Помоги проекту - поделись книгой:
В романах много пишут о хлопотах с сексом и совсем чуть–чуть – о хлопотах с детьми. В жизни соотношение обратное.
Метод Бермяты не для родителей
Ребенок в качестве сексуального объекта — отнюдь не скабрезная шутка и не цитата из судебного отчета, а серьезная проблема для родительского восприятия. Рано или поздно подросшие дети «выходят из укрытия» и признаются родителям, что их интимная жизнь… существует. В подростковом возрасте как–то не принято посвящать родителей в эту «деталь». Да и сексуальные контакты носят спонтанный, нерегулярный характер. «Взрослая» личная жизнь, ее ритм и пристрастия сформируются гораздо позже, а пока все отношения носят характер «проб и ошибок». Здесь–то и коренятся основные разногласия между старшим и младшим поколениями относительно секса. Наблюдая за последствиями небезопасных проб и волнуясь по поводу того, что может приключиться с любимым детищем после «роковой ошибки», родители подсознательно (или сознательно) проводят параллели с собственным сексуальным поведением. Причем не с подростковым, не с молодежным, а со взрослым. Из такого подхода «вытекают» сразу несколько потенциальных конфликтогенов – возможных причин конфликта – между родителями и детьми.
В первую очередь, это завышенные требования, предъявляемые к участникам сексуальных отношений и к характеру самих отношений.
Каждый временный партнер, возникающий на горизонте, воспринимается с убеждением «он к нам пришел навеки поселиться».
И критикуется, соответственно, по полной программе. Ведь к будущему зятю/невестке претензий возникает куда больше, нежели к «случайной связи». А детям иной раз неловко или недосуг объяснять, что нынешние отношения по сути своей недолговечны и эгоистичны. Вдобавок родителям, как мы уже говорили, вообще свойственно представлять себе всякие ужасы. Причем в качестве «ужаса» может выступать малейшее отклонение от абстрактной «нормы»: пристрастие к ярким внешне, но внутренне примитивным особам; склонность влюбляться в актеров/актрис, в моделей; отсутствие интереса к добрым, воспитанным, душевным парням/девушкам; явное предпочтение отрицательных «персонажей» положительным и т.п. И становится понятно, что родители ищут кого–то для долгой и счастливой семейной жизни, а их подросший ребенок – кого–то, чтобы занять свободный вечер.
Вторая «очередь конфликтогенов» порождается страхом. Родители, вспоминая о собственных болезненных ощущениях, о собственном пути проб и ошибок, пытаются избавить своего ребенка от неизбежных – увы, совершенно неизбежных – травм и переживаний. Один из распространенных методов такого «избавления» – гиперопека. Вызнать подробности, увести в сторону, приготовить безопасный маршрут. К тому же родителям – чаще мамам, как более чувствительным натурам – представляется в воображении некий «идеальный образ» любви между прекрасным молодым человеком и девушкой, достойной всяческого уважения и восхищения. А в реальной жизни никаких «образцовых» сюжетов не наблюдается: и девушки, и юноши ведут себя совершенно иначе, их отношения носят какой–то утилитарный, а зачастую и вовсе циничный характер. Молодые даже не считают нужным изображать влюбленность и романтичность! То ли это результат чтения всяких «Пособий по овладению 105 сексуальными позициями без смеха», то ли нынешняя молодежь вовсе не способна любить… Не замечая позитивных аспектов ни в пылкости, ни в рассудочности, старшее поколение просто утопает в «неразрешимых проблемах». Как жить, не зная истинной любви? И как жить, познав любовь истинную, но неразделенную?
С типичными «родительскими» страхами соседствует большое желание исправить (а лучше предупредить) пиковые ситуации. Вот почему мамы и папы пытаются «выстроить» личные и общественные связи своего ребенка, скорректировать его взаимоотношения с окружением, смягчить удары судьбы. Проблема усугубляется тем, что тривиальные, но оттого не менее опасные события грозят молодому человеку буквально со всех сторон: в его жизни то и дело случаются разочарования, разрывы, раздоры и много всяческих «раз».
А близкие, со своей стороны, пытаются принять универсальные «превентивные меры», на практике оборачивающиеся формальными указаниями «сверху» – вроде тех, которые советник Бермята предлагал царю Берендею в сказке «Снегурочка»:
Царь
Бермята
Царь
Бермята
Царь
Верно царь–батюшка сказал.
Формальные меры не приводят ни к чему, кроме утраты близости в общении и ухода «нарушителей» в подполье.
Сколько ни запрещай молодежи «этот разврат», ни ориентируй ее на «светлые и чистые чувства», человеческое естество возьмет свое. А недоумение и даже возмущение старших требованиями «естества» – реакция не столько индивидуальная, сколько коллективная. Ее формирует и закладывает в наше сознание общество, когда мы принимаем ту или иную схему поведения, то или иное мировосприятие и внутренне соглашаемся с постулатом о стабильности «нашей» позиции. Мы живем по этим установкам много лет, привыкая к мысли о том, что мир вокруг устроен определенным образом, а наша личность занимает в мировой структуре определенное место. Дети выступают как дестабилизирующий фактор, как разрушители некоего «Хрустального дворца мироздания», который, может, и не был особенно комфортным, но он уже существовал и функционировал. А теперь что же – начинать все сначала?
