Дурак космического масштаба

А поощрение генерал записал, не обманул.

История третья. «Четыре звездолёта не в масть…»

Форпост. Отсиживаем задницы. Приграничная полоса между мирами Империи и Экзотики. Самое начало 300-летней войны. Вернее, момент, когда ещё почти никто не верит, что война эта уже началась. Начальство психует: проверки внешнего вида и боевой готовности следуют не по графику, а как Хэд на душу положит. Говорят, капитан с утра наливается по самые гланды, от чего глаза его обзавелись синими кругами и по-особенному так выпяливаются. Видимо, мозги давят на них в эти моменты с удвоенной силой… Правда, Дьюп считает, что кэп просто мало спит. Однако и навигатор заперся в каюте! Делает вид, что болен. В отличие от капитана он на люди пьяным не показывается. «Старички» корабельные травят, будто не только на нашем КК[9] капитан и навигатор квасят… И мы злимся. Нам пить нельзя. Условия пока еще не боевые, а значит, спиртного — ёк.

На дежурстве личный состав одолевает дремота, потому что в свободное время все режутся в вахреж, захватывая и время сна.

Вахреж — замудреная, но азартная гаросская игра. Вся беда, что разыгрывается она очень медленно, а бросать потом жалко. Пока был рядом Дьюп, я и не играл вовсе. То есть почти не играл. Но потом Дьюпа и еще четырех лучших стрелков с нашего корабля вызвали в штаб армады… Будь я в паре с кем-то другим, меня бы тоже вызвали, показатели у меня стабильно растут. Но считается, что мы из одной пары, а Дьюп — старший.

Я не в обиде, всё равно его дальше штаба никуда без меня не пошлют. Просто, будь рядом Дьюп, он бы сумел объяснить мне, какая это азартная игра — вахреж. Но Дьюпа продержали в штабе неделю. Как потом выяснилось, чтобы не допустить утечки информации. И заняться мне, кроме вахрежа, было просто нечем.

Вахреж похож сразу и на кости, и на карты. В наборе специальный кубик, колода. Мастей две — «армада» и «галактика». 16 стрелков равны четырём звездолетам или армаде, а 16 планет — четырём звездам или одной галактике. Еще есть карты «бога и промысла» — четыре вестника, два ангела и бог войны; карты «денег» — пять сундуков; карты «ярости и боевого духа» — три пламенные речи; карты «страстей» — бабы, деньги и наркотики, всех по паре. Причем к картам «страстей» для верности надо прикупать карты «бога и промысла»… Ну, там много тонкостей. Да, ещё четыре джокера.

Игра начинается с раздачи всех карт. Число игроков любое, в пределах разумного. Но лучше — четыре или восемь. Потом разрешается меняться картами. Сколько игроков — столько мен. Причем меняемся, не зная, «кто есть кто». И только после мен все по очереди зажимают в кулаке кубик, и в зависимости от состояния нервов играющего кубик и карты в его руках меняют цвет.

Одни игроки оказываются представляющими условно «нашу» армаду, другие — армаду «чужих», в нашей колоде — хаттов. Если у вас в руках магазинный компьютерный «кубик», то он просто разделит играющих на две команды. Но если у вас настоящий каменный кубик с копей Гароссы, он разделит игроков, повинуясь самым тонким излучениям психики: вы поругались за ужином — и вот вы уже враги! Мы, конечно, легко обманывали потом этот «чувствительный» кубик, но поначалу было забавно узнать, кто к кому в команде неровно дышит. Ну а дальше всё просто. Тот, кто ходит, кидает кубик и в соответствии с выпавшим символом выбрасывает карты. Принимать нельзя, но можно передвигать «недобитых» своим игрокам. Отбитые правильно карты меркнут, и смухлевать в вахреже практически невозможно. Зато комбинаций тысячи. Чтобы спланировать хоть что-то, нужно иметь мозги объемом с корабль. Выигрывают в вахреж или прирожденные стратеги, или полные идиоты (их ходы просчитать нельзя). Я не был ни тем, ни другим и стабильно проигрывал. До определенного момента я мог удерживать ход игры в голове, но через два-три десятка ходов всё так запутывалось… Но я играл, потому что Веймсу прислали шикарную просто колоду и настоящий гаросский кубик. Такой кубик даже в руке подержать и то приятно. На ощупь он теплый и… не передашь — живой словно. Ну и сами рисунки на картах завораживали

— мастерская работа.

