Медитация в действии

Чогъям Трунгпа Ринпоче

Медитация в действии

Meditation in Action 1969

Chögyam Trungpa (February 1939 — April 1987)

List of published works

http://en.wikipedia.org/wiki/Chögyam_Trungpa

Born in Tibet 1966, autobiography, story of escaping from Tibet.

Meditation in Action 1969

Mudra 1972

Cutting Through Spiritual Materialism 1973

The Dawn of Tantra, by Herbert V. Guenther and Chögyam Trungpa 1975

Glimpses of Abhidharma 1975

The Tibetan Book of the Dead: The Great Liberation through Hearing in the Bardo, translated with commentary by Francesca Fremantle and Chögyam Trungpa 1975

The Myth of Freedom and the Way of Meditation 1976

The Rain of Wisdom 1980

Journey without Goaname = "note" The Tantric Wisdom of the Buddha 1981

The Life of Marpa the Translator 1982

First Thought Best Thought: 108 Poems 1983

Shambhala: The Sacred Path of the Warrior 1984

Crazy Wisdom 1991

The Heart of the Buddha 1991

Orderly Chaos: The Mandala Principle 1991

Secret Beyond Thought: The Five Chakras and the Four Karmas 1991

The Lion's Roar: An Introduction to Tantra 1992

Transcending Madness: The Experience of the Six Bardos 1992

Training the Mind and Cultivating Loving Kindness 1993

Glimpses of Shunyata 1993

The Art of Calligraphy: Joining Heaven and Earth 1994

Illusion's Game: The Life and Teaching of Naropa 1994

The Path Is the Goaname = "note" A Basic Handbook of Buddhist Meditation 1995

Dharma Art 1996

Timely Rain: Selected Poetry of Chögyam Trungpa 1998

Great Eastern Sun: The Wisdom of Shambhala 1999

Glimpses of Space: The Feminine Principle and Evam 1999

The Essential Chögyam Trungpa 2000

Glimpses of Mahayana 2001

Glimpses of Realization 2003

The Collected Works of Chögyam Trungpa, Volumes One through Eight 2003

True Command: The Teachings of the Dorje Kasung, Volume I, The Town Talks 2004

The Sanity We Are Born With: A Buddhist Approach to Psychology 2005

The Teacup & the Skullcup: Chogyam Trungpa on Zen and Tantra 2007

http://www.shambhala.org/teachers/chogyam-trungpa.php

От издателя

Летом 1967 г. под руководством достопочтенного Трунгпа Ринпоче был образован тибетский центр Самье-Линг. С того времени достопочтенный Трунгпа провел множество бесед о различных аспектах фундаментальных учений буддизма; многие из этих бесед были записаны на магнитофон. Теперь из них сделана подборка; она расшифрована и напечатана. Текст представлен здесь в надежде, что он сможет оказать некоторую помощь тем, кого интересует путь медитации.

"Тому, кто способен неотрывно наблюдать свой ум,

Не нужна болтовня, не нужны пустые разговоры;

Тому, кто способен углубиться в осознание себя,

Не нужно сидеть неподвижно, подобно трупу.

Если он знает природу всех форм,

Восемь мирских вожделений исчезают сами собой;

Если нет в его сердце желания или ненависти,

Ему не нужны внешние выражения, не нужна видимость.

Великого пробуждения ума Боддхи,

Который переходит по ту сторону сансары и нирваны,

Никогда не достичь исканиями и желаниями".

(Миларепа. Из песни ко храму Дхарма-боддхи в Непале.)

Чогьям Трунгпа широко известен как мастер медитации, учитель и ученый. Он также является и художником, образцы его каллиграфии, икэбана и орнаментальных узоров выставлялись в галереях Сан-Франциско, Лос-Анжелеса, в Денвере и Боулдере. Фильм о его художественной деятельности — "Открытие изящного" — можно получить через центр в Боулдере, шт. Колорадо.

Глава 1. Жизнь и пример Будды

Ясный, жаркий, солнечный день; густые листья деревьев сала сверкают цветами и гнутся под тяжестью плодов. В этом скалистом и диком месте с множеством пещер, которое находится на расстоянии более сотни миль от города, в нескольких пещерах живут йогины с длинными спутанными волосами; они облачены лишь в тонкие белые одежды из хлопка. Некоторые из них сидят на оленьих шкурах и медитируют; другие занимаются особыми упражнениями йоги, например, медитируют, окруженные костром; это хорошо известная аскетическая практика. Еще другие повторяют нараспев мантры или девоционные песнопения. Место сохраняет атмосферу уединения, мира и спокойствия, но, вместе с тем, вызывает какой-то благоговейный страх. Кажется, что оно осталось неизменным с самого сотворения мира. Здесь царит полный покой, совершенное безмолвие; даже птицы не поют. Вблизи течет широкая река, но ни одного рыбака не видно. Река разлилась широко; ее ширина не менее семи миль. На берегу аскеты совершают священный ритуал очищения; видно, как они медитируют и купаются. Такая сцена открылась бы перед нами две с половиной тысячи лет назад в местечке Найранджана в индийской провинции Бихар.

И вот сюда приходит некий принц по имени Сиддхартха. Обладающий аристократической внешностью, он лишь недавно сбросил корону, серьги и украшения, а потому чувствует себя как бы обнаженным. Он только что отослал назад коня и слугу, а сейчас облачается в чистое белое одеяние из хлопка. Глядя вокруг, он пытается подражать аскетическому образу жизни, и для этого меняет одежду; но ничто не приносит ему истинного преображения.

После нескольких лет такой жизни Будда решил покинуть это место. В некотором смысле он научился очень многому; но пришло для него время распрощаться со своими учителями, с индийскими риши, и отправиться своим путем. Он ушел оттуда в другое место, расположенное довольно далеко, хотя все еще на берегу Найранджаны; там он уселся под деревом пинала (также известным, как дерево бо). Он оставался там несколько долгих лет; он сидел на большом камне, ел и пил совсем немного, — но не потому, что считал необходимым следовать практике строгого аскетизма, а просто потому, что действительно почувствовал необходимость остаться в одиночестве и выяснить нечто самостоятельно, не следуя примеру какого-нибудь другого человека. Может быть, он пришел к этим выводам иными методами; но это не важно. Дело здесь в другом: что бы мы ни пытались изучить, нам необходимо знание из первых рук, а не сведения из книг, не поучения учителей, не простое приспособление к уже существующему образцу. Именно этот принцип он открыл; и в этом смысле Будда в силу своего образа мышления оказался великим революционером. Он даже отрицал существование Брахмы, бога, как творца мира. Он решил не принимать ничего такого, чего сперва не открыл сам. Мы не хотим этим сказать, что он отрицал древнюю традицию Индии; наоборот, он относился к ней с большим уважением. Его отношение не было анархическим в каком бы то ни было отрицательном смысле; не был он революционером и в коммунистическом понимании. Его революция была действительной, позитивной революцией. Он развил творческую сторону революции, которая заключается в том, чтобы не пытаться получить помощь от кого-то, а выяснять все самому. Буддизм является, пожалуй, единственной религией, которая не основывается ни на откровении, полученном от Бога, ни на вере, ни на поклонении, будь то поклонение одному Богу или каким-нибудь божествам. Это не значит, что Будда был атеистом, или еретиком. Он вообще старался никогда не оспаривать теологические или философские доктрины, а шел прямо к сути дела, к тому, как увидеть истину, — и никогда не тратил времени на бесплодные спекуляции.

Выработав такой революционный подход, мы узнаем очень многое. К примеру, вообразим себе, что однажды мы не пообедали. Возможно, нам и не хочется есть, мы основательно позавтракали; но вот сама мысль о том, что мы пропустили обед, оказывает на нас особое воздействие. Некоторые стандарты сформированы в рамках общества, и мы склонны принимать их без проверки. В самом ли деле мы голодны, или просто хотим наполнить желудок в это время дня? Это очень простой и ясный пример. Но то же самое в значительной мере можно применить и к вопросу о существовании "я", когда мы к нему подходим.

Будда открыл, что такая вещь, как "я", личность, не существует. Пожалуй, лучше говорить именно о "я" — нет "я"! Он открыл, что все эти понятия, идеи, надежды, страхи, эмоции, умозаключения созданы из нашего спекулятивного мышления, из нашего психологического наследства, от родителей, воспитания и т. д. Мы просто стремимся соединить все это; разумеется, это частично является следствием недостатков нашей системы воспитания. Нам говорят, о чем мы должны думать, вместо того, чтобы поощрять действительно исследование внутри самих себя. Так что в данном смысле аскетизм, означающий переживание телесной боли, никоим образом не является существенной частью буддизма. То, что важно, — это выйти за предел шаблона, мыслительных понятий, которые мы сформировали. Это не значит, что нам нужно создавать новый шаблон, или становиться какой-то особенной, из ряда вон выходящей личностью, всегда отказываться от обеда, или делать что-нибудь в этом роде. В своем стандарте поведения и в отношениях с другими людьми нам не нужно переворачивать все с ног на голову. Это, опять-таки, не окажет особой помощи в религиозных проблемах. Единственный способ решения проблемы — тщательное рассмотрение. С этой точки зрения мы всегда испытываем желание, вернее, испытываем некоторое чувство, не такое сильное, как желание, — мы хотим к чему-то приспособиться. И мы даже не думаем об этом; нас просто что-то ведет в данном направлении. Поэтому необходимо ввести идею внимательности. Тогда мы сможем всякий раз проверить себя и выйти за пределы просто мнений и так называемых выводов здравого смысла. Нужно научиться быть искусным ученым и вообще ничего не принимать на веру. Все необходимо рассмотреть сквозь собственный микроскоп, прийти своим путем к собственным выводам. Пока мы этого не сделали, никакой спаситель, никакой гуру, никакое благословение, никакое руководство не смогут нам ни в чем помочь.

Конечно, всегда существует дилемма: если нет никакой помощи, тогда что же мы такое? Или мы ничто? Разве мы не стремимся к достижению чего-то более высокого? И что такое — это более высокое состояние? Что такое, например, состояние Будды? Что такое просветление? Или все это — просто ничто? Или все-таки нечто? Но, боюсь, я не обладаю достаточным авторитетом для того, чтобы отвечать на эти вопросы; я всего лишь один из путешественников, как и любой присутствующий здесь. Но на основании собственного опыта, — а мое знание, как говорит об этом Писание, "подобно зерну песка с берегов Ганги", — я сказал бы, что, когда мы говорим о чем-то "высшем", мы склонны думать о нем со своей собственной точки зрения; а эта точка зрения представляет собой лишь большую версию нас самих. Когда мы говорим о Боге, мы стремимся думать в понятиях собственного образа, представляя этот образ только более крупным, колоссальным, своеобразным расширением нас самих — подобно тому, как если бы мы смотрели на себя в увеличивающее зеркало. Мы все еще мыслим в понятиях двойственности: я — здесь, Он — там. И единственный способ общения с Ним — это пытаться просить Его помощи. Иногда мы, возможно, чувствуем, что находимся в соприкосновении с Богом; но так или иначе, а общаться по-настоящему подобным образом для нас никогда не бывает возможным. Мы не в состоянии установить единения с Богом, потому что у нас существует устойчивое понятие, заранее сфабрикованное заключение, которое мы уже приняли; и мы просто стараемся втиснуть это великое явление в какое-то маленькое вместилище. Но нельзя провести верблюда сквозь игольное ушко. Поэтому нам нужно искать другие средства. И единственный способ найти их — вернуться к самому простому пути, к проверке самих себя. Вопрос здесь не в том, чтобы стараться стать "религиозным" человеком, не в том, чтобы проявлять доброту к соседу, жертвовать как можно больше денег на благотворительные цели. Хотя, разумеется, и эти вещи могут быть очень хорошими. Главное здесь в том, что мы не должны принимать все вслепую, стараясь лишь удобно классифицировать явления; нам надо постараться увидеть все на основании своего личного опыта.

