игры молодых», подготавливающие почву для «взрослой» конкуренции в сфере социальной.

Соревновательность в сексе – закон, безупречно действующий в дикой природе – в человеческом обществе работает с перебоями. Все потому, что животное ведет инстинкт, а человека – эмоции, что не одно и то же. Инстинкт не знает сомнений и не видит препятствий, а наша эмоциональная сфера основана на страхах и аффектах, зачастую измененных до неузнаваемости[38]. И потому конкуренция в интимных делах может вовсе отвратить от сексуальной сферы робких, замкнутых, не уверенных в себе людей – тех, кому особенно необходима любовь и вообще средство повысить свою самооценку. Но скажите: кто в юности не чувствовал себя замкнутым и неуверенным?

Когда возникло странное представление о сексе как о спортивном состязании, общество в первую очередь принялось сетовать на падение нравов, хотя главная проблема заключалась в другом: в коренном изменении восприятия сексуальной сферы. Из области наслаждений оно переместилось в область нагрузок. Ведь удовольствие от «испытания на прочность» невелико – примерно то же, что и при посещении тренажерного зала. Попахали, попотели и ушли с чувством глубокого… морального удовлетворения. Позабыв про удовлетворение сексуальное – какой секс в спортзале или на театральной сцене? Максимум, что здесь может быть, — это имитация сексуальных движений и реакций. И все – ради впечатления, произведенного на публику.

Взрослый человек понимает, что секс – та сфера жизни, в которой не стоит никому ничего доказывать.

Для молодежи секс – способ самоутверждения, личный компонент, превращенный в демонстративный.

Зрелая личность понимает, что и к себе, и к сексуальному партнеру надо относиться по–человечески: прощать ошибки и слабости, дарить внимание и ласку, и главное — не равнять индивидуальные особенности по «мировому стандарту» — два безупречно красивых человека любят друг друга на дизайнерских простынях. Тем более, что именно в сексе нет ничего стандартного, все глубоко личное. Поиск и выбор партнера, формирование индивидуальных сексуальных предпочтений и собственного варианта сексуального поведения – довольно сложная, но неизбежная сторона взросления. Конечно, в этой области сознательное и бессознательное, биологическое и социальное так переплетены между собой, что неспециалисту очень трудно разобраться в побуждениях, заставляющих человека совершать те или иные поступки. И зачастую – довольно глупые. Родители время от времени только диву даются: что это с моим сыном/дочкой происходит? С чего вдруг такое вызывающее/подавленное поведение? Неужели он так распущен/закомплексован? Не мы ли, родители, виноваты? Или это друзья его настроили? Может, лучше избавиться от друзей, они плохо на него влияют? Или, напротив, ему надо побольше общаться со сверстниками?

Спрашивается, чем родители могут помочь ребенку в решении его коммуникативных – и особенно, сексуальных — проблем? Ввести сексуальный ликбез с посещением лекций и семинаров? Поощрять сексуальные эксперименты молодежи? Или, наоборот, ограничить сексуальную свободу – по крайней мере настолько, чтобы не возникало никаких «олимпийских ассоциаций» и «спортивных соревнований» там, где не следовало бы? Или просто не обращать внимания – а там что вырастет, то вырастет? Никаких «панацей» в данном вопросе не существует. Все дети — разные, и родители – разные, и социальная среда везде особенная. Помочь в решении жизненно важных – да и неважных — задач могут: знание индивидуальных качеств – и своих, и своего ребенка – плюс здравый смысл в анализе сложившейся ситуации.

Залогом верного подхода станет избавление от стандартизированного восприятия.

Не переносите на свою семью выдуманных идей и правил, давно почивших в бозе или буквально вчера взлетевших на гребне моды.

И не пытайтесь представить себе «все самое ужасное», что может произойти с вашим подросшим ребенком вне семьи. Подобные мысли – ловушка. И для вас, и для вашего ребенка. Кошмарные картины, нарисованные встревоженным родительским воображением есть не что иное, как самооправдание для дальнейшего жесткого контроля. Никто не в состоянии развиваться как самостоятельная личность, оставаясь послушным малышом, непрерывно спрашивающим у старших: а это мне можно? А это? В конце концов, «взрослые» проблемы, стоящие перед вчерашним подростком, сложны, но разрешимы. Вы–то их решали? Почему бы и вашим детям в положенный срок не разобраться в себе и в жизни? И не думайте, что вашим детям приходится особенно туго, поскольку некая абстрактная «нравственность» все падает и падает куда–то в пропасть. Одни рамки разрушаются, другие возникают. Поэтому и социальное, и сексуальное поведение человека беспрестанно меняется. Так было всегда – и, по всей видимости, так всегда и будет.

Но, спросят родители, вокруг столько опасностей и соблазнов – как же нам не волноваться? Что же, волнуйтесь. Но не переносите этого чувства беспомощности, опасения, тревожности на своего ребенка. Он ведь тоже испытывает эти ощущения – причем намного острее, чем взрослые. Так что, если «приплюсовать» к его переживаниям ваши – легко получаем невроз и всякие другие негативные последствия. Для вас есть лишь одно средство снизить уровень тревожности. Необходимо изменить свое восприятие по отношению к ребенку, который уже не ребенок.

Невидимые миру тещины слезы

Анекдоты, юморески и интермедии про тещей, свекровей и прочих «благоприобретенных» родичей – целая сфера развлекательной индустрии. Сфера, построенная на невидимых миру слезах – причем обоюдных. Свекрови или теще, вероятно, и самой несладко приходится. Особенно если она все еще воспринимает свою «деточку» именно как деточку, а не как вполне половозрелую личность, имеющую право на личную половую жизнь. Вот и цепляется за все формальные поводы, позволяющие «отказать в сексуальной самоидентификации» человеку уже довольно взрослому (если не в психологическом, то в физиологическом плане). Как срабатывает этот механизм, «прячущий» от нашего сознания наши же подсознательные мотивации?

Оставив за кадром социальный аспект проблемы, остановимся на аспекте биологическом. У высших животных, которым свойственна забота о детенышах, выросшее потомство просто–напросто изгоняется и отправляется искать собственные охотничьи угодья и собственных сексуальных партнеров. А если подросшие детеныши остаются с родителями и получают место в стае, то все равно их интимная жизнь до поры до времени «под запретом»: ведь активно размножается, как правило, только доминантная пара, все прочие соблюдают целибат[39]. Это два основных способа решения проблемы сосуществования старших и младших поколений в дикой природе.

