Врушечка

— И еще ваша жена боится, что вас могут увести.

— Я что, серенький козлик, привязанный к колышку веревкой? Кто меня может увести?

— Женщины, — развела руками Настя. — И ваша жена предпринимает кое-какие усилия для того, чтобы этого не случилось.

— Давайте сначала поедим, — неожиданно прервал ее повествование Колесников, темнея челом. — Иначе, боюсь, ваши россказни напрочь лишат меня аппетита. Поговорим о чем-нибудь прекрасном. Например, об искусстве. Вы должны хорошо разбираться в музыке. Расскажите мне что-нибудь вдохновляющее.

— Я всего лишь жена Отто фон Швентке, — сказала Настя, радуясь, что вот именно сейчас она не врет. — Я не сам Отто. Я не разбираюсь в музыке, я не понимаю, что означают ноты, и у меня нет в запасе историй про великих композиторов. Давайте лучше поговорим о книгах. Что вы любите читать?

— Все, — тотчас ответил Колесников. — Ну, кроме, пожалуй, любовных романов. Они слишком оптимистичны для меня. Радостное мировосприятие меня страшно раздражает. А оптимисты изумляют до глубины души.

— Почему? — искренне удивилась Настя.

— Ну, вот хотя бы возьмите Бибирчикова. Прекрасный человек, умница, ответственный… И тут летит у нас сеть, вызываю я специалистов восстанавливать программное обеспечение и случайно узнаю, что Бибирчиков переписывается с какой-то бабой из соседнего офиса, причем в стихах.

— Ну да? — ухмыльнулась Настя.

— Это уму непостижимо. Она ему пишет: «Скоро перерыв на чай, меня печеньем выручай». Он ей отвечает что-то в том смысле, что печенья у него нет, а есть вафли. И заканчивает драматическими строками: «Что за жизнь без вафель? Не лизать же кафель?» Когда Бибирчиков явился ко мне с докладом, я никак не мог избавиться от впечатления, что имею дело с душевнобольным. Мне стоило больших усилий вернуть ему свое уважение.

Еще некоторое время они разговаривали обо всякой ерунде, а потом им принесли еду. Перед Настей поставили большую тарелку с картофельным пюре, смешанным с жареными грибами. В центре лежала рыбина, только что побывавшая на гриле. Настя сглотнула слюну и подумала, что в последнее время с ресторанами ей везет. Но это совершенно не относится к мужчинам, которые ее туда приглашают. Чем больше внимания они ей уделяют, тем меньше ей это нравится.

— Итак, — сказал Колесников, дождавшись, когда она поест, — теперь вы сытая и добрая, поэтому можете начинать рассказывать с самого начала.

— Ладно, — согласилась Настя. — Рассказывать так рассказывать. Итак. Жена, по всей видимости, боится, что какая-нибудь из сотрудниц заморочит вам голову, соблазнит и уведет из семьи, — принялась повествовать она, заходя, как самолет, на второй круг.

— Положим, мне это льстит, — противным голосом ответил Колесников. — Какое отношение имеет ревность моей жены к женщинам на работе?

— Я пока не знаю точно, но возможно… Возможно, Ева что-то предпринимает для того, чтобы сотрудницы плохо к вам относились.

— Что, например? — все тем же противным голосом поинтересовался босс. Его тон доказывал, что он не принимает Настины заявления всерьез. — Пишет им анонимные письма, в которых порочит мое доброе имя? Это смешно, знаете ли.

И тут Настя решилась.

— Помните, как меня в театре кошка поцарапала? — запальчиво спросила она. — Так вот, это была никакая не кошка, это была Ева! Она затащила меня за портьеру, заявила, что я пытаюсь вас соблазнить, обозвала нехорошими словами и разодрала мне руку! Она мне угрожала.

— Ну хватит врать! — воскликнул Колесников раздраженно и отшвырнул от себя салфетку. Та приземлилась возле пепельницы, едва не свалив бокал. — Моя жена никогда не стала бы вести себя как последняя дура. Она умная и добрая, да было бы вам известно. Кроме того, перед началом спектакля она практически все время была рядом со мной.

— Ах, так? — воскликнула Настя, вскочив на ноги. — Вы мне, значит, не верите?!

— Да как я могу поверить в такую чушь? Моя жена вам угрожала! Тащила вас за портьеру! Это просто смешно, честное слово.

— Но она тащила! И угрожала. — Настя смотрела на Колесникова сверху вниз и бурно дышала.

На них стали оборачиваться другие посетители, откуда-то из глубин ресторана выплыл главный менеджер и с тревогой наблюдал за разгорающейся ссорой. Поймав на себе его взгляд, Колесников успокаивающе махнул рукой и понизил голос.