Это подводит нас к весьма важной практике медитации. Беда здесь в том, что обычно мы находим, что книги, поучения, лекции и тому подобное, заняты более доказательствами своей правоты, нежели тем, чтобы показать, как производится такая практика, а это существенно. Мы не особенно заинтересованы здесь в распространении Учения, а заинтересованы в том, чтобы использовать его и претворить в действие. Мир движется с такой быстротой, что на доказательства нет времени; все, чему мы научаемся, надо брать с собой, варить и немедленно съедать. Все дело в том, что нам необходимо видеть собственными глазами, не принимать никакой установленной традиции, якобы обладающей скрытой в ней магической силой. Таких магических средств нет — ничто не в состоянии преобразить нас механическим способом. Тем не менее, мы, обладая механическим умом, всегда ищем чего-то такого, что произведет действие, если мы просто нажмем кнопку. В идее сокращенного пути имеется огромная привлекательность, и если существует какой-то глубокий метод, который предлагает быстрый путь, мы охотнее последуем ему, чем возьмемся за утомительные странствия и трудные упражнения. Таким образом, здесь мы видим истинную важность аскетизма: мучительство самого себя никуда не ведет; однако, необходима какая-то работа руками, какое-то физическое усилие. Если мы идем куда-то пешком, мы в совершенстве узнаем дорогу; а если мы поедем туда на поезде, в автомобиле или на самолете, мы вообще почти не заметим пути: все окажется просто сном. Точно также, для того, чтобы видеть непрерывный узор развития, нам необходимо соткать его своими руками. Это один из самых важных принципов. И здесь дисциплина становится незаменимой. Мы должны дисциплинировать себя. Будь то практика медитации или повседневная жизнь, но и там, и тут существует склонность к нетерпению. Мы начинаем нечто, и нам хочется просто чуть-чуть попробовать, а затем бросить все дело. У нас никогда не оказывается времени на то, чтобы все съесть, переварить как следует и увидеть последствия. Конечно, все надо попробовать самому и выяснять, подлинная ли это вещь, полезна ли она; однако, прежде чем отбросить ее, нужно немножко подождать, так, чтобы, по крайней мере, получить из первых рук опыт предварительной стадии. Это абсолютно необходимо.

Будда понял также и эту необходимость. Вот почему он сидел на берегу Найранджаны и медитировал несколько лет, почти не сдвигаясь с места. Он медитировал по-своему и нашел, что единственным ответом будет возвращение в мир. Когда он открыл пробужденное состояние ума, он понял, что аскетическая жизнь и самоистязание не оказывают помощи; поэтому он поднялся с места и пошел попросить еды. Первым человеком, которого он встретил около Боддхагайи, была богатая женщина, владелица большого стада коров. Она поднесла ему сгущенного кипяченого молока с медом; он выпил, и еда показалась ему восхитительной на вкус. И не только это — он обнаружил, что молоко значительно повысило его здоровье и энергию, благодаря чему он сумел добиться большого прогресса в практике медитации. То же самое произошло и с великим тибетским йогином Миларепой. В первый же раз, когда он вышел к людям и получил хорошо приготовленную пищу, он обнаружил, что еда сообщила ему новую силу, и теперь ему можно медитировать как следует.

Затем Будда огляделся вокруг, чтобы найти удобное место для сидения, ибо он решил, что камень слишком жесток для того, чтобы на нем сидеть, и сидение на нем чересчур болезненно. Какой-то крестьянин дал ему охапку травы куша; Будда расстелил ее под деревом в Боддхагайе и сел в этом месте. Он открыл, что попытки добиться чего-то силой не дают результата; фактически, он впервые согласился с тем, что в действительности ему нечего достигать. Он полностью отказался от всякого честолюбия; у него было питье, было место для сидения, и он устроился возможно более удобно. В ту же самую ночь он, наконец, достиг самбоддхи, состояния полного пробуждения. Но этого оказалось недостаточно, он преодолел не все преграды. Его скрытые опасения и искушения, его желания, последние путы "я" — все они пришли к нему в форме Мары — владыки зла. Сначала Мара послал соблазнить его своих прекрасных дочерей, но безуспешно. Затем нахлынули его свирепые полчища: то была последняя тактика "я". Однако, Будда уже достиг состояния майтри — любящей доброты. Иными словами, он не был просто сострадательным человеком в том смысле, чтобы смотреть на Мару, как на глупца, — ибо ведь Мара был его собственной проекцией, но достиг состояния непротивления, ненасилия, в котором отождествил себя с Марой. Писания утверждают, что каждая стрела Мары превращалась в дождь цветов, падавших на Будду. В конце концов "я" подчинилось; Будда достиг состояния пробужденного ума. Пожалуй, мы сами могли бы иметь такое переживание в виде краткого проблеска ясности и мира, открытости ума; но, повторяю, этого недостаточно. Нам необходимо научиться претворять его в действие, использовать в виде центра, от которого мы могли бы отправляться далее. Следует создать вокруг себя такую обстановку, когда нет нужды говорить: "Я — пробужденный человек". А если кому-то нужно повторять подобные слова и как-то демонстрировать этот факт, тогда такой человек не является пробужденным.

Затем в течение почти семи недель Будда странствовал. В некотором смысле, он просто оставался в уединении; вообще можно сказать, что он был весьма одиноким человеком, ибо оставался единственным, кто увидел нечто, кто чего-то достиг. Он узнал некоторые ответы на вопросы о том, как вести себя в жизни, как найти истинный смысл в мире сансары, его сущность. Но он еще не вполне понимал, как передать свое знание, — и почти был склонен к тому, чтобы не говорить ничего. В одной из сутр есть гатха — короткое стихотворение, содержащее его собственные слова: "Глубокий, безграничный мир — таково найденное мною учение. Но никто не сможет понять его; поэтому останусь безмолвным в джунглях". Однако, затем восторжествовало истинное и высочайшее сострадание, и он увидел, что будет способен создавать правильную обстановку. До самой последней минуты он продолжал чувствовать желание учить: поскольку он достиг чего-то, он понимал, что должен спасти мир, если вообще можно употреблять такое выражение. Но ему пришлось отбросить эту мысль о спасении всех живых существ. И в то самое мгновение, когда он решил оставить мир и вернуться в джунгли, в нем пробудилось подлинное безличное сострадание. Он более не ощущал себя учителем, больше не думал о том, что ему надо спасать людей; какая бы ситуация ни возникала перед ним, он действовал в ней спонтанно.

Он проповедовал и учил еще более сорока лет и провел остаток жизни в странствиях от одного конца Индии до другого ее конца. Он не ездил на слонах, на лошадях или на колесницах, а исходил всю Индию просто босиком. Думаю, что если бы кто-то из нас увидел его или услышал, как он говорит, это не показалось бы похожим на знакомые для нас лекции. Здесь просто велась беседа. И важными были не сами слова, а созданная Буддой общая обстановка; не потому, что он достиг высокой духовной силы и с ее помощью господствовал над всеми окружающими: просто он говорил правду, подлинную правду — совершенно так же, как мог бы ее говорить любой из нас. Поэтому учение усваивалось еще до того, как он открывал рот. Вот почему мы читаем в сутрах, что его беседы посещали божества, асуры и люди всех родов из разных частей Индии; все видели его, встречались с ним — и все могли его понять. Им не нужно было задавать вопросы; они получали ответ автоматически. То был удивительный пример общения. Будда никогда не провозглашал себя воплощением Бога, или каким-либо божественным существом. Он был всего лишь простым человеком, который прошел через некоторые обстоятельства и достиг состояния пробужденного ума. Иметь такое переживание можно, — по крайней мере, частично, — и каждому из нас.

На этом примере мы видим, что одна речь не является единственным методом общения. Общение существует еще до того, как мы сказали что-нибудь; оно есть, если вы даже сказали только: "Здравствуйте!" или "Как поживаете?". Общение каким-то образом продолжается и после того, как мы кончили говорить. Весь разговор следует вести очень искусно; в разговоре надо быть правдивым и не быть эгоцентричным. Тогда отсутствует понятие двойственности, тогда устанавливается правильный порядок беседы. Он достигается лишь благодаря тому, что мы сами ощущаем стремление установить его, а не в силу копирования какого-то чужого примера. Ни аскетизм, ни какой бы то ни было предвзятый образ мыслей не дадут правильного ответа. Нам нужно самим дать первый толчок и не ожидать его от феноменального мира или от других людей. Если мы медитируем, и при этом живем на оживленной улице, мы не сможем остановить движение по ней из-за того лишь, что нам нужны мир и спокойствие. Однако, мы могли бы остановить себя; мы могли бы принять этот шум. Ибо шум также включает в себя безмолвие. Мы должны погрузиться в него, ничего не ожидая извне, как это сделал Будда. И нам нужно принимать любую возникающую ситуацию. Пока мы не уклоняемся от нее, она всегда представится в виде некоторого средства; и мы можем воспользоваться этим средством. Как сказано в Писаниях: "Дхарма хороша в начале, дхарма хороша в середине, дхарма хороша в конце". Иными словами, дхарма никогда не бывает устаревшей, поскольку в основе своей обстановка всегда одна и та же.