Словом, дикая природа опять–таки не в силах предложить никаких разумных форм погашения конфликта. Придется снова подключать сознание, а инстинктивную реакцию по мере возможности подавить. Как это сделать с минимальными энергетическими и эмоциональными затратами, но с максимальным психологическим эффектом? Главное условие – это осознанное поведение. Родителям приходится преодолевать не только свой собственный страх, но и недоверие со стороны подросших детей, сомневающихся в «широте взглядов», свойственных «предкам».

Если родителям не удается вести себя «по–человечески», а не в духе доминантной пары в дикой стае, то они обычно предпочитают манеру «демонстративного непонимания».

До поры до времени «детям» удается скрывать, чем они там, за закрытой дверью, занимаются со своими подружками/дружками. Родители вроде бы верят глупым отговоркам типа «музыку слушаем». И к тому же время от времени уезжают на уикенд. Так что «перерыв на секс» выкроить можно.

Но с возрастом скрываться становится все труднее. Особенно в тот период, когда романы перерастают в «пробные сожительства» и гражданские браки. Значит, родителям молодого человека надо быть готовым к тому, что однажды в доме появится некто (скорее всего, практически незнакомая личность), с кем придется считаться и общаться, как с новым родственником. Надо признать, к такому оказываются готовы немногие. И те, кому совершенно не по душе сам факт, что его «сопляк» уже живет сексуальной жизнью, чувствуют себя «в своем праве». Родители, планомерно выживающие из своего дома «сожителей» своего подросшего потомства, могут «с ходу» набросать целый список причин, согласно которым «эта особа/этот мерзавец» не пара их «кровиночке». Причем реальная причина, как правило, одна–единственная: страх потерять свое чадо, как только в его жизни появится любовная связь, достаточно прочная, чтобы задержаться на несколько лет. И не только единственный ребенок в семье становится жертвой подобного «родительского террора». И, кстати, сам террор может начаться не тогда, когда «эта зараза» переступает порог, а постепенно, исподволь.

Лика училась в академии физкультуры и подрабатывала на подтанцовках. Олег заканчивал аспирантуру на мехмате и подрабатывал в фирме. Познакомились они в клубе. Это была «любовь с первого взгляда». Вскоре молодые люди решили жить вместе… в доме родителей Олега. Семья у Олега была большая: родители, братья и сестра. Вначале Лику встретили вполне благосклонно. Правда со временем обнаружилось, что у «невестки» много недостатков – например, имеются свои интересы, она достаточно загружена на работе и в институте, устает не меньше Олега и потому в свое свободное время предпочитает отдыхать и развлекаться, а не сменять потенциальную свекровь, деловую женщину Галину Борисовну, у плиты или стиральной машины – тут, естественно, Лика стала ощущать свою второсортность на каждом шагу. Над ней издевались, если она чего–то не знала или не умела. Каждая ее ошибка вызывала волну пересудов и нотаций: велели купить еды и ждали, что Лика припрет на собственном горбу полтонны продуктов на семерых человек, а та принесла йогуров и пиццу; оставили ее квартиру убирать, она пропылесосила коврик и уселась перед телевизором; поехали всей семьей на дачу, где Лика даже не прикоснулась к мотыгам, тяпкам, ведрам и прочим «средствам активного отдыха» – ей, видите ли, приспичило прогуляться на речку!

Если Лика защищала свое право на полноценный отдых или ссылалась на дефицит времени, ей ставили в пример мать семейства, которая «успевает все». Попутно Лике объясняли, что «ногами махать» — не «головой думать», что она по сравнению с другими членами Олеговой семьи – безнадежный примитив, что ее «работа» не годится для умной, порядочной женщины и т.д. Было только непонятно, почему такой интеллектуал, как Олег, предпочитает знакомиться с девушками в клубах, а не в читальном зале Российской Государственной Библиотеки. В общем, всем Лика была нехороша. И у всех вызывала желание критиковать и иронизировать. Хотя вина Лики, при ближайшем рассмотрении, заключалась в том, что ей хотелось завести свою семью, а не обслуживать домочадцев Олега. Да и странно было бы ожидать иной реакции в подобной обстановке: ты соглашаешься жить с любимым мужчиной, а попадаешь в коммуну, где все и каждый норовит тебя «приспособить» к общественно–полезному труду в целях процветания домашнего хозяйства!

Лика не раз предлагала своему бойфренду переехать и жить отдельно, но Олег отказывался. Впрочем, он никогда не заступался за Лику перед своим семейством, да и жениться, и детей заводить не спешил. «Живем же, ну и хорошо, а свадьбы пусть папы–мамы устраивают», — объяснял Олег. Лике было тошно, противно, непонятно. Со временем Олега она разлюбила, но уйти от него почему–то боялась. Вроде получалось, что проиграла. И Лика тянула и тянула эту лямку год за годом, на что–то смутно надеясь. Так прошло без малого шесть лет. Потом события стали развиваться с быстротой молнии. Олег решил жениться. Но не на Лике, а на своей коллеге по фирме, женщине не такой молодой и не такой красивой, как его бывшая пассия. Лику Олег поставил перед фактом, она собрала вещи и вернулась к родителям. И постаралась забыть эту историю, вычеркнуть из своей биографии все шесть лет жизни с Олегом.

Мы познакомились с Ликой через год после этой истории. Мы, кстати, знали ее бывшую свекровь Галину Борисовну. Один из ее сыновей – брат Олега – все–таки женился и съехал. Но Олег и его сестра по–прежнему живут с мамой. Та самая «коллега» тоже недолго продержалась на роли «покладистой невестки». Олег теперь – главный добытчик в семье, и мама еще основательнее «бдит», чтобы на него не покушались особы женского пола. Случайные связи – пожалуйста, но все более ли менее постоянные подружки подвергаются остракизму. Олег пока терпит – видимо, и сам не ощущает потребности в браке. Когда мы рассказали Лике про Олега и его семью, «Ну, что ж!», — засмеялась она, — «Олег, видно, не скоро созреет как мужчина. Он еще мальчик – да, может, так мальчиком и останется. Знаешь, когда мы расстались, я была в шоке. А сейчас я понять не могу, зачем я жила с Олегом все это время, чего я за него цеплялась? Прямо наважденье какое–то. Хорошо, что это не продлилось лет десять или больше. Но нет худа без добра: теперь–то я знаю, чего в мужиках на дух не переношу».