Играли на символические суммы, но и это для меня было тогда много. (Своё полугодовое жалование я вложил в одно рискованное предприятие.) И к концу недели играть мне стало не на что. Сел «в последний раз», расслабился оттого, что денег нет, и вдруг …выиграл. А потом еще раз выиграл. А потом вообще выиграл не «на круг» со своей командой, а один, когда все «свои» уже вылетели. И я понял, что научился играть. Вернее, в башке у меня что-то переключилось таким образом, что я перестал «играть» в стратегию, а начал ею жить. Ну и понятно, что играть в вахреж мне теперь стало гораздо интересней. И со мной, видно, тоже стало неплохо. По крайней мере, Веймс, Кэроль и иже с ними, что поначалу подсмеивались, стали всё чаще звать в игру и даже подсаживались теперь в столовой, чтобы перекинуться парой фраз, это ко мне-то, к птенцу неоперившемуся. И …кому не помню, но пришла в чью-то больную голову красивая мысль. Разделить всю обслугу верхней палубы на «своих» и «чужих» и устроить что-то вроде чемпионата по вахрежу. А потом, кто победит, — сразиться с нижней палубой. Там, говорили настройщики, тоже вовсю играют в вахреж. Ну… мы и схлестнулись. Настоящая гаросская колода была одна, а потому решили играть четверо на четверо. И пока одна «своя» четверка играла, полпалубы болело за нее, а вторая половина крысилась. Счет вели не только по победам, но и по количеству захваченных галактик. В конце концов в финал вышла-таки наша четверка — я, Вэймс, Кэроль и Ламас (настройщик наш). И тем же вечером мы направили зашифрованную петицию на нижнюю палубу. Могли бы, конечно, через настройщиков передать, но больно тихо всю эту неделю вело себя начальство, ребята и оборзели. На нижней палубе такого отбора, как у нас, конечно, не было, но техники посовещались и написали, что выставят четырех своих.

Играть решили «по грязной» связи, так называют на армейском жаргоне внутреннюю связь корабля. «Грязная» она потому, что в любой момент в неё могут просочиться капитан или навигатор. Однако вариантов больше не нашлось. Наша верхняя оружейная палуба практически не соприкасается с технической, где живет обслуга двигателей. Мы вниз вообще не спускаемся, к нам свободно поднимаются только настройщики. Для остального техперсонала — вход «наверх» — только по пропуску. Предполагается, что «стрелки» для «технарей» что-то вроде небожителей, но на деле от нижней палубы зависит так много, что отношения между «верхом» и «низом» сугубо дружеские. И обеим палубам за нарушение субординации регулярно влетает. Правила обсуждали долго. Наконец, решили, что играть будем сразу двумя колодами, кидая два одинаковых электронных кубика (второго гаросского просто не было) по разные стороны экрана. А за условно «отбитыми» картами будут следить специально выбранные парни. (Без соприкосновения карты не меркли, и появлялась возможность стянуть что-нибудь из «отбоя»).

Ночь перед решающей игрой я спал плохо. Всё время снилась какая-то обрывочная хрень без начала и конца… А утром выяснилось, что вернулся Дьюп. Вернее, я еще ночью, сквозь сон отметил, как его плечистая тень шлюзанула по нашей общей с ним каюте и осела, булькая, в душе. Но в полном объёме до меня это дошло только после сигнала «подъём». Мы обнялись, и тут же загромыхал по громкой связи экстренный приказ: «Уродов» за пульты».

«Уроды» — на корабельном жаргоне — стрелки основного состава. В обычное время основной и сменный составы дежурят по графику, но любой приказ по армаде — и основной состав шагом марш за пульт, даже если ты пять минут как сменился с дежурства. Мы с Дьюпом — «уроды». Новичков вроде меня в основной состав ставят редко, но психологи посчитали, что моя нервная система выдержит. Ну она и выдерживает почему-то. В общем, мы, не жрамши, разумеется, взлетели в оружейный «карман», защелкнулись в креслах. Вернее, я защелкнулся, а Дьюп напузырник надевать не стал, только всунул свою бритую башку в шлем.