Глава 2. Удобряющий опыт и поле боддхи

Как же породить боддхи? Как породить состояние пробужденного ума? Когда вы не знаете, как начинать, всегда существует большая неуверенность; а, к тому же, вы как будто непрестанно увлечены потоком жизни. Постоянно возникает и продолжается давление мыслей, их отклонение; возникают также всевозможные желания. Если говорить о среднем человеке, то кажется, что ему никогда и не представится случай подумать о пробуждении боддхи, разве только он, может быть, прочел какую-нибудь книжку по данному вопросу и пожелал вести дисциплинированный образ жизни; но даже тогда у него, по-видимому, нет никакой возможности, никакого пути для начала. Люди склонны приводить очень резкое различие между духовной жизнью и жизнью повседневной. Они наклеивают на человека ярлык "мирского" или "духовного" и обычно создают быстрое и жесткое разделение между обоими понятиями. Поэтому если кто-то говорит о "медитации", "осознании", "понимании", тогда обычный человек, никогда не слыхавший о подобных вещах, очевидно, не поймет, о чем тут идет речь, даже не ощутит достаточного интереса, чтобы как следует слушать. И, вследствие этого разделения, он сочтет почти невозможным сделать следующий шаг, а потому никогда не сможет установить подлинного общения этим особым способом ни с самим собою, ни с другими. Учения, наставления, мистическая литература — все они могут быть весьма глубокими; но он как-то никогда не способен проникнуть внутрь, в самую их суть; таким образом, он снова оказывается в тупике. Итак, человек или имеет "духовные наклонности", или представляет собой "мирскую личность"; тогда не видно, как можно построить мост через эту пропасть. Я полагаю, что здесь лежит одно из величайших препятствий на пути рождения боддхи. Случается также, что люди, вступившие на путь, испытывают сомнения и хотят узнать, не лучше ли уйти с него. Возможно, при этом они думают, что будут более счастливы, если бросят все дело и останутся просто агностиками.

Итак, существует нечто, не вполне текучее; существуют также препятствия для передачи одной вещи кому-то другому; и это мешает нам породить боддхи. Поэтому нам следует изучить данную проблему. Надо дать заурядному человеку какой-то ключ, какой-то способ выяснения истины, какую-то концепцию, которую он сумеет понять, и которая все-таки будет связана с его жизнью, будет оставаться частью этой жизни. Конечно, не существует какого-то магического слова или чудесного явления, способного внезапно изменить его ум. Хотелось бы иметь такую возможность — дать кому-то просветление, сказав лишь несколько слов; но даже великие учителя, такие, как Христос или Будда не были способны совершить подобное чудо. Им всегда приходилось отыскивать подходящую возможность и создавать нужную обстановку. Если мы исследуем характер данной личности, изучим препятствия и трудности, тогда мы просто идем все дальше и дальше, стараясь распутать уже существующие узлы; и потребуется целая вечность, чтобы развязать эти путы и устранить смятение. Поэтому подходить к данному вопросу нужно под другим углом; начнем с того, что просто примем характер этого человека; возможно, он обладает чисто мирским умом. Затем выберем один частный аспект его деятельности или его психики и воспользуемся им как якорем, как орудием, так, чтобы даже этот рядовой человек смог благодаря нему породить боддхи. Все эти фразы очень хороши — рассуждения о том, что Будда был пробужденным, что он продолжает жить, пока речь идет о сущности Будды и его учении, о вселенском законе, который пронизывает собой все, о сангхе, высочайшей и самой открытой общине, способной влиять на события. Но большинство людей все еще неспособно даже иногда подумать о том, чтобы искать убежище по этой линии. Поэтому нужно как-то найти для них правильный подход. И всегда мы обнаруживаем, что данная личность обладает своим особым внутренним характером. Можно считать, что она вообще не обладает умом и индивидуальностью, — но в действительности каждый человек имеет свое собственное, особое качество. Это может быть высокая степень насилия, большая леность; но нужно просто взять это особое качество, не считать его непременно ошибкой или препятствием, потому что оно и есть боддхи, существующее внутри него; это семя, вернее, полный потенциал для рождения; такая личность уже как бы беременна боддхи. Как сказано в одном из Писаний: "Поскольку природа Будды пронизывает собой все существование, нет такого человека, который не был бы подходящим кандидатом для просветления".

Этот текст был составлен после смерти Будды, после его паринирваны. В мире богов и людей каждый начал сомневаться в том, останется ли учение Будды; ибо всем казалось, что теперь, когда этот чудесный учитель ушел, все, что осталось после него, — это лишь группа нищенствующих монахов; казалось, они не сделают, да и не смогут сделать многого. И вот один из учеников стал жаловаться, говоря, что отныне мир сансары будет продолжать свое движение с волнами страстей, желаний, ненависти и заблуждения; у нас уже никогда не появится случай услышать учение Будды, его наставления; вот мы опять погружены во тьму! Так что же нам делать?! Когда он так жаловался, на ум ему пришли ответы — что Будда никогда не умирал, что его учение присутствует всегда здесь, что смерть и роджение Будды — просто понятия, идеи. На самом же деле никто не исключен и все существа, любое из них, обладающее сознанием, умом или бессознательным разумом, — все они являются кандидатами на состояние боддхисаттвы; каждый из них способен стать пробужденной личностью.

В этом смысле нет такой вещи, как "тайная доктрина" или учение, предназначенное лишь для немногих. Пока речь идет об учении, оно всегда открыто; фактически, оно настолько открыто, настолько ординарно и просто, что заключено внутри характера этого отдельного человека. Он может быть человеком, привыкшим к пьянству или насилию; но подобный характер представляет собой его потенциал. И для того, чтобы помочь рождению боддхи, надо прежде всего уважать характер этого человека и открыть сердце заключенному в нем насилию. Затем необходимо полностью войти в него, так, чтобы этот энергетический, динамический аспект насилия можно было заставить служить в качестве энергетического аспекта духовной жизни. Таким образом будет сделан первый шаг, будет установлено первое звено. Может быть, этот человек чувствует себя очень плохо, чувствует, что делает что-то не то, может быть, у него что-то неладно. Он может ощущать значительные затруднения, у него может возникнуть проблема, которую необходимо разрешить. Но разрешить ее он не в состоянии; вероятно, в своих поисках решения он просто подменяет другую деятельность той, от которой якобы отказался. Поэтому как раз благодаря простым, прямым и обыденным явлениям ума и поведения этого человека можно прийти к пониманию пробужденного состояния ума.

Конечно, этот подход нельзя применять во всех случаях. Нет смысла заниматься общими рассуждениями или объяснять философские понятия человеку в таком состоянии ума. Нужно изучать этот особый момент данного индивида, момент непосредственного настоящего. И всегда мы находим своеобразную искру, своего рода просвет. Его характер — не простое и однородное явление. Здесь активное поведение чередуется с пассивным; они постоянно сменяют друг друга; первый момент создает и порождает следующий. Поэтому между этими двумя периодами всегда существует промежуток; и вот его-то и надо взять в качестве исходного пункта. Пожалуй, в начале надо изложить в какой-то форме теорию, ибо без уважения к сансаре, к миру спутанности, невозможно открыть состояние пробужденного ума или нирвану. Потому что сансара — это входные врата, сансара — орудие нирваны. А поэтому нужно сказать, что бурный характер хорош. Это чудесная вещь, это нечто положительное. И затем человек начинает проявлять понимание, хотя сперва может оказаться в затруднении, может не увидеть хорошей стороны своего характера; однако, если он пойдет дальше просто привлекательной части, он каким-то образом начинает улавливать здесь нечто хорошее, начинает понимать, что он не просто "грешник", что в нем есть нечто весьма положительное. Совершенно то же происходит, когда мы практикуем медитацию. Человек может начать с того, что будет открывать свои слабые стороны. Возможно, они будут незначительными: блуждающий ум или планы на будущее; но затем возникают определенные явления, как если бы мы сидели специально ради них, а не ради самой практики медитации. Впрочем, последняя кое-что раскрывает, и это очень ценно. Как мы увидим ниже, она также представляет собой замечательную возможность.

В Писаниях часто упоминается то обстоятельство, что без теории, без основных понятий нельзя даже начинать. Поэтому начинайте с концепции и затем стройте теорию. А потом вы воспользуетесь этой теорией, и постепенно она уступит место мудрости, интуитивному знанию. Это знание в конце концов свяжется с реальностью. Итак, начнем с того, что нам следует дать вещам возможность происходить, не реагируя при этом против них. И если мы, например, пожелаем помочь какому-то человеку, существуют два способа помощи. Первый — когда вы хотите помочь ему для того, чтобы сделать его другим, придать ему другую форму в соответствии с вашей идеей, поскольку вам хочется, чтобы он следовал вашему пути. Это все еще сострадание с "я", сострадание с объектом, наконец, сострадание с результатом, который был бы благодетельным и для вас, — и такое сострадание будет не вполне подлинным. План помощи другим людям может быть очень хорош; тем не менее, эмоциональный подход, желание спасти мир и принести ему спокойствие еще не достаточны; должно быть нечто большее, в нем должна быть большая глубина. Поэтому сперва надо начинать с уважения к чужим понятиям и затем строить, начиная с них. Хотя, на самом деле, в буддийском мышлении концепции вообще считаются препятствиями, но быть препятствием — не значит мешать всему. Это препятствие — и в то же время орудие; это и то, и другое вместе. Поэтому необходимо относиться к понятиям с особым вниманием.

По-моему, в "Ланкаватара-сутре" сказано, что неискусный крестьянин выбрасывает навоз и покупает удобрения у других крестьян, которые, обладая опытом, собирают его, несмотря на дурной запах и грязную работу; когда он готов, они разбрасывают его по земле и собирают на ней урожай. Это — путь умения. Точно также Будда говорил: неискусные люди будут отделять чистое от нечистого, постараются отбросить сансару и искать нирвану; в то время, как искусные боддхисаттвы не станут отбрасывать желания, страсти и тому подобное; прежде всего они соберут их вместе. Иными словами, нужно сперва узнать и признать их, изучить и привести к пониманию. Таким образом искусный боддхисаттва признает и примет все эти отрицательные явления. И на сей раз он знает, что внутри него самого содержатся все эти отвратительные вещи; хотя работать с ними очень трудно и, так сказать, негигиенично, это единственный способ начать. А затем он разбросает их по полю боддхи. Изучив все эти концепции и отрицательные явления, в нужное время он более не удерживает их, а разбрасывает, пользуется ими, как удобрением. Таким образом, там из нечистоты прорастает семя, представляющее собой понимание. Именно так нужно подготавливать рождение боддхи. И сама идея о том, что концепции плохи или вообще какая-то вещь плоха, разделяет целостное явление; в результате вы остаетесь вообще с пустыми руками, вам нечего делать. И в таком случае вам или нужно быть полностью совершенными, или пробиваться через все эти явления, стараясь как бы выколачивать их из себя. Но когда ваше отношение столь враждебно, когда вы стараетесь подавить нечто, тогда всякий раз, когда вы ударяете по одной вещи, на ее место выскакивает другая; а если вы действуете и против нее, откуда-то еще появляется следующая. Это постоянные фокусы "я", так что, стараясь распутать одну часть узла, вы будете тянуть конец веревки — и только затянете ее туже где-то в другом месте. Таким образом вы окажетесь всегда связанным. Поэтому дело здесь не в том, чтобы продолжать битву, не у том, чтобы пытаться отделаться от плохого и достичь только хорошего, а в том, чтобы признавать и уважать то и другое. На протяжении тысяч и тысяч жизней мы собираем такое множество навоза, что сейчас обладаем удивительным запасом этого удобрения. В нем содержится все; значит, правильно будет использовать его; выбрасывать подобное богатство просто стыдно. Ибо, если вы его просто выбросите, вся ваша предыдущая жизнь до сегодняшнего дня, может быть до двадцати, тридцати или сорока лет, будет истрачена напрасно; и не только она, но также и множество прошлых жизней; а вам придется начинать ее снова, с самого начала. Поэтому вы испытаете чувство большого разочарования, и вся обстановка будет более похожа не поражение, а не на победу. Следовательно, надо относиться с уважением к постоянной модели, ибо иначе можно оторваться от своей наследственной основы, а тогда возможны различные перемены. Такие перемены могут оказаться не особенно хорошими, скорее нежелательными и отрицательными. На данной стадии существуют вещи хорошие и плохие; но во всем их собрании хорошее переодето в плохое и наоборот.