С одной стороны, родителям требуется приложить немало усилий, чтобы осознать нехитрую истину: мой ребенок вырос и имеет право не только на личную, но и на сексуальную жизнь. С другой стороны, старшее поколение раздражают молодежные сексуальные установки на «сползание в брак» – лет пять проживут вместе, покупая совместно шкафы и столики, все семейные альбомы своими фотками заполонят, а потом – бац! «Мы решили разойтись – мы друг другу не подходим!» А были бы женаты – эти глупые капризы даже на горизонте не возникли бы! И с детьми бы столько не тянули, старшенький уже бы в детсад пошел! И первый взнос за квартиру отдали бы! Потерпели бы небось «несходство характеров»! И остались бы вместе как миленькие.

Такое видимое противоречие озадачивает: так родители готовы или не готовы принять брак или пробное сожительство своего изрядно подросшего «молокососа»? Им надо, чтобы эта «молодая семья» сохранилась или распалась? Начнем с того, что лучше бы «молодой семьи» вовсе не существовало. Так думают родители на первой стадии «перехода через Рубикон». В ход идут разные пояснения: еще рано вступать в брак, нет достойных кандидатов, нет условий для «пополнения семьи» и т.п. Бывает, что все упомянутое – справедливо и истинно. А бывает, что это – обыкновенные отговорки, прикрывающие совсем другое отношение. Многочисленные обещания «лечь между молодоженами в брачную ночь», которые нам доводилось слышать от матерей семейства (они обычно откровеннее и эмоциональнее отцов высказывают свое неприятие мысли, что ребенок вырос и может уйти из семьи) инсинуировались разными проблемами. Кто–то не желал осознавать собственный возраст, а взросление своего ребенка воспринимал как оскорбительный намек на приближающуюся старость. Кто–то понимал, какое огромное значение имеет для него присутствие ребенка рядом, под рукой и твердо знал: без этой «компании» жизнь опустеет и начнет разрушаться, словно заброшенный дом. Кто–то, не имея достаточно доходной работы, видел, что не проживет без «финансовых дотаций» со стороны прилично зарабатывающего отпрыска. Каждое из этих состояний требует индивидуального подхода, но у всех только один выход – расставание.

Попытки задержать ребенка в «подчиненном и подконтрольном положении» лишь усугубляет проблемы обеих сторон – и родителей, и детей.

Старшее поколение все глубже увязает в психологической зависимости от собственных детей, младшее теряет навыки и желание самостоятельного существования, обрекая себя на вечный «симбиоз» с родителями. Признаем, что психологическая гармония – прекрасная вещь. Но симбиоз – отнюдь не гармония, а взаимная зависимость. Бывает, родители с помощью шантажа и манипуляции все–таки заставляют ребенка «заботиться о престарелых маме и папе» — то есть принуждают их отказаться от личной жизни и десятилетиями служить «компаньонами» у собственных «предков». И наслаждаются этим статусом кво, стараясь не думать, что их дети, привыкшие к подобному «симбиозу», рано или поздно окажутся лицом к лицу с совершенно чужим миром, в совершенном одиночестве.

Представьте, с каким трудом маменькины сынки (или папенькины дочки) находят партнеров для совместной жизни, как часто отношения супругов рушатся из–за родительского вмешательства в дела молодой семьи. Ну, разумеется, не все родители мечтают о том, чтобы их дети остались одни и жили бы только папенькиными и маменькиными интересами. Все же в России престиж брака довольно высок. И многие подросшие дети слышат: «Жениться/замуж бы тебе!» – и слышат чаще, чем смог бы вынести сам всесовершенный Будда. А когда они так–таки доставляют близким это удовольствие, почему–то до развода их доводят те же близкие. Как это получается? Ведь, казалось бы, ничто не предвещало!

Все начинается с момента, когда первый рубеж — рубеж нежелания отпускать «ребенка» в брачную жизнь — преодолен. Тогда наступает очередь рубежа второго – рубежа «добрых советов»: родители ведут «проверочный рейд», направленный на всемерное укрепление молодой семьи. Вроде бы все хорошо, хотя на деле не все обстоит так мило и славно, как кажется… Дело в том, как укреплять брак, на каком основании строить это здание. Некоторые «фундаменты» в наши дни абсолютно непригодны для «семейного строительства». И в первую очередь – тоталитарный подход к совместному проживанию, ведению хозяйства и, главное, к психологическим контактам.

Психологи давно установили: молодые супруги инстинктивно пытаются строить семью согласно «родительскому» образцу – даже если способы решения конфликтов в родной семье их ни капельки не устраивали. И даже не желая сознательно повторять схему взаимоотношений мамы с папой, дедушки с бабушкой, тети с дядей, представители младшего поколения все–таки выбирают партнеров с тем же набором душевных свойств. Причем делают это подсознательно, хотя после могут и раскаяться. Срабатывает рефлекс, который в природе называется «импринтинг»: увидел и пошел следом. Казалось бы — ну и что? Что в этом плохого? Да ведь партнерский брак в России находится в стадии формирования, он пока еще очень редкое явление. А вот привычная система семейных отношений – та самая, которую большинство россиян наблюдало в молодые годы — она, как правило, бывает похожа на диктатуру пролетариата и методы революционного террора: оппортунистам – бой! Все члены семьи «встраиваются» в семейную иерархию, которую время от времени сотрясают перевороты и гражданские войны. Кажется, этот опыт непродуктивен и вдобавок устарел изрядно. Но мы по–прежнему сталкиваемся с ним как с наиболее распространенной системой «семейного правления».

Надо отдать должное отечественной идеологии – она не поспевает ни за реальностью, ни за наукой, ни за экономикой. Оттого и проповедует ценности патриархально–тоталитарного устройства семьи, которое скончалось от старческой атрофии всех систем жизнеобеспечения по крайней мере в пятидесятые годы прошлого века. Психологи и социологи уже несколько десятилетий пишут об изменениях в самом «фундаменте» семейной жизни: «По мере того как некоторые старые социально–экономические функции семьи отмирают или приобретают подчиненное значение, происходит психологизация и интимизация семейных отношений, все большая ценность придается психологической близости, интимности между членами семьи…»[40]. Такой подход к браку, с одной стороны, бойко воспевается как «проявление истинного чувства», с другой – столь же бойко осуждается, как «легкомысленное отношение к священным узам».