— Садитесь, — приказал он Насте. Поднялся на ноги, обошел стол и хотел, вероятно, вежливо отодвинуть стул, но не сдержался и выпалил: — У вас оказалось богатое воображение, гораздо богаче, чем можно было бы предположить. Вы на вид такая собранная и деловая…

— Что значит — на вид?! — до глубины души оскорбилась Настя. — Я что, плохо работаю?

Теперь они стояли нос к носу, Колесников был так близко, что она чувствовала, как пульсирует его кровь. От него вдруг повеяло первобытной силой, и желто-коричневые глаза сделались яркими, как у тигра. Загипнотизированная, Настя замерла, едва дыша. Именно в этот момент на краю сознания возникло ощущение опасности. Она чуть повернула голову и едва не взвизгнула: снаружи, на улице, почти прижав нос к стеклу, стояла Ева Ковальская и злобно смотрела на них. В ее глазах горел дьявольский огонь. Ева подняла руку и красноречиво скользнула указательным пальцем по шее. Жест означал, что Насте — конец.

— Что? — спросил Колесников удивленно и тоже повернул голову в сторону окна.

Однако Евы за стеклом уже не было — рассекая нежные летние сумерки, по тротуару шагали незнакомые люди.

— Ваша жена, — выдавила из себя Настя с ужасом. — Ваша жена только что была тут. Она нас видела!

— Садитесь на свое место, — с досадой ответил Колесников. — Что вы, в самом деле, как маленькая? У вас прямо какая-то мания. Ну и что, что она нас видела? Мы что, валяемся на перине, объятые жаркой страстью? У нас, между прочим, деловой ужин. Был деловым, пока вы не впали в истерику.

— Это была ваша жена! Она и раньше мне угрожала. Теперь уж точно ничего хорошего не будет…

Колесников посмотрел на нее внимательно:

— Эк вас переколбасило. Подождите минутку. Он достал из кармана мобильный телефон и быстро набрал номер. По всей вероятности, это был номер его жены, потому что буквально через несколько секунд в трубке зажурчал нежный голосок — Настя не слышала, что говорит Ева, но улавливала воздушные интонации.

— Ева, где ты сейчас? — спросил Колесников небрежно и посмотрел прямо на Настю. — На съемках в студии? На Ботанической улице? Понял. А кто это там с тобой? Дай ему трубочку. — Через секунду до Насти донесся чей-то бас. — Ну, привет, привет, старый бродяга. Когда мы на рыбалку поедем? Да знаю я, знаю про твой график. Можно подумать, у меня времени полно… Ладно, пока. Созвонимся.

Он отключил связь, аккуратно положил мобильник на стол рядом с пепельницей, посмотрел на Настю и пожал плечами:

— Ну вот. Вы все слышали. Ева на съемках на Ботанической улице. Довольно далеко отсюда.

— Она врет! — выпалила та.

Колесников все-таки не выдержал и возмутился:

— Знаете что? Говорите, да не заговаривайтесь. Зачем ей врать?

— Затем, — ответила Настя. — Женщина, которая не умеет красиво врать, никогда не будет красиво жить.

— Вы просто завидуете, — повел бровью Колесников. — Честно говоря, я не очень хорошо понял, зачем вам все это надо… Приплетать мою жену… Может быть, вы в меня влюбились?

Настя от возмущения задохнулась, открыла рот и некоторое время изображала рыбу, выброшенную на берег. Колесников между тем продолжал развивать тему.

— А что? Все признаки налицо.

Настя, наконец, оправилась и выдавила из себя:

— Чушь.

— Видели бы вы себя со стороны, — радостно сказал ее босс, явно воодушевленный собственной идеей. — Я перевидал множество влюбленных женщин и знаю, о чем говорю.

Его самодовольство можно было резать ножом и раскладывать по тарелкам в качестве десерта.

В этот момент зазвонил Настин мобильный телефон. Она торопливо достала его из сумочки и посмотрела на дисплей. Брови ее в ту же секунду напряженно сдвинулись.

— Алло? — ответила она звенящим голосом. — Да, Антон Владимирович, это я. Что-то случилось?

Она так явно испугалась, что Колесников, не сводивший с нее глаз, мгновенно растерял весь свой гонор. Он не знал, кто такой Антон Владимирович, да и не мог знать. На самом деле это был заведующий отделением клиники, в которой лежал Настин брат. Она тотчас вспомнила, что Ева угрожала ее близким, и испугалась. Сердце ее запрыгало как бешеное. Ей казалось, что оно достает до самого горла. Стало трудно дышать.

— Ничего экстраординарного? Слава богу. Да, я могу подъехать. — Она вскинула к глазам руку с часами.

Колесников только сейчас заметил, какие смешные у нее часы — маленькие, на тонком черном ремешке, как на фотографии его бабушки.

— Куда это вы собрались? — шепотом спросил он. — Мы еще не договорили.