Необходимо относиться с уважением к текущей модели прошлых жизней и к ранней части настоящей вплоть до сегодняшнего дня. В ней заложен поразительный узор, мощный поток, с которым в долине встречаются многие ручьи. И эта река прекрасна; внутри нее скрывается это могучее течение; поэтому вместо того, чтобы создавать ей преграды, нужно присоединиться к течению и воспользоваться им. Это не значит, что надо собирать все подряд снова и снова. Тот, кто поступает таким образом, лишен осознания и мудрости; он не понял идеи сбора удобрений. Он мог бы собрать навоз и оценить его, а благодаря оценке достичь известного пункта, где становится понятно, что удобрение годно к пользованию.

В писаниях тантры есть рассказ о том, как жили два близких друга; оба хотели искать истину. Они пришли к учителю и учитель сказал им: "Не бросайте ничего, принимайте все". "А приняв, — продолжал он, — используйте." Первый подумал: "Что же, это замечательно! Можно идти и продолжать жить, как раньше". И вот он открыл сотни публичных домов, мясных лавок и питейных заведений, что считалось в Индии допустимым лишь для низших каст; он стал вести все эти крупные дела, полагая, что от него ожидают как раз этого. А его друг подумал, что этот образ действий не совсем верен; он стал проверять себя; проверив себя, он пришел к заключению, что у него уже достаточно материала, что ему больше не нужно собирать. Ему не пришлось заниматься какой-то особой практикой медитации, но, оценив уже накопленный опыт, он достиг просветления, по крайней мере, определенной ступени понимания, своего рода сатори. Затем друзья как-то встретились, поговорили и сравнили свой опыт. Первый совсем не был пробужден; он все еще продолжал бороться и заниматься теми же делами; фактически он попал в еще худшую ловушку и даже не начинал проверки самого себя. Но каждый из них был вполне уверен, что он прав; поэтому оба решили пойти к учителю и посоветоваться с ним. Учитель сказал тому, который занимался делами: "Боюсь, твой путь ошибочен", — и последний почувствовал такое разочарование, что выхватил меч и убил учителя на месте.

Перед нами — два возможных подхода; вероятно, между ними может возникнуть некоторое противоречие. Тем не менее, если человек достаточно сообразителен, — и не обязательно умен, — и настолько терпелив, чтобы перелопачивать свой навоз, чтобы тщательно его исследовать, тогда он сможет употребить его с пользой для себя. Итак, возвращаясь к вопросу о концепциях, рассмотрим этот очень важный пример; за ним скрывается идея развития положительного взгляда на вещи и признания своего огромного достояния. Узнав свои концепции и идеи, необходимо в некотором смысле их культивировать. У нас есть склонность пробовать их и сейчас же бросать или оставлять. А надо их как бы возделывать, — не в том смысле, чтобы читать больше книг, беседовать, участвовать в философских спорах, — а просто, поскольку вы уже обладаете достаточным богатством, нужно хорошенько этим богатством заняться. Совершенно так же, как человеку, желающему что-то купить, надо сначала взглянуть в свою чековую книжку и увидеть, сколько у него осталось денег. Или это похоже на возвращение к своим старым дневникам: мы изучаем их и видим разные ступени развития; или мы забираемся на чердак, открываем старые ящики, где находятся давнишние куклы и игрушки, полученные в подарок в трехлетнем возрасте; мы рассматриваем их и отмечаем свои ассоциации. Таким образом, мы приобретаем полное понимание того, что мы такое; а это важнее, чем постоянно что-то создавать. Суть освобождения не в том, чтобы испытывать и понимать только состояние пробуждения, не в стараниях не понимать другую сторону, потому что она бросает нас в жар. Видите ли, вы сами — свой лучший, самый близкий друг; вы — лучшее общество для самого себя. Мы знаем собственные слабости и недостатки, знаем, как много неправильного сделали, — и все это в деталях; так что нам не поможет, если мы будем стараться притвориться, будто мы ничего об этом не знаем, будем пытаться думать только об одной стороне, о хорошей стороне; это означало бы, что мы все еще храним навоз. А если вы храните его таким образом, у вас не будет достаточно удобрений, чтобы вырастить урожай на этом чудесном поле боддхи. Итак, вам нужно пройти все снова, исследовать все, дойти даже до самого детства; и, конечно, если вы обладаете великой способностью вернуться к своим предыдущим жизням, вам нужно сделать это и попытаться понять также и их.

Существует еще один рассказ: о том, как Брахма пришел однажды послушать проповедь Будды. Будда спросил его: "Кто ты такой?". И Брахма (олицетворяющий здесь человеческое "я") впервые начал всматриваться в себя и проверять себя; и вот, когда он впервые заглянул внутрь себя, он не смог перенести этого зрелища. Он ответил: "Я — Брахма, великий, высочайший Брахма". Тогда Будда спросил: "Зачем ты пришел, зачем слушаешь меня?". И Брахма ответил: "Не знаю". Тогда Будда сказал ему: "Взгляни назад, в свои прошлые жизни". И Брахма со своей необыкновенной способностью видеть множество прошлых жизней посмотрел назад; он не смог вынести того, что увидел, а просто распростерся перед Буддой и заплакал. На это Будда ответил: "Хорошо сделано, хорошо сделано, Брахма! Это хорошо!" Понимаете, Брахма впервые воспользовался своей поразительной способностью видеть в далеком прошлом; таким образом, он наконец увидел ясно все обстоятельства. Это не значит, что человек обязательно должен расколоться и чувствовать из-за этого боль; но очень важно произвести проверку и пройти через все, не оставив ничего неиспользованного и неисследованного. Начав отсюда, мы достигнем полного знакомства со всей своей психикой, как бы увидим ее сверху, подобно тому, как с самолета виден весь ландшафт, деревья, дорога и все остальное; так что при этом не останется ничего такого, чего мы не захотели бы увидеть.

Необходимо также подвергнуть проверке страх и ожидание. Если существует страх смерти, мы подвергаем его проверке; если мы боимся старости, мы рассматриваем этот страх. Если мы испытываем неловкость по поводу какого-то своего уродства, какой-то неспособности или физической слабости, мы подвергаем и по проверке. Нужно также проверить собственное представление о самом себе, вообще все, что вызывает неприятные чувства. Когда вы впервые углубитесь в себя и увидите все свои недостатки, это переживание окажется весьма болезненным. Но для этой цели существует лишь единственный способ. Иногда мы касаемся очень болезненного места, на которое почти не смели взглянуть; но все же нам нужно как-то вынести и это. Благодаря самоуглублению мы в конце концов достигаем подлинной власти над собой, впервые приобретаем полное знание самих себя. Теперь, когда мы исследовали свои отрицательные аспекты, мы, возможно, получили и некоторое представление о положительной стороне. Мы, однако, еще ничего не достигли, мы только начали собирать удобрения; а теперь нам надо исследовать все дело, надо понять, как их использовать.

К настоящему времени мы развили положительную точку зрения и достигли некоторого понимания; это и есть то, что считается подлинной теорией. Здесь перед нами все еще теория, но вы не бросаете ее за борт. В действительности вы культивируете теорию такого рода и продолжаете непрерывную умственную работу; конечно, интеллектуальная работа идет лишь до известного пункта; однако работать нужно постоянно, — притом не прибегая к помощи книг, бесед или дискуссий. Труд должен быть своеобразным созерцанием и изучением материала из первых рук. Затем наша теория начинает развиваться; она приобретает особую собственную форму. А потом вы начинаете раскрывать не только положительные вещи, сделанные вами, но и существующий внутри вас элемент боддхи, начинаете понимать, что обладаете великой способностью создать такую замечательную теорию. Конечно, на данной стадии человек нередко чувствует, что он достиг состояния просветления, сатори; но это ошибка. Естественно, при первом открытии имеет место большое возбуждение, великая радость, блаженство; но нам все еще надо двигаться вперед. Итак, пройдя через все эти явления, изучив их и исследовав, мы обнаруживаем, что наша теория не остановилась на одном месте, как это бывает с обычной теорией, созданной после чтения книг или изучения философии, а в данном случае — после изучения священных писаний. Эта же теория продолжает развиваться; здесь имеет место постоянное исследование; мы все время что-то находим. Конечно, иногда и такая теория останавливается: мы достигаем известного пункта, где оказываемся слишком уж очарованными всем процессом; мы ищем с чрезмерной энергией, а затем останавливаемся и не можем идти дальше. Это не есть слабость или остановка; просто мы добиваемся слишком многого с идеей, с любопытным умом. Тогда нужно вести дело по-иному, без чрезмерного усердия, без чрезмерного воображения, двигаясь шаг за шагом, как говорится в Писаниях, "походкой слона". Вам надо будет идти очень медленно, без всяких эмоций — но вместе с тем осторожно и с достоинством, как идет слон, пробираясь сквозь джунгли.

Таким образом, ваша непрерывная борьба может оказаться очень медленной; но Миларепа говорит: "Торопись медленно и придешь скоро". К тому времени теория больше не является теорией; это своего рода воображение. В дело вступают многие воображаемые явления, и такое воображение может даже стать особой формой галлюцинаций; но опять-таки мы не оставляем практику. Мы не считаем эти явления следствием неправильного пути, не считаем, что нам нужно вернуться на правильную дорогу. Фактически здесь мы пользуемся воображением. Так теория приносит воображение, которое представляет собой начало интуитивного знания. Тогда мы открываем тот факт, что располагаем большой энергией воображения; и мы продолжаем идти вперед — постепенно, шаг за шагом. На следующей стадии мы идем дальше простого воображения, и это совсем не будет галлюцинацией. В нас есть нечто такое, что более реально, нежели воображение, хотя воображение все еще придает окраску этому явлению. Оно каким-то образом орнаментировано такими воображаемыми очертаниями; но в то же время в данном явлении есть и что-то другое. Похоже на то, как если бы мы, например, читали какую-нибудь детскую книжку; она написана для детей, ее сюжет целиком вымышлен; но все же в ней есть еще что-то. Может быть, писатель упростил свой опыт или пытался походить на ребенка, так что в его книге мы находим нечто. И в данном случае это справедливо для любого повествования. Такое воображение — не просто галлюцинация, оно обладает качеством подлинности. Если мы оглянемся на теорию, если мы проследим первые сделанные нами шаги, все может показаться нам несколько утомительным; но это не так. Мы совсем не зря потратили время.