Любой психолог сразу вам скажет – либо искренность чувства, либо священность уз. Ритуализация вытесняет личное отношение – и наоборот.

Статистика разводов, сколь это ни пугает наших чувствительных традиционалистов–романтиков, растет «параллельно повышению индивидуальной избирательности брака». Все потому, что «брак по свободному выбору, который обычно символизируется как основанный на любви, более интимен, но одновременно более хрупок, чем традиционный. Отсюда – увеличение количества разводов»[41].

И вот, дабы избежать каких–либо «встрясок» в «семейной иерархии», родители пытаются вложить в сознание ребенка представление о «стабильной семье», основанной в большей степени на четкой координации ролей, обязанностей и ритуалов, нежели на психологизации и интимизации взаимоотношений. Такой подход избавляет семейные – и не только брачные — связи от «хрупкости» и «проклятых вопросов» типа «Что я здесь делаю?», а заодно и от свободы выбора. Естественно, менталитет современной молодежи не готов к подобной «дисциплине». Вот и бегут от друг от друга супруги, замученные «объемом работ», бездушностью обрядов и «священностью уз» в целом.

И вдобавок жертва гиперопеки страдает не только из–за семейных проблем. Неумение сделать самостоятельный выбор, сформировать независимый взгляд на вещи, настоять на своем мнении – куда более серьезный недостаток, нежели отсутствие четкого представления о том, как гладятся рубашки и готовится борщ. Бытовые навыки можно освоить или заменить услугами по найму. А вот неспособность принять решение заменить ничем нельзя. Для молодого человека оно опасно во всех сферах. И если родители не сумеют грамотно расширить область самостоятельных действий своего ребенка, а, наоборот, все ограничивают и ограничивают ее, то понравится ли им роль «симбионта»? И как они отнесутся к жестоким и грубым «рывкам» (вчерашние подростки, как правило, бывают крайне неделикатны в своих попытках освободиться) молодежи, стремящейся к самореализации и самостоятельности?

До сих пор мы писали о вчерашних подростках, как о детях, видящих мир так, как это свойственно детскому возрасту. Действительно, многие реакции двадцатилетних и даже двадцатипятилетних напоминают поведение тинейджера – в том числе и в такой «взрослой» сфере, как секс. Но по большей части бывший тинейджер и думает, и поступает как взрослый. Для некоторых родителей это «открытие» является открытием лишь в той мере, в которой оно дает начало для самой жестокой конкуренции – для той, которая «ставит на старт» близких людей.

Глава 3

Жизнь под микроскопом

Мы судим о себе по тому, чего мы способны добиться; другие сулят о нас по тому, чего мы добились. Генри Лонгфелло

Генри Лонгфелло

Конкуренция самооценок

Признаем: нас, представителей старшего поколения, невыносимо раздражает сама необходимость уступать молодым повсеместно – от семейного круга до профессиональных высот. Мы должны деликатно относиться к их ценностям и авторитетам, а разве они щадят наши авторитеты и ценности? Они разве деликатничают с нами, когда вынуждают с ними конкурировать? Они учитывают наши проблемы в условиях экономической нестабильности — сейчас, когда наличие фиксированного оклада и приличной работы есть первейшее условие нашего выживания? Попробуйте в наше время сообщить нанимателю, что вам «слегка за сорок»! Реакция такая, будто там услышали «слегка за сто». Опытные, знающие профессионалы могут удержаться на своем месте, только вцепившись мертвой хваткой. Отпустил – пиши пропало. На твое место посадят мальчишку, прошедшего курсы какого–нибудь нейролингвистического программирования и ориентирующего моделирования, но притом неспособного отличить хорошего работника от вдохновенного враля.

Как будто молодость – само по себе уж такое достоинство, что им легко можно заменить профессионализм! А эта понимающе–наглая ухмылочка на лице молокососа, подсидевшего тебя на глазах у всего коллектива: вы, старичье, такой отстой, ваще! Поневоле войдешь в состояние из фильма «Старики–разбойники» и спланируешь опасную аферу и страшную месть – все ради поддержания и продления своей безвременно угасающей карьеры. Хотя подобные интриги тем и опасны, что нередко выводят на чистую воду не столько «объект», сколько «субъект» мести.

Если человек начинает нервничать, суетиться и злобиться от нападок младшего поколения – значит, он и сам не уверен в собственном «праве» на то самое «занимание кресла» и продолжение карьеры. А попробуй не занервничай – под таким–то прессингом! Особенно тяжело приходится тем, кто действительно любит свою работу, а не просто «дежурит» с девяти до пяти. Они–то и приносят свои стрессы с рабочего места прямиком в личную жизнь. И обрушиваются на собственных детей так, словно видят в них ту самую «вражину», узурпатора бесценной трудовой ставки. Это, согласитесь, не улучшает обстановку в семье и укрепляет взаимопонимание между поколениями. И не стоит пенять на финансовый аспект и на инстинкт самосохранения. Они, конечно, играют немалую роль, но не они одни.

Социальная конкуренция шире, чем примитивное выживание.

Неудивительно, что аналогичные проблемы грозят и представителям «противоположного полюса», чье место, казалось бы, занять попросту невозможно – то есть знаменитостям, создавшим собственную «нишу». Их тоже вытесняют молодые – весьма почтительно, с поклонами и реверансами, но вытесняют. Так что в классе успешных, состоятельных, известных людей – те же погремушки. Пусть знаменитостей несколько меньше, нежели рядового работника, тревожит финансовый аспект. Зато опасный «серфинг» на волне успеха и сам по себе вызывает целый букет неврозов, и, разумеется, отражается на взаимоотношениях с детьми. Несмотря на кажущуюся «беспроблемность» образа жизни обеспеченных и успешных людей, их преследуют специфические неприятности, о которых с охотой пишут все – журналисты, беллетристы, поэты, психологи, историки… Повторять за ними, пожалуй, нет нужды. Обратимся именно к проблеме социальной конкуренции с собственным ребенком.