Динамики голосом капитана объявили вторую степень готовности и заткнулись. Время поползло. Даже поболтать было нельзя. Дьюп полулежал в кресле и что-то жевал. Он так и полсуток мог пролежать. Меня же сильно клонило в сон. А в голове крутились обрывки последней игры в вахреж, когда Ахмал Ахеш, вылупившийся из той же академии, что и я, но годом раньше, бунт поднять хотел: мол, почему мне, новичку, можно в чемпионате играть, а остальных новичков — даже в отбор брать не стали. Ну мы и сыграли с молокососами этими один раз, чтобы неповадно им было. Только раздали и мены сделали, Ахеш выкладывает хаттского стрелка, а сам зубы скалит, радостный такой. Я делаю грустное лицо и передвигаю Веймсу. Тот, зная по менам, что у меня два звездолета точно на руках, двигает Ламасу: бить, мол, нечем. А Фатамаст, ну, молодой, что с Ахешем, обрадовался, конечно, и подкладывает ему еще. А у Ламаса — джокер и звездолет. И у меня два. Ну и: апрама-кунта-саган. То есть, если с гаросского переводить, четыре звездолета бьют 16 стрелков или одну галактику. И всё. Игра ещё толком не началась — а уже конец всем. Вот так мы с ними тогда сыграли. Карты круг обошли? Обошли. Вот вам и четыре звездолета. И спать, мальчики. А мы — «уроды», нам приказ по армаде и за пультом сидеть. И вот я сижу, а Ахмал жрёт.

И тут Дьюп щелкает напузырником и мя-ягко так выводит пульт в боевой режим.

Мои руки всё повторяют за его руками. Хотя я и приказа не слышал, прозевал, и на экране пока ничего не вижу.

Зато чувствую, как пневмонасос заработал, и мы капсулироваться начали. Это-то, думаю, еще зачем? Мы что, катапультироваться сейчас будем? И тут же слышу в наушниках: «Вторым пилотам: готовность один, принять управление». Ого, — думаю, — жестковато пошло. Значит, точно нашу капсулу-двойку сейчас от корабля отстрелят. Я буду летать, а Дьюп палить. И тут же на пульте «Готовность к автономному режиму» загорелось. И «Автостарт». Двигатели зашумели… Да что же это делается-то?

Я посмотрел на Дьюпа. Тот улыбался чему-то своему.

Мне болтаться в космосе вот так, в автономном режиме, ещё не приходилось, но я знал, что справлюсь, если надо… И тут мы вылетели из корабля, как пробка из бутылки. Одни, интересно, или всех так? Я как-то раньше полагал, что десантируются пилоты обязательно зачем-то и куда-то, а нас, выходит, просто выпнули с корабля, и лети куда хочешь. В левом углу экрана прорезался чужой сигнал. Синенький. Синяя точка на экране — это вообще страшно. Это значит, что корабль прёт на вас просто гигантский. Даже не корабль в общепринятом смысле, а летучий арсенал или искусственная планета-крепость. Наверно, морда у меня побелела.

— А ну без дрейфа, — сказал, покосившись на меня, Дьюп.

Лицо у него было более чем спокойное.

— А что мы можем? Мы же как пчелы вокруг него? — раздражаясь, сказал я. А сам лихорадочно искал своих и насчитал на экране еще четыре наши «двойки» и дюжины три — с других кораблей крыла. Теперь можно было говорить свободно,

«Аист» слышал нас, только если мы специально включали связь, потому я и выпалил, что думал.

— А ты пчел только на картинке видел? — безмятежно улыбаясь, спросил Дьюп, прекрасно знавший, что я родом с планеты-фермы и уж пчел-то видел побольше кого другого. — Что, ни одна ещё не кусала за язык или… за задницу?

— Да он мощнее нас на порядок! Он не то, что в «двойку» — в корабль попадет — никакие отражатели не спасут!

— Вот корабли и отошли от греха. Зато мы уже в «мёртвой зоне». Ему за зад себя укусить проще, чем нас достать.

— А почему не стреляем тогда?

— А приказа никто не давал, вот и не стреляем.

— Дьюп, пусть я дурак, но я ничего не понимаю. Ты бы объяснил, пока тихо…

Дьюп расстегнулся и стал шарить по карманам.