Так формируется третий фактор отторжения подростковых и молодежных сексуальных установок – фактор конформизма. В оправдание младших и в утешение старшим можем привести мнение ведущего сексолога страны Игоря Семеновича Кона: «То, что вчера еще казалось недопустимым и странным, сегодня становится возможным, а завтра обретает респектабельность. Однако это не означает простого возвращения к «доцивилизованнному» бытию. Просто более сложная культура меньше подвержена иррациональным страхам, допускает больше индивидуальных вариаций и способна переварить многое такое, перед чем менее развитое сознание останавливается в изумлении и страхе: «Жирафов не бывает!»[18] Выходит, молодежь не тащит, образно говоря, свою эмоциональную и сексуальную жизнь обратно в первобытную пещеру – нет, молодежь не деградирует, а идет тем же путем развития, что и старшее поколение. И она не топчется на месте, как того хотелось бы напуганным или конформистски настроенным родственникам, она формирует свое собственное мировоззрение. Но, тем не менее, старшее поколение разочаровано и бранит современные нравы. Попутно забывая о собственном цинизме в том же возрасте, а заодно и о стандартах сексуальной самодемонстрации в свое время, о неискоренимом студенческом промискуитете[19], о разных, мягко говоря, глупостях, совершенных нынешними взрослыми во времена их молодости.
Если мы будем объективно оценивать роль своего поколения в развитии сексуальной культуры, нам придется признать: наше поколение переворачивало «тележку с яблоками», вызывая переполох, споры и нарекания куда большие, чем нынешние герои–любовники и отнюдь не голубые героини.
Что могущественнее — традиция или индустрия?
Почему тогда нас так возмущает раскованное поведением молодежи? Откуда это ощущение соперничества? Неужто сексуальные комплексы постарались? Вон их сколько: и всем известный «детский» комплекс Эдипа, и его «женский вариант» — комплекс Электры; а со стороны родителей — комплекс Геракла и комплекс Медеи, вызывающие у отца и матери ненависть к детям; комплекс Гризельды и комплекс Федры, из–за которых родители лишают отпрысков личной жизни; а также комплекс Каина, провоцирующий соперничество братьев. Да, тут еще комплексы «не совсем родственные», но неизбежные: комплекс власти, комплекс силы, комплекс неполноценности, рождающие этаких домашних Наполеонов… Вероятно, комплексы и служат «спусковыми крючками» для других психологических механизмов — тоже весьма опасных. Как действует эта «моральная катапульта»? Разве нельзя мирно, без применения холодного и огнестрельного психологического оружия», общаться с близкими?
Чтобы ответить на эти – и многие другие – вопросы, надо вернуться к началу. Несмотря на ощущение, что «внутрисемейный» конфликт возник исключительно по вине одного из участников, это объяснение сильно напоминает вопль малышни, разгромившей детскую: «Он первый начал!» Начал кто–то, а потрудились все. Вот и посмотрим, откуда что пошло, и кто какую лепту внес. Но первопричина, как всегда, находится в глубинных структурах сознания. Туда и заглянем.
Двухфакторная теория развития личности гласит, что сознание стоит на двух китах – на социальном и биологическом факторах. Вот только принципы взаимодействия этих факторов до конца не определены. Притом, что содержание каждой из «составляющих» тоже представляет немало интереса. В частности, время, в которое нам выпало жить, налагает свой отпечаток и на массовое, и на индивидуальное сознание.
Жизнь на переломе эпох так же непредсказуема, как прогулки по зыбучим пескам: двое шли рядом – один благополучно достиг цели, а второго с тех пор и не видали. Ситуация усугубляется тем, что любой личный вопрос дополняется историческим аспектом. В «неинтересное время» – то есть в стабильный период развития общества — ничего подобного не наблюдается: вы и ваш ребенок находитесь в однородной социальной среде, только у него – молодежная специфика общения, а у вас – специфика зрелого возраста. И разница между вашими представлениями не так велика, поскольку принадлежит настоящему.
В «интересное время» планы молодежи относятся к будущему, зато ваш опыт – к прошлому.
И вы им практически ничем не в силах помочь, пусть даже вам очень хочется.
Не каждый человек способен решать «домашние» проблемы как исторические. Бремя ответственности невыносимо. Поэтому большинство либо стараются не замечать несоответствий между собственным мировосприятием и реальным миром, либо, понадеявшись «на авось», действуют по старинке. А как быть? Изменить все общество в целом невозможно. Переместиться в другую историческую эпоху несколько легче — если, конечно, действовать исключительно в рамках воображения. А как насчет своего собственного субъективного, индивидуального, статичного видения мира? Нельзя ли в нем что–то изменить, стать более, как сегодня выражаются, продвинутым? Можно же научиться учитывать этот самый исторический аспект, который вмешивается во все наши глубоко личные взаимоотношения? Или современники способны лишь на то, чтобы горько жаловаться: «Что за времена теперь настали…»?
В принципе, нет ничего необъяснимого (и даже ничего нового) в том, что происходит со страной – уже четверть века происходит. Этот процесс подробно описан в социологии, но, как всякая научная информация, само описание выглядит несколько отвлеченным. Вроде бы это где–то с кем–то происходило, а может, и в данный момент происходит – но не с нами, не сейчас и не здесь. Нет, именно здесь, сейчас и с нами. Просто напрягитесь и попытайтесь разобраться, а мы, со своей стороны, всемерно обещаем помочь вам в этом. Начнем, опять–таки, издалека — с базовых свойств человеческого мышления.
По сути своей каждый представитель вида хомо сапиенс – собственник. Нет, не обязательно «в материальном смысле». Но и для совершенного бессеребренника принцип накопления благ весьма актуален. С раннего детства мы копим то, что впоследствии может послужить нам во благо (сообразно нашему личному представлению о том, что такое «благо»). Мы копим информацию. Полезную и не слишком, забавную и наводящую страх.
В отношении информации все мы немножко Плюшкины.
В том числе и бродяги–интроверты, похожие на Снусмумрика, персонажа сказок Туве Янссон. Снусмумрик хоть и считал, что «есть более приятные занятия, чем таскать чемоданы», «всегда тяжело, когда хочешь что–то иметь, унести его с собой, чтобы оно принадлежало только тебе», но тем не менее верил: «Вся Земля моя, если хочешь знать». Просто наш мозг устроен так, что «присваивает» образы всех вещей, которые нам встречаются: «я просто смотрю на них, а когда ухожу, они остаются у меня в памяти»[20]. Именно благодаря памяти мы оказались в нынешней «обособленной позиции» по отношению к другим живым существам. И даже по отношению друг к другу. Разница между нами заключается не столько в количестве усвоенных данных, сколько в анализе этих данных – а следовательно, в тех выводах, которым упомянутый анализ приводит любого из нас. Комплекс этих выводов составляет наше индивидуальное мировоззрение, а наиболее распространенные выводы складываются в национальный менталитет, который, в свою очередь, создает рамки для формирования новых индивидуальных взглядов – и так далее, и так далее.