Итак, вы очень ровно разбросали удобрения по всему полю, теперь время сеять семена и ждать роста урожая. Это первая подготовка, а после нее мы готовы к открытиям; и открытия уже начали проявляться. Есть еще много вопросов, которые нам хотелось бы задать, много явлений, относительно которых мы не чувствуем уверенности. Но, в действительности, на этой ступени мы по-настоящему еще совсем не нуждаемся в том, чтобы задавать вопросы; нам, может быть, просто нужен какой-то человек, который говорил бы нам обо всем; хотя ответ на все вопросы всегда заключен внутри нас. Вопрос подобен первому слою; это как бы кожица лука, — когда вы удалите ее, ответ уже здесь. Именно это соответствует "интуитивному уму", описанному великим буддийским логиком и философом Асангой. В интуитивном уме, если мы изучаем подлинную логику, мы обнаруживаем, что ответ, как и точка зрения оппонента, находится внутри нас. Поэтому нам не надо искать ответа — вопрос уже заключает в себе ответ. Все дело в том, чтобы углубиться в вопрос; в этом и заключается истинное значение логики. На этой ступени мы достигли своеобразного чувства; воображение становится своего рода чувством. И когда мы достигли этого чувства, это похоже на то, как если бы мы вошли в преддверие.

Глава 3. Передача

Итак, после подготовки вы наконец способны получить боддхи. Следующее, что вам нужно сделать — это идти к гуру, к учителю, просить его показать вам состояние пробуждения, как если бы он распоряжался вашим богатством. Похоже на то, что кто-то другой распоряжается вашим личным имуществом, и вы просите его вернуть вам это имущество. Да, фактически так оно и есть; но здесь необходимо пройти через своеобразный ритуал. Когда вы попросите, учитель даст вам наставление; это и называется "передачей". Самый термин "передача", абхисекха, употребляется, в частности, в учениях ваджраяны и буддийской йоги; широко применяется он также в тибетской традиции и в традиции дзен. "Передача" не означает, что учитель вкладывает в вас свое знание, свое открытие; это было бы невозможно, этого не смог бы сделать даже Будда. Но все дело в том, что мы прекращаем дальнейшее собирательство; мы только устраиваем дело так, чтобы опустошить себя от того, что имеем. И чтобы избегнуть дальнейшего собирательства, чтобы избавиться от обогащения "я", необходимо просить какое-то постороннее лицо дать вам нечто — причем нечто для вас ощутимое. Тогда вы считаете полученное не своей собственностью, которую вам возвращают, а чем-то весьма драгоценным. Поэтому мы должны также быть очень благодарны учителю. И это обстоятельство служит хорошей охраной от "я", поскольку вы считаете полученное не тем, что открыто внутри вас самих, а как бы данным вам другим человеком. Он как будто дает вам дар; хотя в действительности, как мы сказали, передачи не существует: то, что вам дано, вы просто открываете внутри себя. Все, что может сделать учитель — это создать для этого обстановку. Он создает нужную ситуацию, и, благодаря ей, благодаря окружающим обстоятельствам, ум ученика также оказывается в нужном состоянии, потому что он уже находится в нем. Это подобно посещению театра: все для вас уже приготовлено, — места для сиденья, сцена и т. п., — так что в силу самого факта входа вы автоматически чувствуете, что принимаете участие в каком-то особом событии. И всякий раз, когда мы отправляемся в какое-то место или в чем-то принимаем участие, мы становимся частью этого места или события, поскольку уже создано необходимое для этого окружение. В случае передачи ситуация может быть несколько иной; тем не менее и здесь еще налицо известные внешние обстоятельства. Учитель может совсем не пользоваться словами, или же, наоборот, весьма многословно объясняет вам какой-нибудь предмет, или совершает какую-то особую церемонию, или даже делает что-то совсем смешное.

Есть история о великом индийском пандите университета Наланды — махапандите Наропе. Он был одним из четырех великих пандитов того далекого периода буддийской истории; он был известен, как подлинно великий пандит Индии в полном смысле этого слова; он мог прочесть наизусть все священные писания, знал философию и все на свете; но он не чувствовал удовлетворения, потому что просто отдавал другим то, что узнал, но никогда по-настоящему не доходил до глубины. И вот однажды, прохаживаясь по балкону университета, он услышал разговор группы нищих у главного входа: они говорили о великом йогине Тилопе. Услышав его имя, Наропа почувствовал уверенность — именно этот гуру ему нужен! И он решил отправиться на поиски Тилопы. Угостив нищих, он расспросил их о том, где живет Тилопа; но даже и после этого ему потребовалось для поисков двенадцать месяцев. Ибо, всякий раз, когда он считал, что нашел нужное место, ему говорили, что необходимо идти еще дальше. Наконец, он пришел в маленькую рыбацкую деревушку и спросил, не здесь ли живет великий йогин Тилопа. Один из рыбаков ответил: "Ну, не знаю насчет "великого йогина"; а вот ниже по течению действительно живет какой-то Тилопа. Это очень ленивый человек: он даже не ловит рыбку, а питается тем, что выбрасывают рыбаки, — головами, кишками рыб и тому подобным." Наропа отправился по указанному пути; придя на место, он увидел нищего с очень неприятной внешностью; казалось, тот неспособен даже говорить. Однако, Наропа простерся перед ним и попросил передать ему учение. Три дня Тилопа ничего не отвечал, а на четвертый кивнул головой. Наропа решил, что это означает, что он принят в качестве ученика. Затем Тилопа сказал: "Следуй за мною", — и Наропа находился при нем в течение двенадцати долгих лет, претерпев за это время множество лишений и трудностей. Как-то Тилопа сказал, что ему очень хочется есть (я упоминаю об этом случае потому, что все это часть передачи. Вы видите, как он создавал нужную обстановку.) Итак, он попросил Наропу найти что-нибудь поесть. А Наропа был весьма утонченной личностью; он родился в семье брахманов; но ему пришлось, по примеру Тилопы, вести такую невообразимую жизнь. И вот он отправился в деревню, где в это время шло свадебное, или какое-то другое пиршество; сначала он попробовал просить милостыню; в этот именно день, однако, по случаю праздника, просить милостыню не разрешалось. Тогда Наропа прокрался на кухню, украл там горшок с похлебкой и принес своему гуру. Тилопа, казалось, был очень доволен: действительно, Наропа впервые увидел на его лице такое чудесное, смеющееся выражение. Он подумал: "Как чудесно! Наверно, мне нужно пойти и стащить еще один горшок". Тилопа выразил свое одобрение и сказал, что съел бы еще горшок. На этот раз Наропу поймали, избили, переломали ему кости рук и ног, и бросили полумертвым на землю. Через несколько дней пришел Тилопа, он выглядел рассерженным. "Что с тобой? Почему ты не пришел?". "Я умираю", — ответил Наропа. Но гуру прикрикнул: "Вставай! Ты не умираешь, тебе придется еще несколько лет учиться у меня!" И Наропа встал; он почувствовал себя прекрасно; все у него оказалось в порядке.

В другой раз они подошли к глубокому каналу, где гнездились пиявки. Тилопа сказал, что ему хочется перейти на другую сторону, и попросил Наропу лечь поперек, чтобы служить ему мостом. Тот лег в воду; а когда Тилопа прошел по нему, Наропа увидел, что все его тело покрыто сотнями пиявок; а учитель снова оставил его так лежать несколько дней. Подобные вещи происходили все время, пока, наконец, в последнем месяце двенадцатого года не случилось решающее событие. Однажды Тилопа сидел вместе с учеником; внезапно он снял сандалию и ударил Наропу по лицу. В тот же миг в уме Наропы, подобно вспышке, появилось учение махамудры, великого символа, и Наропа достиг освобождения. После этого было устроено большое пиршество, и Тилопа сказал ему: "Вот и все, что я могу тебе показать". А потом добавил: "Если в будущем кто-то захочет следовать пути махамудры, он должен учиться у Наропы и получать от него наставления. Наропа — как второй царь после меня". И лишь после этого Тилопа объяснил ему учение во всех подробностях.

Таков один пример "передачи". Конечно, в те дни люди были более терпеливыми и могли позволить себе такую трату времени на подготовку. Но идея здесь та, что Наропа получил учение не только в тот момент, когда сандалия ударила его по голове; процесс продолжался все время в течение этих двенадцати долгих лет, которые он провел вместе с учителем. Задача состояла в том, чтобы построить характер и создать нужную атмосферу; все трудности и различные ступени, по которым проходил Наропа, были частью передачи. Точно также, некоторые церемонии передачи, абхисекха, представляют собой часть процесса, создающего особое окружение. Сюда входят специальное помещение, личность, самый факт произносимых слов: "В три дня я научу тебя, и тогда произойдет передача." Таким образом ученик оказывается в состоянии раскрытия души. А когда он раскрылся, учитель скажет всего лишь несколько слов, которые, вероятно, будут значить совсем немного; или, может быть, учитель вообще ничего не скажет. Важно создать нужную ситуацию как со стороны учителя, так и со стороны ученика; и если эта необходимая обстановка создана, тогда вдруг оказывается, что более нет ни учителя, ни ученика. Учитель действует, как одна входная дверь, ученик — как другая; и, когда обе двери открыты, остается полная пустота, совершенное единство между двумя. В терминологии дзен этот момент называется "встречей двух умов". Когда один, в конце концов, решил последний коан, оба безмолвствуют. Мастер дзен не скажет: "Правильно!" или: "Вот ты и пришел!". Он останавливается; и ученик тоже просто останавливается. Наступает момент безмолвия. Это и есть передача; это создание нужной ситуации; это и все, что может сделать внешний гуру. Это также все, что можете сделать вы. Передача — просто открытие, открытие с двух сторон; и тогда все оказывается открытым. Мы раскрываемся полностью таким путем, что это раскрытие означает очень многое, хотя само по себе оно может произойти лишь на несколько секунд. Это событие не есть просветление; но мы получаем проблеск реальности. И переживание не бывает особенно возбуждающим или поражающим; оно не обязательно оказывается захватывающим. Просто что-то открывается; происходит какая-то вспышка. Вот и все. Хотя в книгах даются всевозможные названия и титулы — "великое блаженство", "махамудра", "состояние пробужденного ума" или "сатори" — само по себе действительное мгновение довольно несложно и весьма непосредственно; здесь просто произошла встреча двух умов: два ума стали одним.

Глава 4. Великодушие

Великодушие, или дана, есть одно из шести парамита, трансцендентных действий. "Пара" буквально значит "другой берег"; это слово фактически до сих пор употребляется в разговорном языке в Индии и действительно обозначает другой берег реки. "Мита" — тот, кто перешел на ту сторону. Таким образом, "парамита" означает то, что достигло другого берега. Некоторые ученые называют парамита "шестью совершенствами". В известном смысле это совершенные действия; но слово "совершенство" имеет также и другие оттенки, которые не являются постоянными. Цель не в том, чтобы стремиться к совершенству и приобрести его; лучше поэтому рассматривать парамита в терминах трансцендентности, как выход за пределы.

