Мистификация

— Ну что же, может быть, и прилетают. Поглядят и улетают. Ведь и мы доходим постепенно до понимания того, что, активно вмешиваясь, скажем, в жизнь какого-нибудь вида, ставим его на грань катастрофы. А стопроцентно сознательные тем более должны понять.

— Очень разумно, Иван Петрович. Дела у нас с вами пойдут быстрее даже, чем я предполагала.

— Ну-ну, не заноситесь. Я старый холостяк из интеллигентов-романтиков, люблю иной раз потаращиться в потолок перед сном. Дайте мне освоиться в этой игре, и, кто знает, может быть, уже перед ужином я дам вам фору… Однако погодите. Так нам будет не начать обещанного вами разговора.

— Ошибаетесь, Иван Петрович. Он уже идет.

— То есть… Что вы хотите этим сказать?

— То, что сказала. Как вы давно уже предчувствуете, хотя и боитесь признаться в том самому себе, я — не человек.

В ординаторской стало уже довольно темно, и они плохо видели лица друг друга. За окном на синем, едва подсвеченном еще небе холодно мерцали редкие звезды.

"Совсем паршиво…" — расстроенно подумал Левин и вспомнил почему-то о невероятно громадных далеких солнцах в созвездии Лиры, свет от которых мчится к Земле долгих двадцать семь лет, больше половины его жизни…

— Ну-с, ладно, — после долгой паузы хрипловато произнес он. — Пожалуй, нужно включить освещение.

Но тело оказалось неожиданно тяжелым и непослушным, хотя паузу он заполнил вполне разумным размышлением о том, как плохо соматические врачи представляют себе безумцев, хотя и проходят в институте курс обучения в психиатрической клинике. Он заставил себя подняться, но Катин голос, звучавший в полумраке комнаты с неприятной монотонностью, остановил его.

— Не уходите от необычного, Иван Петрович. Человек не должен этого делать. Нужно допускать как минимум все, чего не понимаешь. Вы не согласны?

— В принципе… Честно говоря, с вами жутковато в темноте, — признался он.

— Это пройдет, а без света вам легче будет слушать меня.

Левин клял себя за то, что ввязался во все эти разговоры, старый дуралей. Красивая девчонка — и раскис, вместо того чтобы дать ей свидеться с психиатром. И дело, наверное, не столько в девчонке, сколько в нем самом, в безразборчивом желании обязательно понять и помочь, которое не однажды уже ставило его в дурацкие положения, даже по морде как-то схлопотал, и самое смешное — правильно схлопотал! И сейчас — так ему и надо!.. А все же не похожа она на сумасшедшую. Или просто он не хотел этого? Ах, как он, оказывается, того не хотел! Чего же он хочет?..

Собственно, что произошло? Он хирург и делает то, что сейчас больше всего нужно этому человеку, — лечит ногу. Катя спокойна и логична в поступках, не буйствует, не страдает от своих фантазий. Кажется, даже наоборот: ее успокаивает, придает уверенности сама возможность выговориться. И психиатры дают больному такую возможность. Вот и пусть… Левин снова опустился на стул.

— Ну-с, ладно. Предположим, я поверил вам. Так кто вы? — Левин попытался говорить легко, как прежде в их беседах с Катей.

— Без «предположим», Иван Петрович. Будьте мужчиной, как говорят земляне. Я — живое существо, ни в малейшей степени не похожее на людей. Я вам доверяю, нуждаюсь в вашей помощи и всецело рассчитываю на вас.

Левин прокашлялся — запершило в горле.

— Как же это вы не похожи?

— Тело этой женщины взято, можно сказать, напрокат.

— Как?..

Ну, это уже слишком!

— Я расскажу вам главное. Нашей цивилизации могло быть теперь больше полутора миллиардов земных лет. Мы высокоразвитые белковые структуры, но бесклеточные. Я, собственно, нахожусь в голове этого тела, замещая его мозг.