Человек обладает индивидуальной памятью как сокровищем, а человечество обладает коллективной памятью как свалкой.
Разобрать, что к чему относится, что откуда пришло, что стоит внимания, а что нет – огромный и… бессмысленный труд. Вроде стараний лебедя, рака и щуки. А вернее, шести миллиардов лебедей, раков и щук – именно такова на данный момент численность рода человеческого. Ведь каждый индивид сам будет определять, к какой категории отнести ту или иную информацию. Вот почему не существует никакого «единого вневременного стандарта» насчет ценности разнообразных познаний. Пусть человечество и не желает соглашаться с этим утверждением, время от времени выдвигая те или иные ценности на роль «вечных» и формируя все новые и новые ритуалы. Ритуализация хороша тем, что понижает уровень тревожности, освобождая человека от личной ответственности за принятое решение, избавляя от необходимости «подыскивать» наиболее подходящую психологическую реакцию и т.п. На почве ритуалов, лучших «удобрений» традиции, произрастает самая «прозрачная» форма общества – традиционная.
Ее «прозрачность» зависит от доступности информации – всем обо всех. В упрощенном варианте это выглядит так: в традиционном обществе судьба человека предрешена практически с момента его рождения – его папа–мама–дедушки–бабушки и есть тот фундамент, на котором он построит свою карьеру, семью и проч. Поэтому в его социальной среде о нем все известно: из «обобщенного образа семьи» выводится прогноз относительно будущего, которое ожидает новое живое существо — до самой его кончины включительно. Если вы, предположим, сын местного помещика, ваше главное занятие – псовая охота, а ваша будущая жена подрастает в соседнем поместье и по шесть часов в день мучает пианино и гувернантку–француженку. Все знакомые (да и незнакомые) не предполагают никаких прорывов, сюрпризов и неожиданностей. Хотя кто знает? Вдруг любитель псовой охоты возьмет да женится не на дочери соседа–помещика, а на ее гувернантке–француженке? Или отправится счастья искать в дальние края? Или (вот ужас–то!) пойдет на сцену и прославится в амплуа комической старухи? Подобные «отрывы» от родного назема практически неизбежно сопровождаются, как говорил Алеша, герой фильма «Формула любви», «эль шкандалем при посторонних».
И все–таки в самых традиционных обществах, с их крайне ритуализированным менталитетом, возникла и укоренилась литература в жанре «пикареска» — авантюрно–приключенческого романа, где, на первый взгляд, герой разрушает не только традиционные устои, но и преступает религиозные заповеди. Пикаро – авантюрист, часто весьма благородного происхождения, скорее примкнет к бродягам и разбойникам, нежели станет пахать землю и вообще примерять на себя роль крестьянина. Почему? Да потому, что эпохальная традиция запрещает работать любому идальго, отпрыску дворянского рода, пусть и обнищавшего до последней степени.
Казалось бы, традиционное общество победило: нелепый и обременительный запрет соблюден, человек готов нарушить закон и умереть на плахе, лишь бы не исполнять «низкую роль землепашца». А с другой стороны, в маргинальной клоаке зарождаются новые профессии и новые сословия – сословия людей, носящих маску, о которых ничего нельзя узнать достоверно. Они умеют удовлетворить любопытство публики выдуманными биографиями, продемонстрировать приятную окружающим манеру поведения, получить максимальную выгоду от общения и сбежать до скандального разоблачения. Эта стратегия социальной адаптации была настолько эффективной, что не могла не получить распространения среди людей, в чьем социальном положении наблюдались те или иные «изъяны»: помехи для достижения желаемого, препятствия для воплощения амбиций и вообще все, что лишает надежды на «скорейшую сбычу мечт».
Так была заложена основа для индустриального общества. В нем уже все зависит от личности, а родственные связи не играют никакой роли. В индустриальном обществе, чтобы как следует познакомиться с человеком, необходимо завоевать его доверие, иначе придется удовольствоваться «легендой» — вроде тех, что в каждой серии использует Джеймс Бонд, отправляясь на очередное задание. Член общества предлагает окружающим на выбор две–три–пять масок – по мере надобности и в зависимости от места и времени общения. Вы можете прожить с кем–то бок о бок лет десять, не имея понятия, чем он зарабатывает на ежевечернюю порцию китайской еды и на кассеты с мелодрамами. А на одиннадцатом году в дом ворвется ФБР и повяжет вашего дружка как величайшего афериста, похитителя государственных секретов. Словом, в индустриальном обществе всякий из нас – немного пикаро.
Надо сказать, что, описывая обе формы, социологи отмечают: полярных разновидностей социума… не бывает. «Идеальных» вариантов, полностью соответствующим социологической классификации, в реальности не существует и никогда не существовало. Специалисты считают: все социумы – от «наиболее» традиционных до «наиболее» индустриальных — располагаются где–то посередине между воображаемыми «полюсами». К тому же в пределах одного общества могут сочетаться разные черты и разные формы социальных структур. Мы как раз и существуем в подобном «калейдоскопе» форм и черт: кто–то психологически так и остался в эпохе застоя, кто–то до сих пор не отошел от сложностей постперестроечного периода, кто–то старается приспособиться к сегодняшней ситуации, а кто–то всей душой в грядущем и тоже не очень хорошо понимает, что вокруг происходит. Все мы, сограждане, блуждаем «в сумрачном лесу» – те, кто путь земной прошел до половины, а также те, кто и до трети не дошел. Такова уж историческая обстановка. И каждый пытается анализировать полученные данные в силу установок своего аналитического аппарата. То есть действует так, как его запрограммировал полученный ранее опыт.