Всем известен тот факт, что еще в школьные годы дети успешных родителей (не говоря уже о детях знаменитостей) отчетливо понимают: для них самореализация представляет большую проблему. С одной стороны, связи и знакомства родителей обеспечат учебу и карьеру где угодно. С другой стороны, отпрыск известного человека всеми воспринимается в лучшем случае как продолжатель, бледная копия своего замечательного родителя, а в худшем – как представитель «золотой молодежи», широко гуляющий на деньги отца и матери. Индивидуальность ребенка подвергается небывало жесткой оценке: ну–ка, ты гений или не гений? Чтобы заткнуть рты и добиться уважения, изволь уже в детстве доказать: ты сын/дочь своих родителей, а значит, ты их догонишь и перегонишь! В подобной обстановке подросток практически не имеет шанса на «личные перспективы», зато у него есть шанс получить стойкий страх перед жизнью – ну и, опять–таки, заработать букетик нервных хворей.

«Золотая молодежь», вероятно, оттого так и буйствует, что ее представителям сложнее отыскать себя в «завалах лжи» – следовательно, взрослеть ей тоже сложнее. «Инфанты», на которых молва старается возложить чрезмерную ответственно – в частности, «перекрыть» достижения своих прославленных родных – пытаются «отбиться» от всяческих навязанных им обязанностей и от всяческих подаренных им перспектив. Как если бы муравей из басни внезапно бросил бы свои неисполненные повинности, неучтенные запасы, неоконченные проповеди — и заскакал вместе со стрекозой в легкомысленной мазурке. Или хип–хопе. А потом поехал бы с ней на вечеринку, где напился и нанюхался до улета Валькирии. И в муравейник бы уже не вернулся, а стал джазменом в кабачке «Энтомо–хаус». Да, басни с моралью из этого уже не сделаешь. И потому, вероятно, любителям басен и моралей такой исход событий глубоко несимпатичен.

Некоторые дети знаменитостей храбрятся, стараясь повысить самооценку за счет понижения значимости родительских достижений. Другие впадают в депрессию, теряют надежду когда–нибудь сделать себе имя без присказки «это сын/дочь того самого». Третьи берут себе новое имя или новую профессию, чтобы не соперничать с собственным родителем. Четвертые… вот о четвертом варианте стоит поговорить особо. Когда ребенок сопротивляется натиску публики, это означает, что он отстаивает собственную личность и, возможно, не даст себя поглотить. А вот когда он покоряется всему, что с ним происходит – уже неважно, стрекоза он или муравей. «Плывя по течению», он рискует утонуть. И утопит его… родная семья.

Воспринимая своего отпрыска как часть себя, родители используют его именно как часть своего «Я»: решают свои задачи, занимаются своими делами, вдохновляются своими интересами и т.п. А ребенок должен во всем уподобиться папе/маме – и предоставить свою жизнь в полное распоряжение родни. Незачем повторять, что это вредит как развитию индивидуальности, так и самоощущению индивида.

Прежде чем решать за своего ребенка, следует предоставить решать ему.

И конечно же, в качестве оправдания авторитарного обращения выступают все те же финансовые соображения: если ты станешь искать работу самостоятельно, да к тому же по собственному вкусу, да с твоей–то наивностью — вообще неизвестно, что из этого выйдет. Ну и когда ты, спрашивается, встанешь на ноги? Давай я подыщу тебе место в моей компании (проекте, театре, институте) – пойдешь по моим стопам, мои люди тебе помогут, по крайней мере советом. Хотя далеко не все совпадают с папой/мамой в интересах и амбициях вплоть до мелких деталей. А если у ребенка оказываются собственные интересы, амбиции или хотя бы деловые стратегии, то между старшими и младшими неизбежно начинается обоюдное соревнование: взрослых детей с родителями, родителей со взрослыми детьми. У тебя идея насчет оптимизации производства? Зачем менять то, что и так работает неплохо? Хочешь сыграть эту роль? А не рано тебе? На вот мои исследования семьдесят… неважно какого года, защитись по ним. Не интересно? Ничего, ради научной степени надо потерпеть. После станет получше. И так – шаг за шагом – успешный и любящий родитель превращает своего ребенка… в марионетку.

К чему еще приведет вас «марафон успеха»? Ведь и в обычной семье родители нередко «всуе» поминают свои успехи: вот, я в твои годы уже то–то и се–то, а ты… И приукрашивают тоже нередко. Хочется получше выглядеть перед младшим поколением. Похвастаться хочется. И вообще самооценку, упавшую в результате каких–нибудь объективных событий, поднять до приемлемого уровня с помощью субъективного освещения «этапов большого пути»: я шел по жизни с высокой поднятой головой, полной великих идей! А если и упал когда, то лишь потому, что меня уронили! Из зависти!

Самооценку можно поднять разными способами, но самый распространенный – это имитация успеха перед теми, кому информация о реальном положении дел недоступна.

То есть, говоря попросту, выпендреж перед домашними. Правда, чем домашние старше, тем их труднее провести. А вот младшее поколение словно создано (по мнению старшего поколения) для того, чтобы предки (в прямом и переносном смысле) напевали им в уши героические саги о славных делах и светлых путях. Неудивительно, что многие «предки» этим пользуются и таким образом нейтрализуют болезненные воспоминания о жизненных неудачах, упущенных шансах и нереализованных амбициях. Довольно тривиальная стратегия, которая, как ни странно, дает весьма странный эффект: подросшее чадо безразлично кивает и замыкается. Или даже произносит нечто нелицеприятное в том духе, что, мол, слышу–слышу, не зуди.

Под железной пятой социальной конкуренции человек меняется. Американский бизнесмен Дэвид Сарнофф считал, что «конкуренция обеспечивает наилучшее качество продуктов и развивает наихудшие качества людей». Да к тому же конкуренция заставляет нас почувствовать себя комбатантами[42]. Нас со всех сторон бомбардируют требованиями и указаниями. Мы иной раз и сами не различаем, какие требования предъявляются в качестве индивидуальных, а какие – в качестве «эпохальных». Комплекс неполноценности мешает. «Перегибы» в сфере кадровой политики в переломную эпоху всегда примерно одинаковы: «старые кадры» пытаются отправить в отставку и заменить кадрами помоложе. Потому что все недостатки ушедшей системы ассоциируются со старшим поколением. Как будто все, кому сейчас за сорок, чего–то там не досмотрели, не доделали, не уберегли. Ложное представление, но изжить его трудно. Именно в силу стереотипного мышления, куда как сильно действующего на дилетанта. Легко возлагать свои надежды или обрушивать свой гнев на «абстрактного врага»: поэтому публичное мнение, которое, собственно, и является «продукцией» сообщества дилетантов, хвалит или обвиняет целую социальную категорию. Но проблемы–то возникают у ее представителей по отдельности!