Настя сделала страшные глаза, продолжая торопливо сыпать словами:

— Хорошо. Да, я знаю, где находится это кафе. Прямо рядом с выходом с территории. А для вас не поздно? Мне ехать минут тридцать пять. Договорились. Да, конечно.

— Что там у вас произошло? — поинтересовался Колесников, как только она спрятала телефон.

— Валентин Валерьевич, извините меня, но я должна срочно уйти.

— Так что случилось? — снова спросил он. Голос у него сделался совершенно обычным, потеряв недавнюю язвительность. Официант, подчиняясь его жесту, рысью помчался за счетом.

Настя не знала, куда деть глаза.

— Ничего страшного, просто… У меня семейные проблемы.

— Я вас отвезу, — не терпящим возражений тоном сказал Колесников. — Хотя вы и не заслуживаете доброго отношения после ваших нападок на мою жену. Надеюсь, у вас все же есть смягчающие обстоятельства.

— Если вы вообразили, что я сочиняю фантастические истории с целью вам понравиться, то вы ошибаетесь. Я не такая дура, чтобы пытаться привлечь мужчину всякими выдумками. — Настя сердилась. — Но даже будь это правдой, вы бы уже давно все испортили. Вы препарировали меня с моими якобы чувствами к вам, как жабу.

— Не вас, а ваши эмоции. Я хочу, чтобы вы мыслили трезво. Меня интересует то, что происходит в офисе. Вы — моя единственная надежда…

— Шпионка, — подсказала Настя.

— Единственный человек со стороны, который может стать независимым наблюдателем. И что же? Вы относились ко мне с явной симпатией до тех пор, пока не встретили мою жену. После этого я наблюдаю приступ отчаяния, истерические обвинения… Да, Ева красива, как… Как черт знает что! Но это не повод для того, чтобы бросить расследование и пытаться очернить ее…

— Думаете, я завидую вашей жене? — Настя постаралась сказать это презрительным тоном. — Я что, произвожу столь жалкое впечатление?

Выражение лица, да и ее горячность немного отрезвили Колесникова.

— Но вы сказали, что Ева намеренно оцарапала вас в театре, — недовольно ответил он и открыл узкую книжечку, в которую был вложен счет, принесенный официантом.

— Мне не нравится, что вы за меня расплачиваетесь, — сказала Настя, напряженно глядя на босса. — Я ваша служащая, а не какая-то там… вертихвостка.

— Ну вот еще, приехали, — вскинулся тот. — Даже не вздумайте доставать кошелек и копаться в нем у всех на глазах. Я вам этого не прощу.

Он первым поднялся на ноги и широким шагом двинулся к выходу. Настя засеменила следом за ним. Гордость диктовала ей отказаться от любезного предложения подвезти ее до места. Но страх за брата оказался сильнее.

— Мне нужно в район Сокольников. Довезите меня до метро, ладно? — попросила она.

Голос у нее был сердитым. Сердилась Настя на саму себя — за то, что не ушла, гордо задрав подбородок. Он ей не поверил. Не поверил! Решил, что она влюбилась в него, а потом увидела, какая красавица его жена, и впала в истерику. Уму непостижимо.

Колесников придержал для нее дверцу, потом быстро сел за руль, завел мотор и рванул с места. Он вел машину молча, сосредоточенно глядя на дорогу. Основные пробки уже рассосались, Москва двигалась, хотя все еще неохотно.

— Я полагаю, расспрашивать вас о семейных проблемах бессмысленно, — проворчал Колесников, краем глаза наблюдая за тем, как Настя сжимает и разжимает руки, терзая ремень своей сумочки.

Он только сейчас сообразил, что все вещи, которые он видел — одежда, обувь и аксессуары, — довольно недорогие, хотя подобраны со вкусом. Это показалось ему странным, учитывая, что муж ее — всемирная знаменитость. Может быть, он держит ее в черном теле? И ее вдохновенный рассказ о своей семейной жизни там, в аэропорту, был не более чем бахвальством?

Надо сказать, что, после того как Настя появилась в офисе, он заходил в отдел кадров. Единственное, что его интересовало, — это ее семейное положение. Она действительно была замужем. И ее мужа действительно звали Отто фон Швентке. «В каждой женщине есть тайное зерно, из которого, как в сказке, впоследствии может вырасти боб до самого неба, — подумал Колесников раздраженно. — Какого черта она скрывает? А с виду такая милая!»

Он высадил ее там, где она сказала, попрощавшись довольно сухо. Но вместо того чтобы уехать, вышел из машины и отправился следить за ней. «Отто фон Швентке становится моей навязчивой идеей, — подумал Колесников. — Отчего мне так хочется его увидеть? Что за блажь на меня нашла?»