Левин сдавленно промычал. У него возникло представление, будто его обкладывают, как зверя на охоте. Насколько он помнил из далеких студенческих лет, сходное ощущение они испытывали, двигаясь по коридору психиатрической лечебницы и краем глаза наблюдая за стоящими у стен больными. Страшновато, конечно, однако интересно: что будет дальше? Помнится, в отличие от многих студентов-медиков настоящего страха он и тогда не испытывал…

— Иван Петрович, вас отличают здоровый скептицизм и чувство юмора. Не думайте о худом. Инопланетяне не совершили ни единого убийства на Земле. И не могли его совершить. Разум первично и абсолютно нравствен. Чем он выше, тем совершенней, как и положено саморегулирующейся системе. На другом полюсе — животные, у которых при минимальном разуме инстинкты и эмоции становятся основой, тоже высоконравственной. А люди… В человеке духовное может преобладать над плотским, но и здесь ведет больше какая-нибудь эмоция, чем разум. Не так ли?

Левин усмехнулся, мельком подумав: "Как излагает!.."

— Конечно, человек сложнее, чем Чистый Разум или почти голые Инстинкты. Но ставить его точно посредине… Не знаю, не уверен. А что же с Катей?

— Катя погибла в той автомобильной катастрофе два года назад. Мы провели внедрение до приезда «скорой» и милиции. Это тело нам досталось по случаю.

— Действительно удача. На днях я так же, по случаю, купил совсем новую покрышку для своего старого автомобиля. — Левин, кажется, ждал, что вот-вот Катя рассмеется, повернет все затянувшимся розыгрышем. Он очень хотел этого сейчас! Он давал ей еще шанс. Но где там… Какой-то продуманный до мелочей логичный бред… — Простите. Я слушаю вас.

— Мы очень отличаемся от людей, — после долгой (обиженной?) паузы сказала Катя. — Но и вы, и мы — разумные существа и должны понять друг друга. Пока нам не удалось достичь понимания.

— Простите, — еще раз пробурчал Левин.

— Катя оказалась для нас неудачным внедрением. Может быть, потому, что слишком красивая женщина. Ее по-другому не принимали. Люди слишком эмоциональны и эгоцентричны. В этом главное наше различие. У нас нет эмоций, понятие рождения себе подобных нам неведомо. Каждая особь самообновляется, а в определенных условиях из одной образуются две, совершенно идентичные.

"Сама фантастическая идея очень занятна — неклеточные существа без эмоций и индивидуальности. Так сказать, Чистый Разум из какого-нибудь Мира Огненного…" — уже почти механически, словно читая очередной фантастический рассказ, подумал Иван Петрович.

— Ни старения, ни смерти?..

— Естественной смерти нет. Но очень низкая жизнестойкость. Мы практически беззащитны.

Голос Кати умолк. С тихим стуком прыгала в темноте стрелка электрочасов. Необъятное черное небо заглядывало в комнату. За дверью текла привычная жизнь большого хирургического отделения. Может быть, Левину всегда хотелось такого вкрапления фантастической игры в реальность?..

— Вы все еще не верите.

— Ну, согласитесь, Катя, это необычно для простого смертного. Однако, что же вы хотите от меня?

Игра так игра. Нужно быть хотя бы последовательным.

— Это еще один некороткий разговор, Иван Петрович. Наверное, лучше продолжить его после ужина.

— После чего? Ах да, конечно… Ну-с, ладно.

Черт возьми! Она не только выговаривается, она, похоже, действительно чего-то ждет от него! Чего? Это чертовски занятно, даже когда безумный разум выстраивает загадочную, но логичную цепь. Такого острого любопытства он не испытывал над лучшими романами Кристи. Наверное, потому что сам стал на этот раз персонажем…

— Зажгите свет, — попросила Катя.

Он встал и, осторожно ступая, прошел вдоль стены к выключателю.

7

Левин не боялся Кати, и к такому страху не имелось никаких оснований. Все дело было в охватившей его неуверенности. Да, да, Иван Петрович уже не был так уверен, как десять минут назад, что эта молодая женщина — ненормальная. Вот, оказывается, в чем дело.