Чаще всего результатом этих усилий становится создание новых стереотипов и новых ритуалов: в представлении человека об окружающем мире обязательно должно присутствовать нечто устойчивое. Иначе разум погребут те самые зыбучие пески времени или бескрайние болота фобий и комплексов.
Индивидуальное сознание прокладывает тропу, во многом ориентируясь на сознание массовое.
Вот оно–то нас и подводит. Массовое сознание – необъятная кладезь… дилетантизма. Дело в том, что информация, обработанная и «пущенная в народ» дилетантом или группой дилетантов, как правило, базируется не на индивидуальном выборе или знании, а на социальных стереотипах, на типизированном мнении. Феномен типизации общественного мнения родился как метод обработки сложных и зачастую расплывчатых суждений специалиста – суждений по любому вопросу. Что происходит после того, как эксперт, уснащая речь выражениями «мы предполагаем, что вероятность высока», «пока не обнаружено противопоказаний», «при известном стечении обстоятельств», «не исключена возможность», сделает, наконец, свое осторожное предположение и внесет робкое предложение? Происходит следующее: аудитория дилетантов, выслушав слова эксперта, упрощает его теорию, отсекает все «лишнее и непонятное» – и в примитивной, категорической форме несет информацию далее, в широкие народные массы. В результате самая сбалансированная, осторожная гипотеза получает вид довольно экстремальный. Вот почему типизированному мнению с его категоричностью ни в коем случае нельзя доверять. В нем, вероятно, содержатся крупицы истины, но ради них придется выступить в роли золотоискателя–неудачника – то есть промыть тонны песка ради нескольких граммов драгметалла. Многие люди предпочитают воспринимать общественное мнение как оно есть, не промывая. И получают весьма причудливые и, что греха таить, безграмотные представления о реальности. И все–таки стереотип был и остается удобен в качестве ориентира – пусть неверного – для всех, у кого собственных ориентиров в данном вопросе нет и не ожидается.
В описанной психологической ситуации к категории «лиц, лишенных собственных ориентиров» можно отнести: людей социально дезадаптированных, неспособных самостоятельно разобраться в быстро меняющейся современности; равнодушных или неприязненно настроенных лиц, не заинтересованных в положительном результате; особ, изначально позиционирующих себя в качестве «рупора общественности» — а проще говоря, демагогов. Все они видят в неопытном молодом человеке не индивидуальность, а всего лишь объект идеологической сделки: я произношу «правильные общественно–полезные» слова, а ты поступаешь, как велит твое сознание, окутанное идеологическим туманом. По ходу десятков – если не сотен — подобных «сделок» объект идеологической обработки теряет нечто очень важное. Он теряет индивидуальный подход к проблеме. Он забывает, что речь идет о его жизни, что это его выбор, что это его взаимоотношения с действительностью. А взамен конкретики, естественно, приходит абстрактная схема «общественно–полезного поведения».
Но каким образом, спрашивается, неоднократно упомянутое общественное мнение связано с воззрениями отдельных людей или социальных групп? Фифти–фифти. Или связано, или не связано. «Общественное мнение следует рассматривать как некий коллективный продукт, но в качестве такового оно не является каким–то единодушным мнением, с которым согласен каждый составляющий общественность индивид, и не обязательно – мнением большинства»[21]. Словом, отдельные социальные группы могут не соглашаться с общественным мнением, специалисты могут не соглашаться с общественным мнением, индивидуалисты могут не соглашаться с общественным мнением – и тем не менее, в силу своей массовости, оно управляет поведением и предубеждениями людей. При всей своей сомнительности, ошибочности, устарелости. Поэтому каждое утверждение, извлеченное из этой «кладези», следует проверить и перепроверить.
В частности, миф о том, что личные контакты в индустриальном обществе менее искренние и открытые. Притом, что строгий анализ данных показывает обратное.
Именно в рамках индустриального социума у индивида больше «права голоса», а традиционная форма контакта не позволяет человеку выразить собственное мнение.
Особенно если это мнение не совпадает с мнением присутствующих. Разговор циркулирует в пределах социальной игры, идущей по правилам этикета, в частности, по кругу «светских» тем. Американский психоаналитик Э. Берн, создатель теории трансактивного анализа, называет это развлечением по сценарию «Болтовня Мэри»: рассуждения скучающих женщин, которые служат для структурирования времени (а проще говоря, для убийства времени) и для выбора партнеров для психологических игр[22]. Получалось нечто вроде движения маятника – от развлечений[23] к играм и обратно, от одной суррогатной формы общения к другой. Э. Берн считал, что игры, развлечения и ритуалы[24] помогают, при умелом использовании, разрядить эмоциональное напряжение, снизить уровень агрессии, тревоги, страха – и все без лишних «душевных трат». Подобная система ограничивала не только открытое общение, но и само развитие потребностей. При ней, как полагают социологи, нет необходимости «открывать свои вкусы и предпочтения другим»[25], и «можно даже сказать, что у вас вообще не должно быть индивидуального вкуса»[26]. Зато в индустриальном обществе гражданам позволено не только подчиняться принятым установкам, соответствующим их «положению», но и менять эти установки на потребу «личным целям».