Вот почему психологические игры, направленные на замену личного общения «обобщенным суррогатом» и обращенные не к личности, а к социальной группе в целом, воспринимаются людьми как претензии, направленные в адрес каждого из них. Оправдываться надоело. Возражать бесполезно. Да еще изволь быть вежливым, если автор претензий – посторонний человек. А если не посторонний? Если это ваш ближайший родственник – просто ближе некуда? Когда наше собственное чадо впадает в «критиканский раж», трудно удержаться от «симметричного ответа». Критика со стороны повзрослевших, но еще не вполне самореализовавшихся детей вызывает родительское раздражение, и в разговорах все чаще возникает стандартная формула «психических атак» со стороны уязвленных папы и мамы: если ты уже стал взрослым, то давай, доказывай. Естественно, требования, предъявляемые ребенку, завышены – как, впрочем, любые требования, созданные в состоянии раздражения. Но в данном случае действует и свойственная родителям идеализация любимого чада: дальнейшая жизнь его видится дорогой в гору.

Теперь, когда переходный возраст позади, перед вчерашним подростком открывается, выражаясь патетически, стезя, следуя по которой, он обязан брать планку за планкой — одну выше другой, без сбоев и перерывов. Если происходит заминка, то в неудачах обвиняют самого ребенка. Ему последовательно и обоснованно припоминают его вечную расхлябанность, отсутствие творческого подхода, недостаточную усидчивость, неумение концентрироваться и прочие пороки, пятнавшие его биографию в школьные годы. Заодно выдаются на–гора нелицеприятные прогнозы относительно будущего, которое, при таких–то недостатках, выглядит довольно мрачно. В общем, это похоже на финальную сцену боевика, когда все плохо и только чудо может помочь недотепе с пулеметом, в котором, конечно же, кончились патроны! Впрочем, у критикуемого совсем другие ассоциации. Он вовсе не ощущает себя «крепким орешком», способным спасти мир в последние пять секунд перед взрывом.

Как общаться со своим взрослым ребенком, балансируя на грани стимуляции его честолюбия и доверительных отношений, как уберечь взаимоотношения от «гонки вооружений» и «холодной войны»? И стоит ли добиваться пирровой победы над собственным ребенком, развивая в себе и в нем наихудшие качества? Да к тому же не имея в этом никакой личной заинтересованности?

Общество заставляет нас охранять свою самооценку методами жестокой конкуренции с каждым соперником – в том числе и с тем, кто лишь кажется соперником.

А дети, с их несносным негативизмом, легко подпадают под формальное определение «опасного конкурента». В принципе, нужно быть терпимым и снисходительным, но для этого требуется иметь столько положительных качеств, что, право слово, впору обзавестись парой белоснежных крылышек и чудным золотым нимбом.

Идеология, с одной стороны, априори награждает пап и мам всем необходимым «ангельским позитивом»: дескать, родители – это святое. То есть святые. Они никогда не ошибаются, не хотят своим детям плохого, не мешают детям жить, не теряют в них веру – ни–ког–да! А с другой стороны, разве человек, став родителем, утрачивает свою естественную природу? С чего бы вдруг? И, соответственно, фрейдизм «уравновешивает» идеологическое прекраснодушие всякими ужасами: комплексами Федры и Гризельды, в частности. Сексуальная тяга со стороны матери/отца к собственному сыну/дочери в рамках культурного запрета на инцест заменяется жестким, а точнее, садистским контролем поведения, главным образом брачного и сексуального. Для неспециалиста звучит непереносимо. Для специалиста – тривиально.

Но и за пределами сексуальной сферы садистские тенденции, как известно, не исчезают, а лишь сублимируются. Поэтому нередки случаи, когда родные люди азартно мучают друг друга, причем без видимых причин. Вам никогда не доводилось завидовать близким? По–родственному – горячо, втайне, недостойно? А заодно бояться за себя – и вполне обоснованно: ведь проблемы вашего ребенка – это непременно и ваши проблема? К кому, как не к вам он обратится за поддержкой? Кому станет плакаться в жилетку? Кто, не дай бог, должен будет «реанимировать» это бестолковое созданье? Пусть уж лучше у него «все получится».

Притом, что культ успешности – отнюдь не индивидуальное «приобретение» опрометчивых родителей, а, скорее, результат влияния социальных установок на дезадаптированное сознание. В состоянии повышенной тревожности человек восприимчив и внушаем. Он буквально улавливает идеи, которые носятся в воздухе, притом, что в воздухе носится все исключительно легковесное, болезнетворное и отнюдь не полезное. Суеверия, например. В частности, отношение русского человека к неудачам происходит целиком от суеверий. И довольно древних, принятых в язычестве, в первобытных культурах и сохранившееся до наших дней у индейцев. Согласно этим представлениям, неудачник — больное, преследуемое высшими силами существо. Его неудачи – гнев духов, они в любой момент могут перейти на окружающих. В своем обращении с теми, кто переживает черную полосу в жизни, мы так же прямолинейны и некорректны, как и дети прерий.

Разве не пестрят журналы предложениями снять «венец безбрачия», порчу, сглаз и все в этом духе? Мы усмехаемся: «Шарлатаны!», а сами подкармливаем госпожу Неудачу своим фатализмом. Людям хочется верить в возможность «идеальной биографии», которая бы выгодно отличалась от всех этих ужасных «не встретил взаимопонимания, не нашел отклика, не добыл спонсора, не воплотил в жизнь, отчего и умер в нищете, забытый современниками». Нет, конечно, такого темного ужаса никакому гению не пожелаешь, и уж тем более своему родному гению. Вот мы и ищем того «волшебного помощника», о котором с позиций психологии ничего особенно позитивного не скажешь – так, плацебо. Хорошо уже, если помогает настроиться и сконцентрироваться. В конце концов, не помешает перед экзаменом пойти на заветную станцию метро «Площадь Революции» и схватить за нос изваяние пограничной собаки, как делает не одно поколение студентов Политеха.