— А чего тут объяснять? Стоит им по нашим кораблям огонь открыть, как «двойки» им все коммуникации срежут, да и уязвимые точки в броне мы с такого расстояния найдем. И они это поняли. Так что, Аг, не будет никакого приказа. Поболтаемся тут у экзотианцев под брюхом, пока командующие договорятся, и домой пойдем. Жрать хочется, сил нет. Вот, галеты с собой взял, хочешь? Я хотел. Проглотив последние солоноватые крошки, я пробормотал:

— Апрама-кунта-саган.

— Чего? — переспросил Дьюп.

— Четыре звездолета, — пояснил я. — Бьют одну галактику…

Ну и пересказал ему эту последнюю нашу игру в вахреж.

— Ну да, — подумав, сказал Дьюп. — Только пока вы тут кубики кидали, мы головы ломали, как бы нас эта летучая крепость на колбасу не пустила. Каждому — своё, в общем-то.

И мне стало стыдно. Даже если бы нас капитан застукал или навигатор, вряд ли я так замутился бы. Другое дело Дьюп. В общем, больше я в вахреж не играл, сколько ни просили. Война — не игра.

Другие головоломки решать надо было. А когда башка вахрежем занята, в реальности болтаешься, как курёнок.

История четвертая. «Вилы»

Проснулся — всё тело ломит. Вчера тот ещё день был. Или не вчера, а позавчера уже? По сигналу подскочили ночью, и началось. Я ещё в туалете сидел, собственно. Там я и понял, откуда у Дьюпа такая хорошая привычка — ходить в туалет ДО того, как дадут «подъем». Он его, заразу, как чувствует! Одеваясь, я злобно размышлял: ну неужели нельзя включать сирену не в тот момент, когда экзотианцы начинают стрелять? На хрена нам тогда вообще разведка нужна? Практически непрерывная стрельба по флуктуирующим целям — сама по себе нагрузка та ещё. А у нас — то ли перегрузило отражатель, то ли он сам «полетел»: корабль просел набок, и после каждого выстрела мы из п/к (противоперегрузочные кресла) едва не взлетали. Вернее, это я едва не взлетал. Дьюп сумел развалиться так, что его не выбрасывало. Долго перераспределял вес тела, пока не понял… Ну а потом соседний отсек разгерметизировался, наш «карман» автоматически перекрыло, кондиционер сдох, и мы начали жариться заживо…

Дьюп спал. Дьюпу вчера всяко разно досталось больше, чем мне. Я не хотел его будить, потому лежал тихо и ругался молча… Может, поразмышлять о чем-нибудь? Но о чём? Перестрелка с экзотианцами закончилась, как и не начиналась. Мы в очередной раз попытались заполнить энергией вакуум. Но вакуум большой. Беспредельно. Если начальство не верит — я могу подтвердить. Потом экзотианские корабли отошли «на заранее подготовленные позиции». Мы остались на условно нейтральной территории, где и стояли. Фигня, в общем. Я тихо-тихо потянулся за ноутбуком, выключил предварительно звук, а потом уже развернул экран. От нечего делать стал перечитывать свою писанину. Ё-моё… Нет, конечно, если дать Веймсу или Каролю, то ржать они будут. А дай гражданскому какому-нибудь, так он разве что вежливый попадется. Потому что… Ну ничего же вообще не понятно. Где мы находимся, что делаем? Если бы я хоть даты, что ли, записывал, а так… И вообще, восемь месяцев прошло, как я последний рассказ написал, а уже глупость моя отовсюду торчит, как на свежеобритой голове — уши. Такое ощущение, что я ничего не знаю, или мне на все плевать. Надо бы писать хоть чуть-чуть подробнее, что ли? Во-первых, уже полгода идет война. (Стандартный год — 400 дней — двадцать месяцев — сорок недель.) Война идет потому, что наше любимое правительство официально выразило претензии по спорным территориям правительству миров Экзотики. До этого все кипели невыраженными претензиями. Что доконало нас, я лично не знаю. Экзотианские дэпы пишут, что последней каплей стала серия вооруженных мятежей на сырьевых мирах, добывающих графит, титан и железо. Но чьё правительство все это срежиссировало — они не пишут. Тем более что пояс Гампсона, где сконцентрированы сырьевые планеты, как раз граничит с центральной частью миров Экзотики. Давнишняя, в общем-то, спорная территория. Особенно для любителей воевать. А без графита и титана — не повоюешь… Лично я мог бы совсем не лезть в эту войну. Я родился на маленькой аграрной планете. Но всю жизнь таскать навоз мне почему-то не улыбнулось. И когда мне выдали результаты «тестов предварительной зрелости», я сразу послал документы в академию армады. Если с моими физическими данными не в армаду — то только навоз… У меня идеальное здоровье (было шесть лет назад), идеальная стрессоустойчивость (тоже, наверное, была). Вот так вышло: или сам на мясо, или… Но в армаде, мне кажется, всё-таки интереснее. По крайней мере, я успел на той же Экзотике побывать, пока эта каша не заварилась… И тут проснулся Дьюп. Неужели я его таки разбудил? Он рывком сел на кровати, уже ноги спустил, но передумал и начал тереть виски. У него бывает от перенапряжения. А может, наоборот, башку заломило оттого, что сегодня просто до неприличия тихо? Я свернул ноут и пошел в санузел. Потом решил сделать зарядку. Два раза присел, и захотелось прилечь. Разозлился на себя, стал отжиматься.