Блажь или не блажь, но он следовал за Настей, держась на почтительном расстоянии и прижимаясь к кустам, за которые можно было бы нырнуть. В конце концов, если она его засечет, он скажет, что отправился за сигаретами. Через пять минут быстрой ходьбы его помощница вошла в кафе. Колесников сунулся было за ней, но тут же прикрыл дверь — зал оказался слишком маленьким для того, чтобы остаться незамеченным. Ему удалось увидеть, что навстречу Насте поднимается сухощавый мужчина лет сорока с темной бородой клинышком, в круглых очках. «Похож на доктора из какого-нибудь старого фильма, — подумал Колесников. — Никакой это не композитор. Класс не тот!»

Он еще немного повертелся возле кафе, потом обругал себя на чем свет стоит и уехал домой.

Тем временем перед Настей официант поставил чашку мятного чая и блюдце с долькой лимона, в которую изобретательно воткнул зубочистку. Длинные пакетики с сахаром, словно карандаши, торчали из кружки, стоявшей на столе. Впрочем, Насте некогда было осматриваться — она сразу же сосредоточилась на докторе Панкрашине, который ее ждал. Взяла чашку за ручку и стиснула ее изо всех сил. И лишь после этого спросила:

— Что с моим братом, доктор?

— С ним все в порядке, — поспешно ответил тот. — Я же сказал по телефону, чтобы вы не волновались.

— Но зачем вы тогда меня вызвали?

Прежде чем ответить, доктор сложил руки на столе замочком и посмотрел на девушку с ласковой укоризной. Глаза у него были грустными и мудрыми, как у уличного пса. Колесников верно определил, что тот далек от сцены, блеска и славы — костюм на нем был добротный, рубашка уютная, а галстук вообще ничего из себя не представлял — просто закреплял деловой образ.

— Настя, я наблюдаю за вами полтора года, — сказал Панкрашин. — С тех пор, как ваш брат попал в нашу клинику. И вот что я хотел спросить. — Он посмотрел на нее очень внимательно. — Вы решили собой пожертвовать?

— Что значит — пожертвовать? — Настя вскинула на него глаза, от всего сердца надеясь, что слезы не польются рекой в самый неподходящий момент.

— То и значит. Я ведь в курсе, что вы оставляете у нас всю свою зарплату.

— Я сменила работу, — поспешно сказала она. — У меня теперь все хорошо, Антон Владимирович!

— Не все хорошо, — возразил тот. — Рассеянный склероз не лечится, это хроническое прогрессирующее заболевание. Мы можем говорить лишь о продлении жизни вашего брата, ну и о ее качестве, конечно. Ваш Дмитрий лежит в так называемой «коммерческой» палате, и я отлично знаю, чего вам это стоит. Вы ведь совсем одна.

— Я не одна!

— Вы потеряли родителей, а ваш брат после той ужасной катастрофы заболел. Вероятно, в результате полученных травм. Так бывает, Настя, с этим ничего не поделаешь. Вам, конечно, очень тяжело… — Он немного помолчал. — Но я хотел спросить про вашего мужа. Он так и не появился?

По щекам Насти, расцветая маками, пополз неровный румянец.

— Нет, — выдавила она из себя. — Но это не имеет значения. Я справляюсь.

— Да, вы справляетесь, но чего вам это стоит!

— Вы хотите предложить мне какой-то выход? — напряженным голосом спросила Настя. — Предлагаете забрать Диму домой? Но дома ему гораздо хуже! Он чувствует себя зависимым, ему кажется, что он разрушает мою жизнь, и я не могу его переубедить. В клинике же он ведет себя иначе, он борется! Он приспосабливается, и я вижу, что в нем просыпается новый интерес к жизни.

— Настя, не горячитесь. Я вовсе не собираюсь уговаривать вас забрать брата.

— А что же тогда?

— Я просто хотел вам… помочь, — осторожно сказал доктор и мягко накрыл Настину руку своей большой белой ладонью. Ладонь была приятно прохладной и сухой. Маки на щеках Насти мгновенно налились багровым. Она не знала, как реагировать на прикосновение и просто смотрела на Панкрашина во все глаза.

— Брат стал вашей навязчивой идеей, — заговорил тот, не убирая руку. — Никогда ни к чему хорошему это не приводило. Вон, видите, порционный сахар в длинных пакетиках? Человек, который эти пакетики изобрел, мечтал избавить людей от лишних хлопот — не нужно брать пакетик в руки и отрывать бумажный край. Достаточно разломить упаковку двумя пальцами посредине — и сахар аккуратно высыпается в чашку. — Свободной рукой доктор проделал то, о чем говорил. — Однако неблагодарное человечество оказалось слишком консервативным. Люди делали с его пакетиками то же самое, что и со всеми остальными — тупо отрывали край. И знаете что?