Эти "шесть трансцендентных действий" — суть действия боддхисаттвы. "Боддхи" означает состояние пробужденного ума, а "саттва" — это человек, находящийся в пути к пробужденному состоянию. Таким образом слово "боддхисаттва" относится к тем, кто достигли, а также и к тем, кто имеет склонность идти по пути сострадания, по пути любви. Путь хинаяны или "малой повозки", известный как элементарный, узкий путь, основан на дисциплине, которая является первым необходимым условием свободы. И этот путь, благодаря практике медитации, дисциплинирует не только ум, но также речь и физическое поведение. Дисциплина подобного рода полностью отличается от установленного морального кодекса законов или морализирования в смысле "греха" и "добродетели"; она подразумевает надлежащее, правильное действие, действие основательное, соответствующее законам того, что есть. Так что нам нужно ясно понимать эту концепцию дисциплины, или шила-парамита. Она становится базисом всего остального. Можно даже сказать, что это и есть узкий путь, который сам по себе является своеобразной простотой. Если, например, через горный перевал существует одна-единственная тропинка, а весь остальной проход целиком зарос деревьями, кустарником и т. п., тогда мы не испытывали бы никаких трудностей в выборе пути: если существует только один проход, тогда нам нужно или идти вперед, или возвращаться. Все дело упрощено до одного события, до единственной непрерывности. Поэтому дисциплина не ограничивает нашей деятельности, провозглашая ту или иную вещь аморальной или противоречащей божественному закону; все дело лишь в том, что перед нами оказывается единственный путь полной простоты. В основе своей дисциплина сводится к практике саматха, к развитию осознания, благодаря которому мы прямо видим то, что есть. Каждый момент — это сейчас; и мы действуем в переживании данного момента. Итак, мы рассмотрели узкий путь.

Отсюда мы приходим к махаяне, "большой повозке", или открытому пути, пути боддхисаттвы. Узкий путь не только прост и прям; он также обладает величием и большим достоинством. Сооружая на его фундаменте постройку, мы развиваем сострадание. В действительности сострадание не имеет никакой особой связи с сочувствием в смысле благотворительности, доброты к окружающим, регулярных пожертвований на беженцев или взносов в разные благотворительные организации, хотя иногда в него могут быть включены и эти действия. Благожелательность махаяны является фундаментальной; ее следствием будет развитие внутренней теплоты. Из такой простоты, из такого осознания боддхисаттва развивает безграничную теплоту. Он даже не мыслит понятиями собственной психологической выгоды, не думает: "Мне хотелось бы, чтобы он не страдал". Никакое "я" совсем не входит в его действия. Он говорит, думает и действует спонтанно, даже не размышляя в терминах помощи или выполнения какой-нибудь отдельной цели. Он совсем не действует по причине "религиозности" или "милосердия". Он просто действует согласно истинному, настоящему мгновению и, благодаря этому, развивает особого рода теплоту. В его осознании налицо огромная теплота, а также большая творческая сила. Его действия ничем не ограничены; внутри него просто возникают всевозможные творческие импульсы, причем они каким-то образом в точности совпадают с данным отдельным мгновением. Все просто случается, а он лишь лавирует между вещами, между событиями; поэтому в его внутренней жизни наличествует огромная творческая энергия. Таков подлинный акт каруна; это санскритское слово означает "благородное сердце" или "сострадательное сердце". Следовательно, в данном случае сострадание не относится к одной лишь доброте; это фундаментальное, безличное сострадание. В действительности, боддхисаттва не думает о себе, а поэтому его сострадание обладает большим пространством для расширения и развития, ибо здесь нет источника излучения, а есть одно только излучение. И когда существует лишь это излучение, когда оно существует без какого-либо источника, оно может распространяться все дальше и дальше и его энергия никогда не будет истрачена. Оно постоянно преобразуется по мере своего дальнейшего распространения, оно изменяется во что-то другое, в новую творческую деятельность; так что процесс непрерывно идет вперед. Это творческое преобразование не является просто теоретическим или философским понятием; оно действительно имеет место в практическом смысле, иногда весьма простым образом.

Теперь мы можем вернуться к великодушию, которое возникает, когда боддхисаттва охвачен состраданием и более не осознает самого себя. Его ум не просто охвачен состраданием, он сам становится состраданием, он и есть сострадание. С этим связаны шесть видов деятельности: великодушие, мораль, дисциплина (спонтанная дисциплина, которая действует в соответствии с истинным законом), терпение, энергия и ясность (т. е. мудрость или понимание обстановки). Эти виды деятельности называются парамита; как мы сказали, слово "парамита" означает трансцендентные действия. Повторяю, боддхисаттва действует не для того, чтобы победить грех или зло; его ум не занят тем, чтобы действовать на стороне добра или зла. Иначе говоря, его деятельность не ограничена добром или злом, не связана, не обусловлена ими. А поэтому она трансцендентна; это нечто потустороннее. Возможно, эти слова звучат несколько абстрактно, они трудны для понимания; и вы спросите: "Как это действие великодушия может быть трансцендентным? Не есть ли это лишь философское определение?". Нет; в данном случае это не так, потому что понятие относится не только к действию боддхисаттвы. Его ум просто не работает таким образом. Когда он действует, он бывает совершенно спонтанным, свободным; он полностью поглощен настоящим моментом. Поэтому он целиком открыт; поскольку дело касается ума боддхисаттвы, этот ум неактивен. Деятельность возникает лишь тогда, когда представляется необходимая ситуация. Возможно, боддхисаттва не всегда находится в состоянии безличного осознания, но, по крайней мере, он действует непосредственно, действует в соответствии с дхармой. И в этом смысле определение дхармы будет таково: это истинный закон, закон вселенной. Бесстрастие есть дхарма. Иначе говоря, дхарма не заключает в себе какой бы то ни было формы желания достичь; так что акт великодушия совершается безотносительно к какой-либо особой награде. Поэтому великодушие означает отсутствие обладания.

Если человек богат, он может сказать: "Вот теперь у меня есть возможность практиковать великодушие, потому что у меня есть, с чем его практиковать". Но для боддхисаттвы такой вопрос вообще не возникает; здесь нет речи об обладании чем-нибудь. Великодушие — это просто особое умонастроение, когда у нас нет и желания владеть чем-то, а потому мы можем раздавать свое богатство людям. Опять-таки, великодушие относится не только к практике медитации, во время которой мы можем ощущать своеобразное безличное состояние, чувствовать, что мы ничего не удерживаем; но в нем есть также нечто позитивное. В писаниях Будда говорит о практике великодушия, пользуясь образом протягивания руки и удерживания ее. Есть рассказ из времен Будды о нищенствующей женщине, одной из самых бедных в Индии, ибо она была бедной родом и бедной умом. Ей хотелось очень многого; и это заставляло ее чувствовать себя даже более бедной, чем это было на самом деле. Однажды она услышала, что Будда приглашен в дом Анатхапиндики в роще Джета; Анатхапиндика был богатым человеком и щедрым благотворителем. Поэтому она решила следовать за Буддой, зная, что он подаст и ей что-нибудь из оставшейся еды. Она присутствовала на церемонии подношения угощения сангхе и Будде, а затем уселась в стороне, ожидая, пока Будда заметит ее. Он повернулся к ней и спросил: "Что тебе надо?". Конечно, он знал, что ей нужно, но надо было, чтобы она сама увидела и выразила свое желание. Она ответила: "Я хочу есть, я хочу, чтобы ты дал мне то, что останется." "В таком случае, — сказал Будда, — тебе необходимо сперва сказать "нет". Когда я поднесу тебе пищу, ты должна сначала отказаться от нее". Он протянул ей пищу; и тут она обнаружила, что сказать "нет" ей очень трудно. Она поняла, что за всю свою жизнь никогда не сказала "нет". Всякий раз, когда кто-нибудь что-то ей подавал, она говорила: "Да, хочу". И теперь оказалось, что ей очень трудно сказать "нет", поскольку она совсем не привыкла к этому слову. Но после большого затруднения она наконец все же сказала "Нет!" — и тогда Будда подал ей пищу. Благодаря этому она поняла, что ее подлинным внутренним голодом было желание владеть, хватать, обладать, хотеть чего-то. Это пример того, как можно практиковать великодушие. С этой точки зрения можно практиковать великодушие и по отношению к самому себе; ибо дело здесь в том, чтобы освободить себя от обладания, от непрерывного желания.

Тогда, конечно, следующим шагом будет способность отдать то, чем мы владеем. Это не обязательно связано с суровостью к себе; это не значит, что вы не должны иметь совсем ничего, что вам необходимо немедленно раздать все, что вы имеете. Вы можете иметь большое богатство, много средств, можете даже наслаждаться ими; вам может нравиться обладание ими, у вас может оказаться личная заинтересованность в них, как, например, у ребенка или подростка, который любит свои игрушки. Вопрос не в том, чтобы не видеть ценности имущества, — а в том, чтобы одинаково легко отдать его. Если кто-то просит у вас особый предмет, который вам нравится иметь у себя, вам нужно отдать его без колебаний. В действительности, здесь вопрос стоит об отказе от самого понятия обладания. Ибо и в действии скрывается особого рода голод. В Тибете существует история о двух братьях; у одного из них было девяносто девять яков, а у другого — только один. Бедный брат вполне довольствовался своим одним яком; он был совершенно счастлив и считал себя очень богатым. Его единственный як и был тем, что ему действительно нужно; ему было вполне достаточно этого яка, но он и не особенно боялся потерять его. Фактически радость обладания превышала страх утраты, в то время как другой брат всегда очень боялся потерять своих яков. Ему приходилось постоянно следить за ними; а обычно на Тибетском плоскогорье обитает множество волков и гималайских медведей; к тому же, яки часто гибнут во время трудной зимы. В этой части света для ухода за скотом существует гораздо больше помех, чем где бы то ни было. И вот однажды богатый брат подумал: "Пожалуй, стоит попросить у брата подарок." Понимаете, он не только боялся потерять своих яков, но также неустанно стремился собрать их побольше. Тогда он отправился к брату и сказал: "Вот, я знаю, у тебя есть только один як, и это не составляет для тебя никакой разницы: если бы его у тебя не было, это почти ничего не меняло бы. А если ты отдашь своего яка мне, у меня их будет сто, и для меня это значит очень многое. Я хочу сказать, что сотня яков — действительно кое-что; если бы у меня было столько яков, я был бы по-настоящему богат и известен". Таким образом, он попросил брата подарить ему яка, И другой брат без всяких колебаний отдал ему своего яка — просто отдал. В Тибете эта история стала пословицей; она иллюстрирует тот факт, что имеющий много хочет еще большего, а имеющий мало готов отдать то, что имеет; так что здесь налицо чувство обладания, психологический голод; и это относится не только к деньгам и богатству, но к глубоко скрытому чувству, к желанию обладать, держаться за вещи, к желанию, чтобы вещи определенно принадлежали вам. Предположим, например, что вы смотрите на витрину. Один человек может быть все время несчастным, и когда он видит нравящиеся ему вещи, это всегда вызывает у него душевную боль, потому что он думает: "Если бы только у меня были деньги, я мог бы купить это!" А другой человек может просто наслаждаться зрелищем товаров. Таким образом, это желание владеть, обладать чем-то и неподготовленность к тому, чтобы отдавать, по существу не является слабостью по отношению к какой-либо отдельной вещи. Гораздо чаще оно являет собой желание просто чем-то занять себя, а если вы утратили или утрачиваете интерес к этой отдельной вещи, вы всегда готовы поставить что-то на ее место. Дело, в частности, не в том, можете ли вы обойтись без автомобиля, центрального отопления или чего-то другого. За этим всегда скрывается нечто — нечто фундаментальное, своеобразное желание обладать, чем-то владеть; это желание всегда меняется и развивается, заменяя один предмет другим. Так что здесь налицо подлинная слабость; вернее, это не совсем слабость, а род привычки, которая имеет тенденцию к формированию в силу невротического типа мышления. Все наше существо кипит в этом потоке набегающих друг на друга мыслей, постоянно текущем через наш ум. Мы никогда не позволяем, чтобы в нашем уме действительно произошло что-то неожиданное. В нем появляется одна какая-то мысль, и, прежде чем мы покончили с ней, приходит вторая, как бы покрывая собой первую; а за этой появляется еще одна. Такое положение становится устойчивой потребностью, непрерывным процессом создания желания обладать. Именно потому необходимо выработать это великодушие истинного самораскрытия.