— Вилы, — сказал вместо приветствия Дьюп.

Слово было незнакомое. (Может показаться странным, что герой рос на планете-ферме и не знал, что такое вилы. Но, к сожалению, никаких вил в его время в хозяйстве уже не применяли). Переспрашивать я пока не стал. Вилы — так вилы. Может, это болезнь такая или состояние после полуторасуточного обстрела? Тридцать часов за пультом… Потому что весь сменный состав латал вместе с техниками и палубными дыры. А у нас с Дьюпом и вообще сейчас сменщиков не было. Три резервные двойки, в том числе и нашу, забрали на соседний корабль. Это мне Дьюп разрешал пару раз вздремнуть вчера, а сам, когда прошел отбой боевой ситуации, ещё в общий зал ходил. Чего они там обсуждали — я не знаю. Я, лично, где упал, там и уснул. Хорошо уже, что мимо кровати не лёг. Вообще Дьюп вхож на корабле куда угодно, он даже член какого-то армейского профсоюза. За это его кое-кто в команде не выносит, но Дьюпу плевать. Ему, по-моему, на всё плевать. Да и чего ему заморачиваться? Семьи у него, кажется, нет, родных — тоже нет. Хотя я очень мало про него знаю. Дьюп наконец перестал тереть голову, и взгляд у него стал более осмысленным.

— Что значит вилы? — спросил я всё-таки, падая пузом на пластик и прикидывая, сколько дать себе отдохнуть между подходами.

— То и значит. Экзотианцам нужно было отжать нас к дельте Змееносца, и они будут отжимать.

Я ничего не понял, поднялся и стал умильно, по-собачьи смотреть на Дьюпа, сделав глупую морду и задрав вверх брови, как делал наш домашний пес. Тот фыркнул, наконец.

— Надо тебе это, Анджей?

Я последнее время стал задавать ему вопросы, каких раньше не задавал. Не волновали они меня. Сам не понимаю, что такого со мной сделалось, но по студенческой ещё привычке быстро нашел отмазку.

— Мне, вообще-то, в конце года стратегию сдавать. Или, ты думаешь, из-за войны отменят?

— Могут и отменить, — Дьюп потёр надбровья. — Ты в шахматы умеешь играть?

Я даже слова такого не слышал. Да Дьюп и знал все мои игры. Я во все играл, во что на корабле ребята играли, а он со мной — только в пространственные шашки.

— Набери в поисковике, — сказал он и налил себе воды из кулера. Дьюп принципиально пил только воду. Ни чай, ни кофе его не вставляли. А нет, ещё на Экзотике дрянь какую-то пил. Не алкоголь, а типа напитка тамошнего. Мне не понравилось — горько. Я вывел на экран ноута трехмерную доску типа шашечной, только вместо шашек наличествовали адмиралы и звездолеты, а само поле украшали астероидные пояса, пульсары и магнитные аномалии.

— Интересная, наверно, игра?

— Обычная. На ней лучше объяснять, чем по карте.