Современная молодежь, действительно, намного свободнее в выборе своей системы ценностей, нежели были мы когда–то, лет двадцать пять тому назад. И все же следует признать: свобода имеет два лица – так же, как и милая русскому сердцу анархия – крайняя степень свободы. В теоретическом представлении анархия – такое социальное устройство, при котором нет нужды в централизованном управлении, в правоохранительных и правозащитных органах, в силовых структурах – и все потому, что граждане достаточно сознательны, чтобы по собственной воле исполнять законы общества. Преступников нет – поскольку неоткуда взяться самой идее преступления. А на деле что вышло? Хаос. Беспредел. Темный ужас. Вот как выглядит свобода, не сопряженная с ответственностью. Россия досыта хлебнула свободы без ответственности и до сих пор еще расхлебывает. Старшие это видят (а кое–кто помнит по собственному опыту), оттого и побаиваются обильно нахлынувшей свободы. Считается, что человек, пройдя через горнило, становится бесстрашным. Ничего подобного. Он просто начинает понимать, чего следует бояться, и перестает бояться всего или ничего, как оно было до получения опасного опыта. Младшим трудно понять подобное отношениям к реалиям. Их подход – амбиции и энтузиазм, да вдобавок ощущение, что всегда было и всегда будет так же, как сейчас.
Что же нам мешает бестрепетно глядеть в будущее? Негативный опыт? Да, конечно. Вопрос в том, какой именно.
Нельзя сетовать на все жизненные неприятности поголовно, необходимо локализовать проблему.
Тем более, что это скорее историческая, нежели индивидуальная проблема. И состоит она в том, что при смене типов общества неизбежно происходит следующее: расшатываются социальные нормы. Это явление сопровождается нарушением социальных правил и сменой социальных ролей. Как результат, растет число людей, не принимающих нормы и ценности общества. Возникает аномия[27], самое экстремальное выражение которой – самоубийство. К счастью, это не единственный метод, которым пользуются «недовольные» представители общества, чтобы адаптироваться к «времени перемен». В эпоху аномии также перерождаются принципы действия социальной регуляции – то есть принципы взаимоотношений между людьми и группами, между государством и гражданами, между организациями и работниками. Основа любой социальной регуляции – ролевая. В традиционном обществе социальные роли назначаются, в индустриальном – приобретаются. Итак, на взгляд человека, погруженного в эту обстановку, все выглядит не лучше конца света. «Распалась связь времен», и все такое. Ощущение безвыходности, страх превратиться в марионетку очередного политического шарлатана, невозможность удовлетворить первоочередные потребности – все это на нашей памяти. Это признаки кризисной эпохи, которую мы пережили, но не изжили.
Это было странное время – все против всех, а на твоей стороне никого, и даже ты сам не уверен, на чьей ты стороне. Мы, сами того не зная, четко подчинялись законам психологической реакции на крушение основ и устоев. Эпоху кризиса идей, согласно теории Макса Вебера, можно пережить только встав в оппозицию к существующим нормам. Существует три варианта оправдания для нарушения общественных установок. Первое – «авторитет «вечно вчерашнего»: авторитет нравов, освященных исконной значимостью и привычной ориентацией на их соблюдение»; второе — «авторитет внеобыденного личного дара»; третье – авторитет «в силу «легальности»… и деловой «компетентности»[28]. Так и мы: кто–то обожествлял «наше славное прошлое», классику, историческое вчера – и погружался в пассеизм[29]; кто–то находил лидера по вкусу и всюду превозносил его харизму; кто–то пытался найти знающего эксперта и выяснить, что тот думает обо всем этом кошмаре. И все «протестующие» подыскивали личное обоснование для недовольства окружающим.
Со стороны (скажем, если вы выбрали одно обоснование, а ваш родственник или коллега по работе – другое) это выглядело форменным сумасшествием. Казалось, все наши ближние и дальние прямо обезумели: кто в религиозность ударился и пошел босой по Руси, кто в политическую партию записался и прокламации раздает, кто в библиотеке сидит безвылазно, «Капитал» Маркса конспектирует. Ужасали и крайние проявления протеста, вызванные психологическим механизмом «отвлечения». Некогда вполне нормальные люди пытались избегнуть конфликта с обществом, но, будучи не в силах пересилить внутренний отказ от ценностей и норм, превращались в аутсайдеров, в бомжей, алкоголиков, душевнобольных, погруженных в мир собственных мечтаний. Другие призывали к публичному протесту – к бунту, мятежу, перевороту и повальным ревизиям, а себя норовили поставить лидерами народных масс.
Неудивительно, что, как в песне поется, «кто хоть однажды видел это, тот не забудет никогда». Мы и не забыли.
Из–за наших воспоминаний нам не нравится все, что хоть как–то напоминает об аномии – бунтарство и апатия, контактность и замкнутость, фантазирование и прагматизм, аполитичность и политическая активность.
Мы сразу представляем себе все самое худшее. В этом она и заключается, наша родительская проблема. Потому что дети постоянно демонстрируют эти качества и ведут себя как «граждане на грани аномии». И сразу так страшно становится! Не надо. Переломная эпоха закончилась. Наступила эпоха ремиссии[30]. Так что, чем сетовать на все подряд, займемся–таки локализацией своих страхов и проблем. На первое место, как нам кажется, в этой гонке родительских тревог выйдут два вопроса – финансовый и сексуальный. Вряд ли найдется родитель, бесстрастно обсуждающий «это молодежное бесстыдство – первобытный промискуитет, да и только!» А что на самом–то деле происходит? Неужто мы действительно возвращаемся в доисторические времена? Или это всего лишь проявления подростковых гормональных бурь пополам с психологическим бунтарством?
Секс – не подростковое бунтарство
Чтобы ответить на эти вопросы, вернемся к общим тенденциям, проявившимся «в сфере сексуально–эротических ценностей и поведения:
- Более раннее сексуальное созревание и пробуждение эротических чувств у подростков;
- Более раннее начало сексуальной жизни;
- Социальное и моральное принятие добрачной сексуальности и сожительства;
- Ослабление «двойного стандарта», разных норм и правил сексуального поведения для мужчин и для женщин;
- Рост значения сексуальной удовлетворенности как фактора удовлетворенности браком и его прочности;
- Ресексуализация женщин, которых викторианская мораль считала вообще асексуальными;
- Сужение сферы запретного в культуре и рост общественного интереса к эротике;
- Рост терпимости по отношению к необычным, вариантным и девиантным формам сексуальности, особенно гомосексуальности;
- Увеличение разрыва между поколениями в сексуальных установках, ценностях и поведении – многое из того, что было абсолютно неприемлемо для родителей, дети считают нормальным и естественным»[31].