Ладно. До утра все равно ничего не предпримешь, думал он. Надо выслушать ее и поддерживать этот необычный для хирургического отделения разговор. И вообще…

Опять?! А как же со здравым смыслом? Но почему он должен цепляться за него! Не так уж много найдется, наверное, даже открытий, и особенно великих, которые выдерживали при первой встрече с этой ненадежной человеческой пробой. Здравый смысл. В его собственной жизни много ли было этого самого здравого смысла? И что это вообще такое? Не случайно, пожалуй, слова простой здравый смысл так складываются, словно придуманы сразу вместе. Ох уж это обманчивое человеческое «просто»! И "здравый смысл", который так ценится и так мало значит.

Левин заварил крепкий чай и достал из холодильника пакет с бутербродами.

Эта странная женщина, — лениво жуя бутерброды, думал Левин, — несомненно, умна, и в логичности ей никак не откажешь. Но и психиатр с повестки дня не снимается. Ни в коем случае! Чего стоит примитивный ее допуск — существо-разум с опытом в сколько-то миллиардов лет цивилизации (подумать только, какая фантазия!) и попало в такую критическую ситуацию, которая потребовала всех этих разговоров с ним, зауряд-человеком Иваном Левиным! Но, с другой стороны, всякий разум ограничен в возможностях. Непогрешимо прогнозирующих разумов, пожалуй, быть не может…

Ладно, решено: до утра он делает фантастический допуск. Беседует на полном серьезе. А потом… У него есть в запасе верный человек — старый друг-психиатр. Вот только еще… Ну что еще? Ладно, во всей этой истории так много смущающего, что он вполне может позволить себе жить до утра таким же тихопомешанным, как Катя. Тихо-тихо. Вполне безобидно. Он давно уже готов к такому помешательству.

Иван Петрович беззвучно смеялся, не замечая, что расплескивает из стакана чай.

Когда после ужина Катя въехала на кресле-каталке в ординаторскую, Левин улыбнулся ей и опустил глаза, вдруг подумав, что перед ним, может быть, робот более совершенный, чем сверхроботы Айзека Азимова, — человеческий фантом с бесчувственным сверхразумом. Как это противоестественно, особенно в молодом и прекрасном женском теле!

— Да, мы просчитались, выбрав для внедрения красивую женщину, — сказала Катя, словно угадав его мысли или продолжая прерванную ужином тему. — Собственно, мы и не выбирали. А сейчас наши помыслы — только о сохранении своей цивилизации. Мы не имеем права на риск. Вполне может быть, что лишь двое оставшихся на нашем корабле — последние ее представители.

Иван Петрович непроизвольно, совсем автоматически, искал аналоги. Теперь ему не избавиться от этих сопоставлений! Нет, о таком варианте вроде бы не читал, не слышал…

— Как же это?..

— Говоря о радости и смысле жизни, люди вкладывают в эти понятия обойму своих эмоций. Для нас смысл существования — Познание, неограниченные возможности которому открывает Большой Космос. Но уходить туда могли лишь немногие. Улетать на кораблях не могла ведь вся цивилизация! Когда мы в очередной раз вернулись к нашей планете, ее уже не существовало.

Катя говорила монотонно, без всякого выражения, словно в каком-то забытьи. Левину стало жутковато. Почудились даже металлические тоны в ее голосе. Или он примеривал к ней "машинный голос"? Ну, старина, круто забрали тебя, однако, фантастика, проблемы, гипотезы!..

А Катя продолжала:

— При низкой жизнестойкости нам грозит исчезновение, пока нас двое. С помощью развитой цивилизации на такой планете, как ваша, можно создать необходимые нам условия. Мы вполне могли бы жить рядом на Земле. И могли бы стать очень полезными друг другу. Мы с землянами на полярных для разумных существ полюсах. У нас нет эмоций, у вас они — главное. Для нас жизнь — только возможность существовать, чтобы познавать Вселенную, для вас — это постоянная радость существования. И даже познание мира для вас — страсть. Возможность выжить навечно у вас больше, чем у нас. Осознанная любовь к жизни, к продолжению себе подобных — ваш надежный защитный механизм. Отсутствие эмоций долго удерживает разумные существа от самоуничтожения, но только предельный сгусток эмоций делает их истинно бессмертными. Может сделать…

"Все, что она говорит, удивительно точно: может сделать истинно жизнелюбивых — вечными…" Их взгляды встретились, и Левин сказал почти неожиданно для себя твердо:

— Я искренне хочу помочь вам, Катя. Верьте мне.