В своем желании поймать за хвост синюю птицу счастья взрослые и дети зачастую ведут себя одинаково. Хотя существуют и различия. Взрослые отдают себе отчет, что такое неудача – и даже преувеличивают ее значение. Воображают себе всякие ужасы и необратимые последствия. Молодежь, наоборот, преувеличивает ценность удачи. Вроде как возьмешь эту вершину – и все! Кайфуй себе всю оставшуюся жизнь, всю рутинную работу за тебя сделают. Ты же победитель! Гений! Чемпион! Серые будни – не для тебя! Поэтому даже «покорителя Эвереста» может постигнуть разочарование. И победа оборачивается новой чередой проблем и трудовых подвигов.

Еще одна оборотная сторона удачи – многотысячная армия тех, кому не повезло, не подфартило, не обломилось – младшему поколению до поры до времени не видна. Впрочем, обнаружив эту неприятную «деталь» или даже присоединившись к этой «армии», молодые не унывают — берутся за что подвернется, высматривают, что в руки плывет, ищут, где ловится… Бывает, в процессе поиска приходится жертвовать всякими обременительными вещами – например, дипломами об окончании высших научных заведений. Бизнес, в частности, мало интересуется «корочками». Родителей это пугает. Ведь какие–то двадцать–тридцать лет назад именно диплом пролагал дорогу в жизнь! После окончания вуза и распределения в НИИ или в другую какую контору начинался многотрудный и многолетний период восхождения из кабинета в кабинет – от лаборанта к мэнээсу, от мэнээса к сэнээсу (старшему научному сотруднику, если кто подзабыл эту аббревиатуру). И далее, насколько возможно, планомерно увеличивая свой доход на… Нет, не будем о грустном.

Сегодня молодежь не желает расти по тридцать лет в одном и том же конторском горшке, будто пыльный кактус. Подобная стабильность кажется им рутиной – и зачастую вполне заслуженно. А родители, в свою очередь, думают, что мобильность, совершенно необходимая для современной жизни, и потому весьма распространенная в молодежной среде – не что иное, как легкомысленное, поверхностное отношение к жизни. Да и психологов перемены застали врасплох. Ведь они тоже люди и, следовательно, подвержены массовым настроениям. Поэтому мы нередко требуем взаимоисключающих вещей: например, чтобы ребенок относился к действительности, как взрослый, то есть с нашей точки зрения, но в то же время хорошо ориентировался в современных реалиях – так, как нам и не снилось; или чтобы он был послушен и мягок, а также удобен в обращении, но обладал изрядной «пробивной силой», а заодно крепкой броней, защищающей от психотравм; или пусть получит все причитающиеся дипломы, но быстро–быстро сделает карьеру – и лучше в бизнесе, а не в заштатном научно–исследовательском институте, который вот–вот закроют…

Почему стремление воплотить свою мечту в жизни нередко оборачивается крахом? Во многом из–за завышенных требований, которые предъявляются всему подряд – оболочке, упаковке, наполнению, содержанию, функциональности, внутреннему, внешнему, а также соседнему и близлежащему.

Завышенные или необоснованные требования неизбежно рождают то самое непереносимое психологическое бунтарство или заставляют ребенка замкнуться в себе.

И он впадает в депрессию, боится действовать, ждет осуждения и не доверяет даже самым близким людям. Все было бы иначе, если бы мы распространили действие «всемирных законов» – экономических, социальных, психологических – и на него. Нет, «издалека» мы все понимаем: некоторых «затемнений» по ходу жизни избежать невозможно, даже так называемым «мажорам». Но в отношении нашего ребенка это правило действовать не должно! У него все будет отлично – причем сразу! На ста–арт! Внима–ание! Ма–а–а–арш!!! И бежим рядом с секундомером, в надежде потешить свое честолюбие.

А между тем периоды выхода молодого человека «в большую жизнь» весьма богаты черными полосами. Проблемы с самореализацией бывают у всех, достичь успеха «с полпинка» нереально. И не стоит верить в щебетание иллюстрированных журналов: в номере не хватит места даже для одного интервью, если печатать описание мытарств звезды, дававшей интервью, целиком и полностью. К тому же сегодня не принято «грузить» публику своими бедами. О бедах, в крайнем случае, можно упомянуть в мемуарах. Если, конечно, это не противоречит имиджу. В современном мире имидж «золотого мальчика/девочки» куда популярнее имиджа «рабочей лошадки», «ездовой собаки» и прочих полезных животных. В общем, в дискуссии стрекозы и муравья победила красота и ветреность. К тому же стрекоза к зиме укатила на Канары заниматься серфингом и дайвингом, а муравей остался бороться циклонами–антациклонами, и в марте его муравейник был сметен весенним паводком.

Людям хочется верить не в муравья, а в стрекозу, в то, что она обретет стабильность в песне и танце, а не в строительстве и пахоте. К сожалению, даже песня и танец оборачиваются пахотой, едва ими начинают заниматься профессионально. Вообще, профессиональная деятельность непохожа на строчку из цыганского романса «Мне мгновение наслаждения – остальное трын–трава!» — за «трын–траву» карьера мстит безжалостно. И надо быть готовым к неудачам, тем более если ты – начинающий специалист.

А между тем «проколовшийся» нередко ощущает себя прокаженным. Вместо поддержки от родных он видит одни упреки. И не знает, что упреки, собственно, исходят не от любящих мамы и папы, а от совершенно посторонних личностей – от журналистов, создавших «стандарт мажора», от соседки, навеявшей «светлый образ крошки Эйнштейна»… Кто такой «крошка Эйнштейн»? Ее отпрыск, который всегда учился на одни пятерки — хотя и наделен креативным мышлением, мамочку слушал беспрекословно – и тем не менее обладал твердым характером, поступил в элитарный вуз – но после вуза тут же нашел денежную работу… Рядом с вами обязательно найдутся чьи–то родители, которые взахлеб рассказывают о своих прекрасных детях. И некому сказать родителям мнимого «прокаженного»: не верьте. Не бывает таких противоречивых Эйнштейнов. И врет соседка, и врут журналисты. Зачем? Чтобы было увлекательно. Чтобы раскрасить совершенно будничную жизнь яркими цветами.