Следующая стадия будет, пожалуй, более глубокой формой великодушия. Иначе говоря, это готовность делиться своими переживаниями с другими людьми. Однако, это довольно рискованная вещь, ибо здесь существует также и опасность того, что вы попытаетесь учить кого-то другого тому, что вы узнали. Возникает довольно тонкий вопрос; вы можете раскрыть нечто отчасти потому, что вам хочется об этом поговорить. Предмет может оказаться несколько возбуждающим; пожалуй, вы знаете о нем больше, нежели другой человек, и вам хочется это показать. Такой образ действий немного рискован; тем не менее, облечь в слова все, чего вы достигли, и передать другому — единственный способ саморазвития. Это в особенности относится к учителям; а для продвинутых учителей — да фактически и для всех учителей — необходимо не просто усваивать знания и сохранять их, но также использовать и воплощать в действие, передавая другим, однако, без мысли о какой-либо награде. Это явление известно под названием дана-дхарма, т. е. непрестанного процесса отдачи. Конечно, следует быть очень осторожным, чтобы не дать человеку подарка, который ему не нужен, в котором он не нуждается. К примеру, предположим, что человек не очень расположен слушать о ваших переживаниях, связанных с медитацией и тому подобными предметами; тогда вам не следует продолжать об этом разговор, ибо в таком случае не будет никакой дана. Пожалуй, для подобного человека найдется что-нибудь более подходящее, нежели дхарма. Имея дело с такой личностью, нужно смотреть при помощи праджня-парамита: с пониманием, ясностью и мудростью. Но, в целом, если мы хотим что-либо получить, мы должны отдавать. Здесь имеет место непрерывный процесс преобразования. В Тибете существует традиция: если вы хотите получить какое-либо учение или наставление, вы обычно подносите гуру подарок. Кстати, это не значит, что я хочу собирать пожертвования от вас, от моих слушателей. Но за такой традицией скрывается особая концепция: если вам что-то нужно — "я хочу получить учение, я хочу что-то узнать" — тогда и вы должны также что-то отдать. Это касается и другого вопроса: вы оказываетесь не совсем бедным человеком, зависящим от другого, вы не испытываете унижения, когда просите о помощи, ибо у вас есть нечто дорогое, что вы можете отдать. В тибетской традиции буддизма было установлено правило: когда тибетцы шли в Индию, чтобы переводить тексты и получать учение от индийских мастеров, они перед этим в течение двух лет собирали золото по всему Тибету. Они всегда что-то давали прежде, чем получить наставление. И все дело здесь в том, что мы должны понять ценность учения, хотя оценить его по-настоящему нам невозможно, если мы будем пользоваться понятиями материального богатства. Однако, необходимо быть готовым отдать нечто, и, разумеется, одна из самых важных вещей — это отдать "я", драгоценнейшее и значительнейшее из наших обладаний; и вы должны отдать это "я". В тибетской традиции существуют и другие виды практики, такие, как простирание, при котором прежде, чем мы сможем практиковать какую-то следующую ступень медитации, нам необходимо выполнить сто тысяч простираний; эта практика связана с буддийской йогой. Сама идея простирания заключается в том, что вы отдаете нечто, отдаетесь, открываетесь — это своеобразный процесс опустошения, процесс приготовления сосуда, вместилища, приготовления к тому, чтобы получить. Вам нужно открыть и опустошить уже чистую чашу. Именно это вы должны преподнести — и тогда вы сможете получить все нетронутым, все самое ценное, наивысшего качества.

И, конечно, для учителя это тоже очень важно; я уверен, что мы все по-своему оказываемся учителями, всегда можем в разной степени чему-то учить людей. А учителя должны быть готовы учиться у учеников, что очень и очень важно. Иначе и со стороны учеников не будет подлинного прогресса, потому, что, в некотором смысле, мы будем слишком стремиться к процессу, в котором ученики получат лишь расширенную проекцию нашего "я", будем ощущать желание создать другого себя, а не помогать ученикам развивать собственные способности; нас будет интересовать только это. Потому учителя должны быть готовы учиться у своих учеников; тогда между ними существует постоянная связь. Все время имеет место взаимный обмен; в таком случае в процессе обучения вы не утомляете учеников, ибо тогда будете развиваться и сами. Всегда существуют какие-то различия; каждое мгновение приносит нечто новое, так что всегда имеется материал для обучения. Этот принцип можно применять даже к техническому обучению, к методам предметного обучения. Предметом может быть математика, или любая другая наука. Если учитель подготовлен к тому, чтобы учиться у учеников, тогда и ученик также становится заинтересованным в том, чтобы давать; таким образом, имеет место подлинная любовь, подлинное общение. Это — величайшее великодушие. В жизни Будды можно видеть, что он никогда не наставлял лишь силой помпезного авторитета, никогда не пользовался только своим авторитетом Будды, пробужденного, никогда не заявлял: "Вы ошибаетесь, а я прав". Хотя иногда он действительно указывал, что вот этот путь верен, а тот ошибочен, употребляя различающую мудрость, он как-то всегда поощрял среди учеников обсуждения и споры. И ученики постоянно вкладывали нечто в его учение; он все время особым образом общался с ними и задавал определенные вопросы: "Так это или не так?". Ученикам предоставлялась возможность вынести свое суждение, а затем он говорил "да" или "нет"; но каким бы ни был его ответ, он просто строил нечто на этой основе. Таким образом происходил постоянный процесс получения и отдачи; и я уверен, что и мы также можем вести дело весьма сходным образом. Конечно, когда нам есть, что сказать, нам обычно хотелось бы идти прямо вперед, не ожидая критики или реакции со стороны собеседника; фактически такой образ действий основан на тайном страхе; мы не вполне уверены в себе, мы боимся показать безумие своего "я", а потому склонны представить нечто в виде голого факта и на этом кончить весь разговор. Тогда, если ученик не может принять полного участия в процессе, последний становится чрезвычайно формальным, трудным и торжественным; тогда ученики не в состоянии получать удовольствия от обучения. Они осознают, что их обучают, что им говорят то-то и то-то; а тогда процесс каким-то образом утрачивает творческий характер, не проникает глубоко в их личность и не дает им возможности развивать собственные способности и знание.

Далее, великодушие в области материального богатства, конечно, как мы уже сказали, — это не просто вопрос о том, чтобы отдать какой-то предмет или деньги, здесь важнее скрывающееся за этим отношение. Я не говорю, что на Востоке все делается правильно, не выступаю здесь, как особого рода авторитет; не утверждаю, будто бы восточный образ действий единственно верный и единственно возможный; я просто говорю, что на Востоке человек обычно отдает какую-нибудь вещь потому, что любит ее больше всего: он дарит ее потому, что она по-настоящему представляет его сердце. С людьми вроде меня случаются чрезвычайно странные вещи; да и со мной тоже, поскольку я был настоятелем монастыря и путешествовал по разным областям Тибета. Там дарят всевозможные предметы: головные уборы, украшенные женские передники, женскую обувь и тому подобное. Люди не думают при этом, что эти вещи действительно нам нужны; но эти предметы драгоценны для них, фактически представляют их самих. В этих предметах заключено их желание обладать, и потому люди дарят их таким образом. Подношения и понятия пунья, заслуги, — это не просто вопрос о подарках и пожертвованиях значительных сумм денег, а также вопрос физического участия, полного вовлечения в процесс подношения. Как и во всех прочих аспектах работы подобного рода, как практика медитации, вы должны быть полностью включены в то, что делаете, должны быть едины с этой работой. Точно также и с подношением вещей. Не важно, сколь бы малыми они ни были в терминах материальной ценности; мы должны полностью включиться в подарок, так, чтобы отдать также и часть своего "я". Благодаря этому мы достигаем парамита, трансцендентного акта, который представляет собой нечто потустороннее. Тогда мы не осознаем "добродетели", мы не дарим вещей в усилиях быть "религиозными", не осознаем получения какой-то особой награды за свою заслугу. Если мы даем лишь в надежде приобрести заслугу, тогда это будет склонностью укрепить "я", а не подлинным даром. Так что, если мы способны отдать себя, "я", часть страсти и стремления обладать, тогда мы действительно практикуем дхарму, которая есть бесстрастие; а заслуга автоматически становится побочным продуктом, и мы не стараемся все время ее приобрести.

Глава 5. Терпение

Терпение, санскр. "кшанти", обычно имеет смысл выносливости, терпеливого отношения к боли и трудностям. Но в действительности это слово означает нечто большее. Это выносливость в том смысле, что мы видим обстановку и видим, что для нас будет правильным терпеть и развивать терпение. Таким образом, кшанти имеет аспект разумности, так сказать, в противоположность терпению животного, нагруженного поклажей, которое может все шагать и шагать по дороге, пока не упадет замертво. Такого рода терпение — это терпение, лишенное мудрости, лишенное ясности. Здесь же мы имеем в виду терпение с ясностью, энергию со взором понимания. Обычно, говоря о терпении, мы подразумеваем какого-то отдельного человека, который его проявляет; но терпение имеет также много точек соприкосновения с общением. Терпение способно к развитию, если существует дисциплина и есть возможность создавать нужную ситуацию. Тогда мы терпим не только потому, что это болезненно и неприятно, не потому, что просто пытаемся как-то вынести эти ощущения, — тогда открывается возможность легкого развития терпения благодаря вирья, или энергии. Без энергии развивать терпение нельзя, потому что тогда не будет силы оставаться терпеливым, и эта энергия приходит из создания правильной ситуации, что связано с осознанием. Пожалуй, слово "осознание" несколько двусмысленно, потому что оно часто подразумевает самосознание или просто осознание того, что мы делаем; но в данном случае осознание — это всего лишь способность видеть точно ситуацию. Это не означает какого-то особого наблюдения за собой во время разговора и действий; это, скорее, умение видеть ситуацию как целое, подобно ландшафту, обозреваемому с самолета, когда открывается расположение города и прочие детали. Таким образом, терпение родственно дисциплине, а она, в свою очередь, связана с осознанием.