Он знал, что именно так и думает, инопланетное ли это существо или больная женщина — он поможет ей! Но вот кому желал он помочь больше сейчас, ответить не смог бы.

— В тот вечер Катя уходила навсегда. Здесь недалеко, километрах в пятидесяти, модуль, челнок, на котором я должна вернуться на орбиту. Связь потеряна с исчезновением медальона. Если я в течение еще трех дней не выйду на связь, оставшаяся в корабле начнет поиск. А это значит, что она должна спуститься на Землю. Теперь вы знаете, что допустить такой риск нельзя.

— Вы хотите сказать, что я просто должен отвезти вас к месту, где упрятан этот самый?..

— Да, Иван Петрович. Только это. У нас осталось три дня.

Модуль. Три дня. Медальон… А просьба об ампутации?.. Нет, это не сумасшествие и не мистификация.

Это — они!

Мысль мгновенно превратилась в убеждение, разом заполнила, оглушила его. Однако он не ощутил растерянности или испуга, а совсем напротив — какую-то спокойную радость, надежду. Это было похоже на ощущения молодости, давно забытые уже в суматошной, одинокой его жизни.

— Лучше ехать вечером, — сказала Катя. — Исключая этот, остается только один — завтра.

— Ну что же, значит, завтра.

— Нужно, чтобы вы остались вне подозрений. Подумайте, как мне выбраться отсюда незаметно.

Глаза ее возбужденно блестели, совсем так же, как в вечер их знакомства, когда он оценивал ее состояние одной из фаз не очень типично протекающего шока… Левин насупил свои густые седеющие брови.

— Ну-с, ладно. Сделаем так: около шести будьте недалеко от ординаторской. Когда увидите, что я вышел без халата, попросите кого-нибудь проводить вас к телефону в вестибюль. В нескольких метрах за поворотом коридора дверь в сад. После пяти ее запирают, но я открою и буду ждать вас за нею.

— Хорошо.

Все складывалось вполне как в настоящем детективе, который не может испортить даже хорошую фантастику.

— А с телом?.. — тихо спросил Иван Петрович.

— Это ведь будет труп известной Кати…

— Да, конечно, конечно… — Левин постучал по столу пальцами, не поднимая на Катю глаза. — Нужна… лопата?

— Нет, ничего не нужно. — Голос Кати звучал уверенно и радостно.

— Ну-с, ладно…

Есть ли жизнь на иных планетах, нет ли, но среди людей всегда будут такие, которые очень хотят, чтобы Вселенная кишела цивилизациями и была полна Разума. И возможно, те, кто этого не хочет, кому это безразлично, не всё поняли в жизни земной.

8

Поддерживая Катю под руку, Иван Петрович помог ей спуститься с невысокого крыльца и сесть в машину. Голые ветви деревьев едва прочерчивались на затянутом облаками осеннем небе. Темноту больничного парка робко нарушали лишь желтые квадраты освещенных окон. Не включая фар, Левин осторожно вывел машину на главную аллею, потом включил ближний свет и дал газ. Через город они проехали в полном молчании. Когда последние строения остались позади и лишь кусок освещенного асфальта перед машиной приковывал их внимание, Катя сказала:

— Погода как в тот вечер.

— Только мы ни от кого не удираем, — усмехнулся Иван Петрович и закончил любимым вопросиком: — Не так ли?

Катя рассмеялась. Как и накануне, она находилась в возбужденно-приподнятом состоянии.

— Вы верно восстановили происшествие, Иван Петрович. Можно подумать, что вы ревнуете.

— Это не исключено. Знаете, в детстве мы так ревнуем хорошеньких девочек к недостойным, на наш взгляд, мальчишкам.

Она продолжала тихо смеяться.

— Осторожно, сейчас тот поворот.

— Тогда вечером в реанимационной приемного покоя вы произнесли "крутой поворот". Как в известной пьесе. Помните?

— Да? Не помню.

— Вы ведь снова будете внедряться?

— Обязательно.

Обдавая отраженным шумом, пронеслись мимо какие-то темные строения. Свет фар выхватывал две черные стены леса по краям шоссе.