Журнальный глянец в обыденной жизни

Когда речь заходит о мечтах, все сказанное вроде бы относится к молодым. Взрослые, по идее, опытнее, серьезнее, сдержаннее – и даже в своих мечтах. А все потому, что научены соотносить упоительные фантазии с жестокой реальностью. Им – если они и в самом деле взрослые – отчетливо видны препятствия, последствия, непредвиденные обстоятельства… Впрочем, многие из нас и в зрелые годы любят сладкое до дрожи и потребляют его до изнеможения, до одышки, не страшась крадущегося в ночи кариеса, равно как и жировых отложений, пришедших, чтоб навеки поселиться. Зависимость от сладкого – в буквальном и переносном смысле — новая, небывалая доселе болезнь. Чума третьего тысячелетия. Ну, о буквальном пристрастии к сладкому пусть диетологи пишут, а вот пристрастие к «сладким грезам» представляет для нас непосредственный интерес. Поговорим о высоком – об искусстве. А именно о массовом искусстве.

Социолог А.Мендра так описывает роль современного массового искусства: «В индустриальных обществах картинки, созданные средствами массовой информации, позволяют индивидам занять определенное место в обществе и соответственно вести себя: нормы связаны здесь со стереотипами. То, как надо себя вести, диктуют, например, кинофильмы или женские журналы, и каждый может выбрать себе эталон героя… Со своей стороны, манипуляторы символами стараются использовать в фильмах и журналах людей повседневной жизни… Этот механизм подкрепления социальной реальности картинками очень существенен»[43]. Искусство манипулирует нами, заставляя выбирать себе героя «из картинок», а потом, как иронизировал Станислав Ежи Лец, быть «всегда лишь эпигоном героев собственных фантазий». Есть, правда, надежда, что к тому моменту формирования личности, который можно назвать ключевым, – к моменту сложения индивидуальной иерархии ценностей – человек научится различать необходимое лично ему и воображаемое необходимое, навеянное масс–медиа. В противном случае он обречен всю жизнь обходиться стандартным вариантом – неким «суррогатным счастьем», далеким от его реальных потребностей. Многие так и живут – не зная собственных целей.

Готовность трудиться и рисковать ради суррогатов неразрывно связана со «сверхценностью счастья». О его могуществе мы слышим с детства, а его образ впитываем всю жизнь. В общем, масс–медиа удается изрядно поработать над сознанием каждого из нас. Уже в юные годы мы сгораем от желания привнести в наше пресное (как считает любой подросток, будь он хоть наследник престола Монако) существование хоть немного «сахарной глазури», сваренной по рецепту СМИ. Просто чтобы украсить доставшийся на нашу долю непрезентабельный каравай. Вот почему в каждой судьбе наличествует хоть одна попытка вписать свою жизнь в форму современных технологий. Кто–то участвует в конкурсах юных дарований — «Звезди!», «Таланты–фабриканты» или что–то в этом роде, некоторые просиживают штаны в библиотеке, готовясь к олимпиадам для умников, а совсем уж чувствительные натуры пишут юношески (девически) страстные стихи, сильно напоминающие коктейль из Цветаевой и Асадова. За то время, пока мы дорастем до своего собственного стиля, до зрелой манеры самовыражения, любому из нас приходится пройти через стадию подражательности – это своеобразные «игры детенышей», подготовка к взрослой жизни.

Но, как мы уже писали, бывает и так, что человеку до седых волос не удается повзрослеть. Он и в старости остается деткой–конфеткой. Инфантильное сознание – в некотором роде бегство от рутины будней, от самостоятельного выбора, от ответственности за действия и намерения. У подобного образа поведения есть и плохие, и хорошие стороны – как и у всего сущего.

К сожалению, не всегда мы выбираем, кому завидовать или на кого походить. Чаще выбирают за нас. Сегодня «общепризнанных идеалов» пруд пруди. Политики, звезды шоу–бизнеса, великие люди эпохи глядят на нас с обложек, сияя добрыми призывными улыбками. И так же радостно смотрят на нас их жены, тещи, дети и собаки. Все поголовно счастливы. И это глянцевое счастье в личной жизни является наградой за большую созидательную деятельность на благо общества. Мы рассматриваем знакомые подретушированные лица, изнывая от желания уподобиться избранным, любимцам и баловням судьбы. Мелованные страницы раскрываются, словно двери рая.

Идея «глянцевого счастья» базируется не столько на традиции, сколько, в первую очередь, на моде.

Глянец имеет самые жесткие принципы и рамки. Его основная стратегия называется «перфекционизм»: якобы для лучшей жизни отбирают только самых потрясающих, но из числа избранников в Эдем попадают лишь те, кому вдобавок умопомрачительно повезло. Ибо за порогом земного рая избранников ждет блаженство неописуемое (хотя и неоднократно описанное). Пресловутое райское блаженство средства массовой информации демонстрируют в гипертрофированных пропорциях: в статьях и передачах о жизни звезд гораздо больше упоминаний про «полную гармонию», нежели способен переварить обычный желудок земного человека. При такой дозе гармонии не только йог, но и любой атеист способен навеки погрузиться в нирвану. А вот проблемы знаменитостей пресса показывает через перевернутый бинокль. Всякие мелочи вроде клептомании, суицидомании, алкогольной зависимости, боязни черных кошек, тринадцатого числа, папарацци и критических отзывов представляются крохотными, незначащими деталями. Хотя спросите любого «любимца муз и Аполлона», он объяснит, сколько крови ему попортил путь к вершине Олимпа.

Глянец статей и передач изрядно лакирует картину звездных сфер, в которых легко и свободно парят светила, а любые трудности носят временный и легко преодолимый характер. СМИ с непостижимой простотой соединяют в каждом таком «нерукотворном образце» взаимоисключающие достоинства: идолам одновременно присущи душевная чуткость и носорожья выносливость, истовая вера в христианские ценности и неуемное желание «все попробовать». Психиатр, если бы ему в качестве анамнеза попалось подобное «биографическое» описание, непременно вывел бы заключение: «явное раздвоение личности на фоне патологической эйфории». Впрочем, нет гарантии, что психиатр свободен от воздействия лакированных идеалов.