В действительности, дисциплина есть ключ ко всему, а шила, или мораль, есть источник дисциплины и ее главная функция. И вот существуют две школы мышления: согласно одной из них дисциплина является необходимой, и только благодаря ей можно учиться и найти верный путь; согласно же другой школе мышления, нужно дать вещам возможность развиваться своим путем; и если при этом будет поменьше дисциплины, если мы будем полагаться на индивидуальный выбор или инстинкт, тогда у человека выработается личный интерес к предмету, и вообще не возникнет необходимость налагать на него какую-то дисциплину. Обе эти точки зрения суть крайности. Не то, чтобы буддистам нравились компромиссы в каждом случае; здесь дело скорее в том, чтобы видеть обстоятельства со всей ясностью. Во всех случаях, когда налицо слишком много дисциплины, она неизбежно налагается кем-то другим. Существуют правила и предписания, и за человеком всегда наблюдают, говорят ему, что ему нужно делать; в подобных обстоятельствах человек — это не то, что он есть, — это кто-то другой расширяет свое "я", налагая свой идеал на вас. Это — своего рода диктатура, а не дисциплина, ибо она будет стараться силой вызвать рост — в противоположность тому, чтобы позволить практикующему расти естественно. С другой же стороны, если дисциплину всецело предоставить самому индивиду, сделать так, чтобы он сам чувствовал свой путь, он может найти ее весьма трудной; этого не происходит лишь в том случае (очень редком!), когда перед нами высоко интеллигентный человек, обладающий значительным самоконтролем, — в том смысле, что он не подвержен влиянию неправильного или невротического стандарта мышления, мнения и эмоций. Этим мы не хотим сказать, что в большинстве своем люди безумны, или страдают от психических расстройств; однако данный элемент присутствует в каждом человеке. Обыкновенно существует некоторый невротический аспект, который заставляет нас тем или иным образом реагировать на конкретную ситуацию и вырабатывать у себя невротический подход к ней; а это совсем не истинный путь, это — действие в соответствии со своей обусловленностью, а не в соответствии с тем, что есть. Поэтому в таком случае человек не будет обладать способностью развития свободы, ибо свобода не представлена ему надлежащим образом. А свобода должна быть представлена правильно. Фактически и само слово "свобода" есть понятие относительное: это свобода от чего-то. Иначе свобода не существует. И поскольку это свобода от чего-то, необходимо прежде всего создать правильную ситуацию, а это и есть терпение.

Этот вид свободы не может быть создан кем-то посторонним, каким-либо высшим авторитетом. Нам необходимо развить способность понимать ситуацию. Иными словами, мы должны выработать у себя панорамное осознание, осознание всепроникающее, понимание ситуации данного мгновения. Весь вопрос и заключается в том, чтобы знать ситуацию и открыть глаза именно на этот момент настоящего времени; и это не есть какое-то особое мистическое переживание, в нем вообще нет ничего таинственного; это просто прямое, открытое и ясное восприятие того, что есть сейчас. А когда человек способен видеть то, что есть сейчас, не поддаваясь влиянию прошлого или какому-то ожиданию в будущем, просто видеть данный момент настоящего времени, тогда в это само мгновение не существует никаких преград. Ибо преграда может возникнуть только вследствие ассоциаций прошлого или ожиданий будущего. Таким образом, настоящий момент совсем не имеет преград. И тогда человек обнаруживает, что в нем заключена огромная энергия, огромная сила для практики терпения. Он становится подобен воину, когда тот идет на войну: ему не нужно думать ни о прошлом, ни о своем предыдущем опыте войны, ни о будущих последствиях; он просто идет в бой и сражается; и это — верный способ быть воином. Точно также, когда существует какой-то гигантский, непрекращающийся конфликт, нужно развивать эту энергию в сочетании с терпением. Это и называется правильным терпением со всевидящим оком, терпением в ясности.

Конечно, для нас может оказаться возможным состояние открытости и вдумчивости по отношению к настоящему моменту, когда мы находимся в уединении или оказываемся в правильной ситуации, скажем, в какой-то солнечный день, во время приятного вечера, в хорошей компании, или при чтении подходящей книги, или в какой-то иной ситуации подобного рода, когда сама обстановка является правильной или очень близкой к тому, что мы хотим сделать, — тогда все складывается легче. Но часто этого не получается. Может быть, мы оказались в дурной компании, может быть, мы находимся в состоянии тяжелой подавленности или сильнейшего беспокойства; однако нам нужно увидеть, что оба эти аспекта являют собой одно и то же. Разумеется, легко говорить об этом; а на практике все оказывается довольно трудным. Трудность состоит в том, что даже тогда, когда ситуация кажется благоприятной, например, такой, какова она здесь, в этой стране, где все спокойно, где нет шума, мы все-таки никогда не оказываемся способны ускользнуть от эмоциональных расстройств, от подавленности, от огромного скопления вещей внутри своего ума. Частично они взаимно связаны с другими людьми, а частично дело здесь в том, что мы неспособны быть открытыми и выработать у себя достаточную силу терпения. Поэтому все явление имеет наклонность к тому, чтобы отколоться и стать отдельным существом вместо того, чтобы оказаться частью модели в целом, частью некоторой мандалы. Иными словами, нам всегда нужно оставаться в центре, а не просто реагировать на ситуацию. Если мы считаем нечто неправильным и желаем, чтобы оно было сделано верно, эта мысль может быть весьма благожелательной; тем не менее, в ней заключен элемент "я". Ибо ведь это "мне хотелось бы, чтобы он был счастлив" или "если это сделает его счастливым, тогда буду счастлив и я" — т. е. здесь налицо идея о том, что оба будут наслаждаться счастьем. С другой же стороны, здесь своего рода упоение счастьем. Поэтому часто бывает, что мы как бы оказываемся не в центре гончарного колеса; случайно бросая глину на его край, мы видим, как она отлетает прочь. Ни глина, ни колесо не виноваты: просто вы бросаете глину не на то место. Если же вы бросите ее в центр, получатся прекрасные горшки. Итак, все дело в том, что вам необходимо постоянно быть в центре ситуации и не ожидать, чтобы какая-то посторонняя личность или ситуация действовала за вас. Иными словами, тот, кто выработал терпение высокого качества, никогда ни от кого ничего не ждет, и не потому, что он никому не верит, а потому что знает, как быть и центре, потому что он сам и есть такой центр. Следовательно, для того, чтобы достичь молчания, вы не станете прогонять прочь птиц, потому что они создают шум, не станете останавливать движение воздуха над бурной рекой, чтобы создать покой, а примете все эти явления; и тогда вы сами осознаете безмолвие. Просто примите их, как часть общей структуры безмолвия. И когда мы можем подойти к этой стороне явления, шум птиц становится просто слышимым безмолвным. Значит, все дело здесь в том, чтобы ничего не ждать извне, не пытаться изменить другого человека или противопоставлять ему свое мнение. Не следует стараться убедить другого в неподходящий для этого момент, когда мы знаем, что у него есть своя собственная очень ясная идея, или когда просто не пришел удобный момент для того, чтобы ваши слова дошли до него. Вот аналогия: два человека шли босиком по каменистой дороге, и один из них подумал: "Как хорошо было бы, если бы всю дорогу покрыть кожей: тогда идти было бы так легко!" А другой, более умный, сказал: "Нет, я думаю, если бы мы покрыли кожей свои ноги, результат был бы тот же самый". Так и с терпением: оно не означает недоверия, это умение ничего не ожидать и не стараться изменить окружающую обстановку. И это — единственный способ для того, чтобы создать мир во всем мире. Если вы готовы вступить в это состояние и принять то, что есть, тогда кто-нибудь другой сделает то же самое; а если бы это сделало сто человек, все устроилось бы наилучшим образом.

Есть одна тибетская история. Как-то раз собрались солдаты — сто один солдат! Случилось, что один из них был сыном главнокомандующего; и он был еще совсем молод. Отец сказал ему: "Ты что-то опаздываешь. Все уже оседлали лошадей; почему же ты медлишь?". Тот отвечал: "Ну, если сто человек могут так быстро оседлать своих сто лошадей, один человек не заставит себя ждать". Но, конечно, все они оседлали лошадей одновременно, так что он остался позади. Так, если мы ждем, когда изменится внешняя обстановка, все дело оказывается перевернутым с ног на голову; со всех сторон мы испытываем толчки и терпим поражение; это подобно хождению по льду. Конечно, иногда нам удается изменить обстановку и отношения с некоторыми людьми. Может быть, при этом окажется необходимой целая серия болезненных шагов: придется кому-то жаловаться, кому-то обстоятельно объяснять, что нас беспокоит то-то и то-то, что-то для нас неприемлемо и т. д. Но к тому времени, когда мы пройдем через этот довольно долгий процесс, окажется, что сама цель, которой мы старались добиться, т. е. мир и спокойствие, давно уже исчезла, и мы ничего не добились. Все дело превращается в постоянную бесплодную деятельность. Поэтому терпение — это способ показать пример мира. Если нам хочется создать где-то спокойную обстановку и атмосферу мира, тогда нам нужно развить терпение — не просто переносить боль, но видеть смешную сторону ситуации, где мы обнаруживаем у себя раздражение. И если мы способны видеть этот особый аспект, иронический (а также интересный!) аспект ситуации, — тогда вся ситуация как-то более не будет вызывать раздражение, не будет вторгаться в принадлежащее нам безмолвие. Если мы способны принять ее спокойно, без напряжения, это будет уже первым шагом к созданию мирного климата, атмосферы спокойствия, а тогда, может быть, кто-то почувствует эту атмосферу даже без всяких слов.

Итак, терпение представляет собой ключ к развитию открытого центра; это — закладывание прочной основы для практики медитации. Более того, оно весьма важно, когда мы имеем дело с жизнью, с людьми; оно важно для жизни в том мире, в котором вам приходится жить. Для большинства людей терпение имеет довольно трудный смысл и представляется им почти пуританским качеством, холодным и наивным, которое говорит непонятным для нас языком: просто жизнь болезненна, а мы переносим ее с фальшивой улыбкой. Но это совсем не терпение, потому что если мы не подготовлены к тому, чтобы стать едиными с ситуацией и видеть ее забавный аспект, — тогда в один прекрасный день эта пуританская выносливость непременно разлетится вдребезги, непременно взорвется; и тогда вообще не останется места для терпения.

Глава 6. Медитация