Причем последнее особенно любопытно. Указанные выше тенденции описывают изменения в менталитете, имевшие место в последние… сорок лет. Значит, мы так же доставали своих родителей, как наши дети достают нас. Определенно, все началось не вчера, и даже не позавчера. Все началось с мировой сексуальной революции, в которой мы… так и не участвовали.
Мы и не могли участвовать в мировой сексуальной революции, начавшейся в 60–е годы прошлого века. Мы тогда еще решали чрезвычайно интересные проблемы типа «Можно ли засунуть палец ноги себе в ухо?» или «От каких куличиков больше грязи?» Поколение восьмидесятых присоединилось к сексуальной революции лишь 20 лет спустя, когда наше отечество тоже принялось за «половой вопрос». Кстати, однажды, а именно в начале XX столетия, этот вопрос уже стоял перед Россией во всей своей неприкрытости. И тогда случилось то же, что и в конце XX столетия: события стали развиваться согласно стандартному сценарию. Он, кстати, касается любой сферы человеческой деятельности, переживающей революционные изменения: «В атмосфере общего социального кризиса провал либеральных реформ, естественно, открывает путь революции, которая, в случае отсутствия или неразвитости организованных структур, тут же перерастает в анархию. Так было в советской экономике, политике, межнациональных отношениях. Сексуальная революция пошла по тому же пути… отношение к сексу стало, как на Западе в годы «студенческой революции»[32].
Да, все так и было. Вот только сексуальная революция на Западе совершалась в 1960–е, а в России – во второй половине 1980–х. И это сегодняшним конформистам–родителям довелось внедрять азы сексуальной свободы в сознание своих родителей, ныне ставших бабушками и дедушками. А советская пресса, мир ее праху, призывала старших «не попустительствовать буржуазному разврату в стане молодежи». Все блага свободомыслия и цивилизации – от мини–юбок до художественной эротики – вводилось в обиход с продолжительными и кровопролитными боями. И не потому, что поколение шестидесятых, в отличие от поколения восьмидесятых, сплошь состояло из ханжей–импотентов. Просто сами стандарты полового и гендерного поведения в 60–е годы были другими: они соответствовали стереотипам другого сознания и другой морали. Это устоявшееся и, что скрывать, устаревшее видение мира тоже пришлось «заминировать и взорвать», чтобы изменить взгляды общества на сексуальность. В качестве «взрывоопасных материалов» применялась провокация: гиперсексуальное поведение, циничные суждения, кратковременные отношения… Ничего не напоминает, нет?
Методика провокации в сущности не изменилась. Наше поколение поступало так же, стараясь добиться права на интимную, личную, неприкосновенную жизнь.
Только мы были своего рода «запоздавшим авангардом» всемирного сексуально–освободительного движения, докатившегося, с двадцатилетним отрывом, до родных берегов. Потому–то и в наших «акциях» было больше манифестарности, демонстративности, подросткового психологического бунтарства. Мы ломали двойные стандарты и ратовали за ресексуализацию женщин, а также детей, потому что нас считали детьми – и зачастую совершенно незаслуженно! То, что сегодняшние родители некогда являлись форпостом сексуальной революции, сформировало у них довольно своеобразное представление о роли секса в «мирной жизни». Ведь «революционное время» превратило секс в средство социальной идентификации: человек словно видел отражение своего «Я» в глазах партнера. И ощущал себя именно таким, как в этом «зеркале» – сильным, слабым, умным, туповатым, смелым, робким, перспективным, безнадежным… Поэтому ради улучшения своего «полового имиджа» шел на все: манипулировал сознанием – своим и партнера, лгал себе и окружающим, бахвалился, эпатировал, рвал страсти в клочья.
Такое поведение в наши дни кажется странным до патологии. Неудивительно. Мы сами давно позабыли о тех рамках, в которых выросли, словно Гуинплен, втиснутый компрачикосами в уродующие тиски[33]. Мы позабыли об ушедших стереотипах, проповедовавших тотальную «чистоту и невинность», коей и были «все возрасты покорны». Мы позабыли о нормах поведения, взятых прямиком из викторианского сентиментального романа. Мы позабыли о том, как наши родители нервничали и возмущались по поводу нашей нравственности (вернее, безнравственности). И вообще позабыли, как вынужден был изворачивается реальный человек из плоти и крови, чтобы удовлетворить самые простые свои потребности! Именно поэтому многие из нас предпочли не хитрости с увертками, а прямой конфликт. И вот мы бились–бились — и добились. Добились права на половую жизнь. После чего наш боевой авангард через десятилетия пронес особый взгляд на секс: секс – это борьба! Секс – это манифест! Секс – это свобода, полученная на баррикадах! Наверное, из–за подобных ассоциаций родители–восьмидесятники нервно вскидываются, едва заметят у детей признаки сексуального поведения: а ну как детки полезут на баррикады и станут бросать в родню булыжниками? Успокойтесь. Перестаньте воображать себе все самое худшее.
Оглянитесь на младшее поколение: оно намного нормальнее нас, сексуальных революционеров.