Он быстро раскидал по доске фигурки.

— Вот — наши звездолеты, вот — экзотианские. Вот — их резерв и ремонтная база. Вот их схема сообщения…

На экране загорались всё новые символы, изменялись условные созвездия, и скоро я начал узнавать местность. Дьюп работал быстро, похоже, он умел играть в эту игру. Надо будет научиться потом, раз от нее даже польза есть.

— Всё узнал?

— Ну… Вроде.

— Спрашивай.

— Откуда ты знаешь, что госпиталь у них в третьем… кубике? Он вчера восточнее был и ближе… Вот тут примерно, — я ткнул пальцем.

— Разведчики вчера сказали, что госпиталь переместился. Я полагаю, что сюда. Так он лучше защищен.

— Значит, вчера они собирались нас дожимать, чтобы мы вот в эту вилку попали? Между пульсаром и Змееносцем? — и тут до меня дошло: вилы-вилка. Был такой древний инструмент. — И обстрел прекращать не собирались?

— Нет.

— Тогда почему? Может, переговоры на уровне высшего командования? Или к ним какая-то шишка летит?

— Я бы и сам хотел знать… В любом случае обстрел скоро продолжат. — Дьюп достал полотенца. — Отдыхай, пока можно.

И я стал продолжать свой «отдых». Я уже весь мокрый был, но решил, пока Дьюп из ванной не выйдет, буду «отдыхать». Ещё 182 раза отжаться успел, с передышками. Потом тоже помылся. У Дьюпа, судя по всему, болела голова, он морщился, «листал» новостные каналы и разговаривать больше совсем не хотел. Интересно, в нашем отсеке систему охлаждения починили? Я решил маленько пройтись. У лифта наткнулся на чужого капитана, судя по нашивкам — из южного крыла армады. Ближний свет. Отсалютовал ему и вспомнил про жрать. Кто-то умный динамики громкой связи выкрутил до минимума, так что я про столовую и забыл, пока в желудке не свистнуло. Или громкая связь у нас вчера во время обстрела вылетела? И Дьюп ведь голодный. Надо же было так наломаться, чтобы про жратву забыть. Хотя, может, дело в том, что он мне пару раз прямо в кресле колол что-то. И себе колол. И есть не хотелось совсем… Я решил, что сначала схожу в столовую на разведку. Сходил. И поел. И даже сыграл кона два с Каролем и Веймсом в пасет. (Игра такая карточная.) Но что-то вдруг играть мне резко расхотелось. Дьюп, вспомнил я, голодный сидит. Ему сейчас не напомнишь, он и не поест. Взял я кое-что из столовой с собой и пошел в каюту.

Дьюп был неожиданно сосредоточен и одет в парадное. Это было так ненормально, что я встал столбом на пороге.

— Меня в южное крыло переводят, — просто сказал Дьюп. Я открыл рот и закрыл. Что я мог сказать? «А я?! А меня?!» Дьюп вздохнул. Глаза у него были грустные и совсем больные. После вчерашнего, наверно?

— Ты знаешь, где сейчас «южные» стоят?

Я знал очень примерно. Но он не стал меня мучить.

— Абэсверт. Границы «Белого блеска».

— Ну и что? — не выдержал я, понимая: то, где стоят эти южные, как-то должно влиять на перевод Дьюпа.

— А то, что там идет не такая война, как здесь. Ты… ещё… — он не находил слов.

— Я опять молодой ещё, да? — выдохнул я, и зубы у меня сами собой сжались.

И вообще нехорошо как-то сразу стало.

— Ты не понимаешь, Аг. — Дьюп подошел и хотел обнять меня, но я отстранился, и пакет с завтраком, который я ему нес, упал. — Там… там погромы, мародеры — и свои, и чужие. Карательные операции. Там людей вдоль дорог вешают тысячами. Ты бы видел эти дороги… Но тебе такого лучше вообще не…

Я молчал. Так молчал, что он тоже заткнулся. Я знал, что если что-нибудь сейчас скажу, то не выдержу. В горле щипало. Дьюп таки обнял меня и решительно отодвинул от двери. Я был выше, но он сильнее. Он почти что приподнял меня и отодвинул.