Современная молодежь скорее прагматична, чем революционна: ведь она постепенно возвращается к «функциональной сексуальности», не требующей никакой «подрывной деятельности» для нормального полового развития личности. И младшее поколение не собирается ни соревноваться со старшим, ни внедрять в его сознание подспудное чувство вины (чем, откровенно говоря, не без пользы для себя занимаются многие родители, не сведущие в педагогике). Но мы упорно извлекаем с антресолей репрессивные меры – те самые, с помощью которых в свое время наши родители пытались вернуть нас в лоно стереотипов. Эти меры еще в 1928 году исчерпывающе описал Пэлем Грэнвилл Вудхауз: «Миссис Ивенс поделилась взглядом на современных девушек. Поскольку взгляды эти не отличались своеобразием, перескажем их кратко. Миссис Ивенс не понимала, куда эти девушки катятся. У них нет ни совести, ни уважения к старшим, а вот наглость есть – лезут, когда не спрашивают. Доводят мужчин до того, что те есть не могут. Если бы миссис Ивенс в юные годы так себя вела, ее матушка… Нет, нельзя и представить, что бы та сделала»[34]. Скорее всего, матушка миссис Ивенс помянула бы всуе свою матушку и, отчитывая миссис Ивенс, постаралась бы заменить личное мнение и самой миссис Ивенс, и свое собственное догматом истины, овеянным веками – в данном случае догматом касательно поведения молодых девушек, нахально высказывающихся в присутствии лиц старше себя, а также лиц противоположного пола.
Под рукой у старшего, предъявляющего претензии к молодежи, всегда имеется пара–тройка примеров чего–нибудь этакого, овеянного веками. В зрелом возрасте мы часто прибегаем – прямо или опосредованно – к авторитету преклонного возраста, а то и к авторитету, заимствованному из мировой истории. То есть стараемся обеспечить себе поддержку целой армии конформистов, против которой лет двадцать тому назад дрались со всем пылом юности. Зачем? Затем, что теперь сами пытаемся ограничить кажущееся «сексуальное бунтарство» вчерашних подростков. И действуем традиционным способом – внедряя в сознании молодого поколения страхи самого разного рода.
Ведь это самое распространенное средство, которое помогает обуздать протест не сформировавшейся личности и взять ее поведение под контроль.
В то время как молодые люди просто живут, люди вполне взрослые занимаются именно борьбой, соревнованием или эскалацией комплекса вины.
Старшее поколение играет в психологические игры по сценарию «Попался, негодяй!»[35], цель у которых одна: заронить в душу молодежи страх. Страх перед опасностью, перед конфликтом, перед одиночеством… Правда, и жизненно важный выбор вместо личности может тоже совершить страх. Кто–то, вероятно, подумает: ну и пусть! Пусть выбирает страх – лишь бы не соблазнитель, красивый, усатый, наглый мерзавец с жестокими романсами на устах. Он разобьет моей деточке сердце, испортит жизнь, погрузит ее в депрессию, и она уже никогда не будет счастлива! Таким нервным родителям стоило бы послушать Сенеку: «Отдели смятение от его причины, смотри на само дело – и ты убедишься, что в любом из них нет ничего страшного, кроме самого страха». И помните: отсутствие свободного выбора для человека гораздо страшнее воображаемых ужасов с участием гипотетических растлителей умов и разбивателей сердец.
Молодого человека, даже довольно прагматичного в вопросах секса, все–таки гложут опасения насчет любви: «А вдруг выберут не меня или меня не выберут совсем? И я останусь в одиночестве. И все будут считать, что я второго сорта» – и далее в том же духе. Подобные перспективы ужасают и вполне зрелых людей, а уж молодых–то! Отсюда и нелепые поступки, совершенные под влиянием «душевного порыва», причем не только молодежью, но и людьми, как уже говорилось, вполне зрелого возраста.
У тридцатилетней Милы, умницы–красавицы, переводчицы–синхронистки, появился молодой человек, который ей не подходил. Отношения с Борисом у Милы строились тяжело. Но она старалась многое стерпеть. Она выглядела замкнутой, подавленной. Друзья не раз говорили Миле всякие неприятные вещи о ее друге: «Послушай! Такое терпеть нельзя! Этот Боря тебя измучил — но ты же не мазохистка! Боря тебе не подходит. Он, конечно, начитан, но совершенно неразвит и к тому же самодоволен, как индюк. Да ему надо коврик у твоих дверей мыть своим лучшим пиджаком, в ногах у тебя валяться — только за то, что ты согласна терпеть его общество!» Мила в ответ на такие тирады грустно вздыхала: «Я стою у ресторана, замуж – поздно, сдохнуть – рано». Притом, что она была девушка умная, стильная и обаятельная. Людям опытным, не раз наблюдавшим аналогичные мезальянсы, известно: тот, кто лучше, не обязательно на высоте положения. Тот, кто умнее, зачастую смиренно просит придурков об одолжении. Терпит хамство, сносит обиды и виду не подает. А все потому, что боится. Боится одиночества, как будто с мерзким Борей бедная Мила не одинока. И, главное, она никого не ищет взамен — ведь у нее уже все есть! Ну что ж, скажет проницательный читатель, девушке Миле семьей обзаводится надо. А этот, пусть плохонький, но все же «синица в руке».
Но дело не столько в отсутствии «широкого выбора партнеров», сколько в подавленном состоянии девушки. Вариант «с другого полюса»: Наташа, хорошенькая девушка двадцати одного года собралась замуж, уступив домогательствам неподходящего кавалера. Все знали, что будущий муж Наташи в буквальном смысле слова выплакал ее согласие. Просто приходил и устраивал Наталье тихие истерики с обильными мужскими слезами — прямо возле института. Казалось, более глупой и проигрышной тактики поведения со стороны парня и придумать трудно. Однако своего он добился. Что называется, взял измором. Наталья готовилась к свадьбе, но особой радости в глазах невесты не светилось. Поэтому мы, собственно, и решились у нее спросить: «Послушай, Витя тебе, похоже, не очень–то нравится. Зачем же ты выходишь за него замуж?» Опровергать сказанное Наташа не стала и ответила безличным тусклым голосом: «Если всерьез разбираться, что подходит, а что – нет, можно и одной остаться». Спрашивается: красотка младая, чего ж ты себя не жалеешь? С возрастом у Наташи все было в порядке, спешить некуда.
Две диаметрально противоположных ситуации – и одна общая ошибка. Что заставляет человека соглашаться на заведомо проигрышный вариант? Боязнь остаться один на один с вариантом еще худшим, а именно — растерять всех «синиц» и «журавлей» подчистую.