Я стоял в дверях и смотрел, как он уходит. Но на самом деле — я умер. Какой-то кусок меня уходил вместе с Дьюпом, и я без него не мог уже ни двигаться, ни жить.

На полуслове включилась громкая связь, но я не слышал приказа. Я вообще толком ничего не видел и не слышал, потому что он уже скрылся за поворотом, и кругом были только белые переборки. И я смотрел на них, пока они не оплавились и не потекли.

***

Дюьп верно сказал, стрелять экзотианцы продолжили в этот же день. Я сидел на месте первого стрелка рядом с Джи Архом, которого прислали из пополнения. Руки мои нажимали какие-то кнопки, скользили по интерактивной панели пульта, а в голове было всего несколько фраз. Я перекраивал их и так, и эдак, чтобы рапорт мой звучал как можно убедительнее. «Прошу перевести меня…» «Убедительно прошу командировать меня…» Джи замешкался, и я, не глядя, рявкнул на него. «Прошу командировать меня в расположение…» Прогудел сигнал отбоя — низкий, похожий на коровье мычание. Похоже, экзотианцам надоело нас кусать, или у них начался обеденный перерыв. Я ещё не видел спектрального смещения в сигналах вражеских кораблей, но, похоже, наши разведчики перехватили их разговор, потому что секунд через десять «красное» смещение появилось. Всё. Опустил руки, и плечи тут же свела судорога. Джи подскочил ко мне, начал что-то там растирать на загривке… Совсем ещё щенок. Хоть я и сам-то… тоже мне — ветеран в неполных двадцать четыре стандартных года. Сколько, интересно, Дьюпу? Выглядел он на сорок-сорок пять. Значит, или столько, или прошел два стандартных курса реомоложения и… Да, скорее всего, прошел. Так что как ни крути — выходило больше сотни. «Прошу перевода в южное крыло армады в связи… В связи…» Нужно было вставать. Нужно было вставать и идти. Я подумал, что, по идее, нас должны были перебросить в южное крыло вместе с Дьюпом. Мы ведь — сработавшаяся пара. Это, наверное, он настоял, чтобы меня оставили и посадили на его место. Это на него так похоже… Я не понимал, что со мной творится. Постоянно чувствовал какое-то странное напряжение в груди, не хотелось есть, трудно было заснуть. Я до этого сроду ничем не болел. Разве что синяки и ссадины появлялись регулярно, особенно после дружеских поединков с Блэкстоуном или главным техником Кэшцем. Дьюп для спарринга не годился, он имел дурную манеру бить сразу наповал… Но синяки проходили быстро. А если не проходили — наш корабельный медик находил их во время планового осмотра, тыкал пальцем и взвизгивал: «Тут-то опять чё?» Ох уж это его «чё», всегда попадал пальцем в самое больное место. Но потом синяк облучали, и ты забывал о нем начисто. Один раз мы, правда, здорово заигрались, и Дьюп водил меня в медчасть. Я сопротивлялся, мне было ещё не больно. Но Дьюп сказал, что сломано ребро, и когда меня сунули в капсулу меддиагноста, я уже ощущал, что оно сломано. Дьюп говорил — я не умею останавливаться. Обычно в спарринге, когда становится больно, автоматически ослабляют захват. Я иногда не ослаблял. Что-то щелкало у меня в голове, и я, несмотря на боль, вцеплялся как бульдог…

— Разрешите обратиться, господин сержант?

Хотел огрызнуться, но это был всего лишь Джи Арх — худощавый, зеленоглазый мальчишка с астероидов. Теперь — мой второй стрелок. Беспамятные боги, он-то в чём виноват? Заставил себя ответить ему что-то, встать. Нужно было идти в столовую, и я пошел вроде. Но на полпути понял, что делать мне там нечего, и велел Джи идти одному. Сам свернул зачем-то направо и ввалился в общий зал. В общем зале мне сегодня тоже нечего было делать, это я сразу понял.

Сослуживцы при моем появлении как-то странно притихли, видно, разговор у них шел про нас с Дьюпом. Только Кароль махнул мне из-за круглого столика, где они с Вессером собирались играть в пасет.

Мне захотелось уйти. Тогда я сделал так, как делал обычно Дьюп: вошел и сел не в углу, а там, где самый лучший обзор — почти в самом центре, чуть сбоку от дверей. Взял пульт, стал, никого не спрашивая, переключать каналы на самом большом экране. Потом вообще вывел экран из телережима — полистать новостные ленты. В основном мне якобы хотелось читать про войну. В общем зале стояла ненормальная тишина. Только первогодки шушукались слева. Я пробегал глазами новости, но думал о том, как мне теперь искать Дьюпа.

Конечно, я знал его имя и должность, но знал как-то по-уродски. Капрал называл Дьюпа «сержант Макловски». Но сержантских должностей в армаде три — младший сержант, старший и сержант по личному составу. (Я, например, был младшим сержантом). А потом, я давно уже подозревал, что Дьюп — не имя, а прозвище, хотя ни разу не слышал, чтобы на корабле его называли как-то иначе. Надо бы поговорить с кем-то из старичков. Кто помнит, как и когда Дьюп прибыл на наш «Аист». Я повернулся и внимательно оглядел зал. Четыре столика, два дивана, двадцать два отдельных кресла, три малых экрана, Кароль и Вессер — за одним из столиков, Ахеш и мой однокорытник Сербски — за другим. Ахеш, к слову сказать, большая гадина, вон как глаза бегают. В левом углу пятеро зелёных-презеленых салаг сидят кружком. У малого экрана смотрят порнуху «старички» — палубный Пурис, вечно второй стрелок Гендельман по прозвищу Гибельман и Бычара Барус, который, несмотря на ежедневные «два часа в спортзале», сумел уже отрастить пузо. Из самых стареньких в общем зале был сейчас только Пурис. Я даже имени его не знал, палубный Пурис — и всё. Пока размышлял, хоть какая-то жизнь вокруг меня начала налаживаться: Кароль и Вессер стали тасовать карты и раскладывать палочки, служившие условной платой в игре. Гибельман вызвал стюарда с пивом. Недоверчивый стюард стал препираться и выяснять, выпил ли Гибельман сегодня сколько ему положено или ещё нет. Я тем временем подсел к Пурису, отметив, впрочем, что в зал вошёл мой второй пилот Джи и присоединился к первогодкам. Пурис при виде меня весь подобрался и приготовился линять. Девица тянула к нему с экрана все четыре руки, но, похоже, она делала это зря. Я выключил экран.

— Ты не беги, Пурис, — сказал я не тихо и не громко. — Мы ещё не начали.

Палубный затравленно оглянулся на Бычару.

Да о чем они тут без меня говорили, в конце концов?!!

— Ты это, — сказал мне Бычара Барус излишне громко. Я встал. Я был выше всех здесь присутствующих. И в хорошей форме. Гибельман жалобно посмотрел на нас, потом на пиво. Пива ему хотелось больше, чем драки. Боковым зрением я видел, что Кароль и Вессер, которых условно можно было считать союзниками, поднялись из-за своего столика и пошли к нам. Кароль встал у меня за плечом справа. Вессер плюхнулся в кресло рядом с Гибельманом и его пивом. Все молчали. Я сконцентрировался на Пурисе. Костлявый такой, с виду довольно скользкий тип. Я о нем, кроме фамилии, ничего не знал. Зато ОН должен был знать то, что нужно мне. Но поговорить с ним по душам мне сегодня явно не дадут, и это я понимал. Потому перестал изучать сдувающегося на глазах Пуриса и сказал, уставившись в живот Бычаре. Сказал громко, чтобы все слышали.

— Я не понял, что ВЫ ВСЕ здесь против МЕНЯ имеете?!

Вессер картинно возвел очи горе. Я передвинул взгляд и нечаянно уперся им в Гибельмана.

— А я… мы что? — он оглянулся на Бычару, потом на Пуриса.

— Или против ДЬЮПА? — закончил я.

Бычара понял, что говорить придется ему. Он встал. Решил, что его плохо видно?

— Ты это… — сказал он.

Я ждал.

— Ты вообще знаешь, кто он такой, этот твой Дьюп? — сглотнул. — Он же спецоновец (специальный отряд особого назначения). Его же к нам Хэд знает из кого понизили. Ты думаешь, от чего он такой гордый был? Да он имел таких, как ты … (дальше я и половины слов не знал. Какой талант скрывался за растущим пивным мозолем).