И вот вопрос: кому оно нужно — доводить женщин и девушек до идиотских «душевных порывов», чреватых самыми тяжкими последствиями? На него существует ответ простой и ужасный: обеих — и Милу, и Наташу — смяло давление среды.
Из–за прессинга со стороны окружающих — основной причины детских и недетских страхов — наша женщина готовится к «черному дню» с юных лет.
Именно по этой причине она хватается буквально за первого встречного, потому что больше всего на свете боится, что второго и третьего мужчины в ее жизни не будет. «Замуж надо выходить за первого, кто предложит!», «Девятнадцать лет – самое время для замужества, старуху–то кто возьмет?» и множество тому подобных высказываний объединяются в идеологические структуры в духе шутки из журнала «Пшекруй»: «Есть два типа мужчин: одни молодые, симпатичные, с будущим, другие подумывают о женитьбе». Нечего дожидаться принцев или хотя бы симпатичных парней с будущим – бери того, кто вообще готов жениться!
Сцилла и Харибда общественного мнения
В этом душераздирающем сюжете о том, как социальная среда уминает и утаптывает незрелую, неопытную личность, прослеживается одна странность. Ведь термином «социальная среда» обозначается не мифическое чудовище – эдакая помесь Сциллы и Харибды, им обозначаются родственники, друзья и знакомые терроризируемой личности. Откуда, спрашивается, столь злонамеренное отношение, прямо–таки саботаж родственных чувств? О содержании так называемых «родственных чувств» мы поговорим позже, а пока остановимся на тех проблемах, которые нам создает наш круг общения – да мы и сами себе их создаем, подменяя индивидуальное внимание психологическими играми, развлечениями и ритуалами. Соблазн велик – вот почему многие из нас преследуют именно эти эгоистические цели, а вовсе не «помогают ближнему». Разве что у ближнего те же потребности: разрядить и снизить все, что давит на мозги – и без лишних трат.
Ритуальные и игровые формы поведения преобразуются в стандартные формулы, советы, предложения: конечно, тебе стоит приглядеться к этому парню, конечно, тебе уже пора замуж, конечно, мы плохого не посоветуем… Хотя вероятность «посоветовать плохое» весьма велика. И не из–за тайной злонамеренности, как может показаться на первый взгляд, а именно из–за «ритуального сопереживания»: ведь у него разные цели с индивидуальным сопереживанием.
Ритуальное (или, если хотите, игровое) сопереживание служит эгоистическим потребностям, индивидуальное – альтруистическим.
Есть и более серьезные отличия: в частности, в ходе реального общения, происходящего между личностями, а не между игроками, возникает обмен информацией, а игровое общение – не что иное, как обмен ходами на пути к победе или к проигрышу. Конкретная ситуация, взятая из жизни конкретного человека, превращается не то в шахматную партию, не то в газетную статью… И отношение к ней соответствующее: без ответственности, без желания помочь, без личной связи – и это вполне логичное «ограничение». Ни к шахматным фигуркам, ни к «бумажным человечкам» подобные чувства испытывать попросту невозможно. А информация… Ее легко исказить, практически не меняя основного содержания. Этим искусством в совершенстве владеют идеологи и, как результат, «рупоры общественности», которым публика так охотно верит. А зря.
Проблема усугубляется некоторыми «особенностями национального сексизма». Наше общество до крайности жестоко относится к женщине. И, как ни странно, все потому, что именно женщина служит для социума стержнем. Говоря языком истории, Россия – патриархальная страна, скрывающая свою матрифокальность. Переводя на разговорный язык, мужчина правит, женщина делает. Поэтому на женских плечах традиционно лежит огромная нагрузка. Женская запуганность и неразборчивость, примитивное, «биологизированное» поведение женщины в России – вот «плющ», которым, согласно старой шутке американского архитектора Фрэнка Ллойда Райта, архитекторы нашего общества могут прикрыть свои ошибки.
Готовность взять в мужья кого придется, отказаться от карьеры ради материнства, «поднимать семью» любой ценой – чаще всего ценой своих собственных потребностей и амбиций – вот «общественно–полезные» свойства «женщины русской земли»[36], описанной еще Некрасовым.
Высокая избирательность, эгоистические побуждения, уверенность в себе – все это расшатывает, разрушает экономические структуры, построенные на заниженной самооценке человека, на его готовности «хоть как–то прожить».
Положение женщин в этих структурах – базисное: обеспечивать человеческими ресурсами не только настоящее, но и будущее страны. Так что выбраться из социальной «паутины» ролей и обязанностей женщине особенно сложно. Социум, будто чары, насылает страхи, используя запугивающую идеологию, упреки в пренебрежении к традициям, могучий комплекс вины и прочее психологическое оружие. Дожидаться момента, когда условия не просто улучшатся, но это улучшение достигнет, наконец, лиц женского пола – причем как в мегаполисах, так и в глубинке – значит, дожидаться полного решения проблем российской экономики и морали. Представляете, сколько времени это займет?
А на данном этапе, как, впрочем, и всегда, социуму требуется особа, нацеленная на выживание, не разбирающая, что подходит ей, а что нет. Идеология старается «запрограммировать» соответствующим образом максимальное количество девушек. И те, кто не имеет никакой поддержки – ни внешней, от понимающих близких, ни внутренней, от укоренившихся амбиций, — становится покорной жертвой идеологического насилия. Противостоять такому обхождению можно и нужно. Но не на демонстрациях с лозунгами в руках, а внутри себя. То есть прежде всего не принимать на веру стереотипы, сложившиеся в массовом сознании задолго до нашего рождения. И не бояться «идеологических страшилок», которыми современную женщину загоняют в рамки «некрасовского образа», многострадального и многотерпеливого. Тем более, что многие из этих «страшилок» верны только на первый взгляд.
Поделиться книгой: