Помоги проекту - поделись книгой:
— Поражаюсь я вам, немцам,— произнес молодой адвокат.— До войны вы на чем свет стоит ругали кайзера, а теперь готовы с пеной у рта защищать его!
А я поражаюсь вам, американцам,— отпарировал Шнейдер,— вы готовы с пеной у рта защищать этого короля Георга. Все газеты Уолл-стрита вопят, что Америка должна вступить в войну, потому что погибло, видите ли, несколько миллионеров!
— Вы, очевидно, забыли, что большинство погибших — рабочие.
— Ха, ха, ха! — рассмеялся товарищ Станкевич.— Оказывается, Уолл-стрит любит рабочих!
Товарищ Мэри Аллен, любившая вообще все человечество, подхватила:
— В самом деле, представьте себе, что рабочие погибли в руднике, при катастрофе, из-за алчности и преступной небрежности хозяина или от какой-нибудь легко предотвратимой профессиональной болезни. Или, скажем, в результате пожара на фабрике — из-за того, что нет запасных выходов. Никто на Уолл-стрите не выразил бы желания немедленно начать войну.
С этим доводом должны были согласиться все социалисты. Все понимали, что гибель «Лузитании» вызвала столько шуму потому, что она затронула интересы привилегированного класса, интересы людей, имеющих вес в обществе, людей, о которых писали в газетах и которым не полагалось терпеть неудобства даже во время войны. И хотя Джимми и был возмущен поступком немцев, поднятая Уолл-стритом шумиха вызывала у него раздражение.
Слово взял молодой Эмиль Форстер — его слушали с напряженным вниманием. По его мнению, обе стороны всегда в чем-то правы, а в чем-то нет. Впрочем, так всегда бывает в спорах. Говоря о погибших английских и американских детях, не следует забывать о миллионах немецких детей, которых английское правительство намерено предать голодной смерти. Вот какой ценой поддерживается британское морское могущество. Кроме того, большая часть средств связи и информации находится под английским контролем. Англичане считают, что они апеллируют к закону, но в сущности это просто обычай, и обычай очень для них удобный. Так, например, английские крейсеры используют свое право обыскивать суда и снимать с них команду, тогда как подводные лодки делать этого, конечно, не могут. Шум, поднятый англичанами по поводу «закона», есть не что иное, как попытка помешать Германии пустить в ход единственное ее оружие. Честно, положа руку на сердце, спросите себя: неужели отправить людей на дно большее преступление, чем предать их медленной голодной смерти?
— Все эти споры о немцах и англичанах,— вмешался Неистовый Билл,— у меня вот где сидят! Да неужели же, ослы вы упрямые, вы не видите, что играете на руку хозяевам? Сидите тут и препираетесь, вместо того чтобы поднимать рабочих на настоящую борьбу.
Маленькая, сухопарая фигурка Станкевича снова пришла в движение: вот почему он ненавидит войну — война разъединяет рабочих. Ничего хорошего о «ей не скажешь.
— Ну, положим, кое-что хорошее о ней можно сказать! — Неистовый Билл, по своему обыкновению, усмехнулся.— Война дала рабочим оружие и научила их обращаться с ним. А что, если в один прекрасный день они обратят это самое оружие в другую сторону и будут сражаться за самих себя?
III
Наконец, товарищ Геррити попытался, как председатель, перейти к текущим делам. После того как был зачитан протокол предыдущего заседания и приняты новые члены, товарищ Мэри Аллен доложила от имени комиссии о том, как обстоят дела с изданием «Уоркера». Деньги были собраны полностью, и первый номер газеты предполагалось выпустить на будущей неделе. Теперь всем членам организации предстоит работать, что называется, не жалея сил, как никогда раньше. Глядя на худенькое, горевшее неугасимой верой лицо Мэри Аллен, все невольно заразились ее воодушевлением.
Все — кроме адвоката Норвуда. После ухода доктора Сервиса он был главным смутьяном, выступавшим в защиту союзников. Норвуд встал и произнес небольшую речь. Он был приятно удивлен, услышав, что деньги собрали так быстро. Но, поскольку его тревожили сомнения, он навел справки. Здесь кроется какая-то тайна. Новая газета, как было только что сказано, должна выступить за проведение забастовки на заводе «Эмпайр», а всем известно, что в настоящее время некоторые враждебные могущественные силы крайне заинтересованы в устройстве забастовок на военных заводах.
В ту же секунду с места вскочил Неистовый Билл.
— Уж не возражает ли товарищ против требований рабочих военных заводов ввести восьмичасовой рабочий день?
— Нет,— ответил Норвуд,— конечно, нет; но если мы хотим бороться в союзе с кем-то, мы, разумеется, должны знать, что представляет собой наш союзник и какие цели он преследует. Я узнал,— все почему-то избегают говорить об этом,— что крупная сумма была внесена каким-то неизвестным лицом.
— Он организатор АФТ[4],— вырвалось у Джимми. От волнения он совершенно забыл о своей клятве соблюдать строжайшую тайну.
— Ах, вот как! — сказал Норвуд.— Как его фамилия? Все молчали.
— А предъявил он свое удостоверение? Опять молчание.
— Я полагаю, присутствующим, как людям, хорошо знакомым с постановкой дела в профсоюзах, должно быть известно, что всякий организатор — если он действительно организатор — имеет при себе соответствующее удостоверение. Если он его не предъявил, надо было по крайней мере обратиться с запросом в его организацию. Был такой запрос сделан?
Опять молчание.
— Я не хочу открыто обвинять кого-либо...— продолжал Норвуд.
— Зачем же,— перебил его Неистовый Билл.— Вы предпочитаете обвинять исподтишка. :
— Я хочу лишь удостовериться, что организация отдает себе отчет в своих действиях. Ни для кого в Лисвилле не секрет, что из какого-то источника к нам исправно поступают деньги для устройства беспорядков на заводе «Эмпайр». Деньги эти, безусловно, проходят длинный путь, прежде чем попасть из рук кайзера в наш город, но будьте уверены: именно его рука направляет эти деньги к конечной цели.
Шум поднялся невероятный. Кто кричал: «Позор! Позор!», кто: «Где доказательства?», а самые «неистовые» орали: «Вон его!» Им давно хотелось отделаться от Норвуда, и случай был как нельзя более подходящий. Но молодой адвокат не сдавался и отвечал ударом на удар.
— Вам хочется доказательств? Хорошо. Но, предположим, нам стало бы известно о тайном заговоре капиталистов уничтожить в нашем городе профсоюзы, а лисвиллский «Геральд» начал бы требовать «доказательств»,— что бы мы тогда подумали?
— Иными словами,— закричал Шнейдер,— вы убеждены в этом лишь потому, что речь идет о Германии!
— Да, я убежден в этом,— ответил Норвуд,— потому что речь идет о том, чтобы помочь Германии выиграть войну. Германия пойдет на что угодно ради этой цели, и тут не нужно никаких особых доказательств. Все вы, немцы, отлично знаете, что это так; больше того, вы гордитесь, хвастаетесь своей энергичной деятельностью!
Вновь раздался крик: «Позор! Позор!», но на этот раз кричала одна Мэри Аллен, ожидавшая, очевидно, что ее поддержит дружный хор голосов, и оставшаяся, к своему смущению, в единственном числе.
Молодой Норвуд презрительно рассмеялся — он отлично знал своих товарищей немцев.
— Ваше правительство продает сейчас в Америке облигации государственного займа. Предназначаются они якобы на поддержку семей раненых и погибших на войне. У нас в городе, как я слышал, облигации тоже покупались. Неужели кто-нибудь серьезно думает, что вырученные деньги достанутся семьям пострадавших?
На этот раз немцы не смолчали.
— Я так думаю! — крикнул товарищ Кельн.
— И я! И я! — поддержали его другие.
— Деньги застревают в Лисвилле,— заявил адвокат,— и идут на устройство забастовок среди рабочих «Эмпайра».
Добрый десяток людей одновременно потребовали слова. Председатель предоставил слово Шнейдеру, поскольку могучий голос пивовара заглушил все остальные.
— Чего собственно хочет товарищ? — загремел он.— Разве он не за восьмичасовой рабочий день?
— Уж не получил ли он денежки от старика Гренича? — крикнул Неистовый Билл.— Или, может быть, он не знает, что Гренич нанимает ловких молодых адвокатов? Не то его рабы взбунтуются и перестанут гнуть спину!
IV
Норвуд подлил масла в огонь, а сам уселся на место и стал молча наблюдать, как разгораются страсти. Напрасно немцы подпускали шпильки — он-де боится сказать откровенно, что организация не должна выступать против требования восьмичасового рабочего дня. Норвуд лишь посмеивался. О нет, он хотел заставить их высказаться, и он добился этого. Оказывается, они не только готовы работать на кайзера! Они готовы брать у него за
это деньги!
— Брать у «его деньги? — воскликнул Неистовый Билл.— Да я ради социалистической пропаганды взял бы деньги у самого дьявола!
Тогда заговорил своим прочувствованным, мягким голосом старый Герман Форстер. Если кайзер в самом деле расходует деньги на подобные цели, то скоро он, разумеется, убедится в бесполезности своих затрат. Не надо забывать, что в Германии тоже есть социалисты...
Кто-то язвительно засмеялся.
— Уж эти мне прирученные социалисты!—сказал товарищ Клодель, ювелир из Бельгии.— Революционеры, нечего сказать! Тише воды, ниже травы. Кормятся из рук кайзера да распространяют в окопах свою литературу—правительственную пропаганду! Рассказывайте об этом кому угодно, только не бельгийцу!
Итак, европейская рознь внесла раскол и в лисвиллскую организацию. На одной стороне оказались немцы, австрийцы, русские, евреи, ирландцы и пацифисты по религиозным соображениям, на другой — два англичанина-стеклодува, француз-официант и несколько американцев, которые кончили колледж или же 'имели другие подобные слабости и потому подозревались в снобизме и пристрастии к Джону Булю. А основная масса, не примыкавшая ни к той, ни к другой фракции, в полной растерянности прислушивалась к спору, тщетно стараясь разобраться в хаосе мнений.
Нелегкая это была задача для простых людей — таких, как Джимми Хиггинс. Иногда на них находило настоящее отчаяние. Ведь на один и тот же вопрос можно взглянуть с тысячи разных сторон, и у каждого нового собеседника еще более веские доводы, чем у предыдущего. Конечно, все сочувствовали Бельгии и Франции. Но, с другой стороны, все ненавидели британский правящий класс. Это был настоящий враг,— враг, известный еще со школьной скамьи. Да и знали этого врага лучше всех других — неожиданно разбогатевший американец, желая пустить пыль в глаза своим ближним, непременно начинает одеваться во все английское, нанимает английскую прислугу, подражает дурным английским манерам. Для среднего американца слово «английский» значит «привилегированный»: это культура правящего класса, это установленный порядок вещей, это все то, против чего он восстает! Германия же по сравнению с другими нациями была своего рода союзом Индустриальных Рабочих Мира — все ее затирали, и только теперь она стала выбираться на дорогу. И потом немцы ни секунды не дремали: они все время старались объяснить, почему они поступают так, а не иначе, интересовались, каково о них мнение. А англичане — те, черт их возьми, важно задирают нос, и наплевать им на то, что другие о них думают.
Кроме того, на немцев работала сила инерции, а инерция — важный фактор в жизни любой организации. Немцы просто хотели, чтобы американские социалисты продолжали автоматически двигаться в прежнем направлении. К тому же весь аппарат социалистов рассчитан на это движение — наперекор всем силам земным или небесным. Чтобы Джимми Хиггинс отказался от требования повысить заработную плату и установить восьмичасовой рабочий день? Не на такого напали! Для каждого здравомыслящего человека ясно, что именно так ответил бы Джимми Хиггинс.
V
С другой стороны, надо оказать, что уже самая мысль о возможности очутиться на содержании у кайзера ошеломила Джимми. Традиции социалистического движения являлись, правда, немецкими традициями, но то были антиправительственные традиции: кайзер представлялся Джимми каким-то воплощением дьявола, и если бы он хоть на минуту подумал, что выполняет желание кайзера, он больше бы и пальцем не шевельнул. Да и потом он понимал, как пострадает их дело, если возникнет подозрение, что социалисты ведут пропаганду на деньги кайзера. Что, если, например, о сегодняшнем споре узнает «Геральд»— и как раз теперь, когда общественное мнение так взбудоражено гибелью «Лузитании»?
Дебаты продолжались около часа. Наконец, Норвуд внес предложение поручить комиссии по изданию «Уоркера» произвести тщательное расследование источников поступлений и отказаться от денег, внесенных не социалистами или людьми, не симпатизирующими социализму. Здравый смысл, наконец, восторжествовал: даже немцы голосовали за это предложение. Пожалуйста, пусть расследуют! Социалистическому движению нечего скрывать, его репутация всегда была и остается незапятнанной!
Товарищ Клодель предложил избрать в члены комиссии товарища Норвуда, но радикалы были решительно против. Опять вспыхнул спор. Радикалы считали, что предложение является оскорбительным: оно ставит под сомнение честность всей комиссии.
— Да и потом,— съязвил англичанин Бэггс,— вдруг Норвуд и вправду что-нибудь обнаружит?
Джимми Хиггинс и его единомышленники были против предложения — не потому, однако, что они боялись каких-то разоблачений, а потому, что можно было вполне, по их мнению, положиться на такого спокойного, рассудительного человека, как их руководитель. Геррити сумеет поддержать честь движения, никого против себя не восстанавливая и не создавая сумятицы.
В результате расследования деньги, полученные от Джери Коулмена на издание «Уоркера», были без звука возвращены ему, а недостающую сумму немедленно собрали немцы — члены организации. Они считали, что весь инцидент подстроен, что это просто попытка помешать агитации в пользу забастовки. Их мало беспокоили разговоры о «немецком» золоте; зато когда дело касалось влияния русского золота, щедро раздаваемого, как им было известно, старым Эйбелом Гречичем,— тут уж они глядели в оба. В данном случае они были готовы стянуть потуже пояса и выкроить кое-что из своего и без того скудного заработка, лишь бы «стремление к социальной справедливости росло и крепло» в Лисвилле.
Все кончилось тем, что, отказавшись от денег кайзера, организация продолжала выполнять его желания — только бесплатно. Не очень удачное решение вопроса, но ничего лучшего Джимми пока не мог придумать.
VI
Вышел первый номер «Уоркера» с передовой статьей Джека Смита во всю первую страницу, призывающей рабочих завода «Эмпайр» использовать обстановку и организованно заявить о своих правах. Восемь часов на работу, восемь часов на соч, восемь часов на развлечения — таков был лозунг, выдвинутый товарищем Смитом.
«Геральд» и «Курир» пришли в ярость: в их заповеднике появился браконьер. Обе газеты сосредоточили огонь всех своих орудий на «германской пропаганде». «Геральд» узнала и напечатала статью о том, что произошло в социалистической организации, поместив портрет Неистового Билла, этого «Чудовища Запада», а также интервью с ним, в котором он высказался за войну с капиталистическим классом любыми средствами—вплоть до наждака в подшипниках и вколачивания медных гвоздей в фруктовые деревья!
«Геральд» считала, что отношение социалистов к «нечистым деньгам»— сплошное лицемерие. Просто-напросто немцы, члены местной организации, берут немецкие деньги и, пропуская их через свои священные персты, превращают в деньги «социалистические». Однажды на заседании Норвуд намекнул на это, и теперь немецкие товарищи обвинили его в том, что он предал их движение капиталистической прессе. И снова вспыхнул ожесточенный спор. Молодой адвокат рассмеялся в ответ на обвинение. Неужели они думают, что можно брать эти самые немецкие деньги и никто в Лисвилле об этом не узнает?
— Значит, по-вашему, мы берем немецкие деньги, да? — рявкнул Шнейдер. Он, Шнейдер, требует ответа, да, ответа. Но адвокат, вместо того чтобы ответить прямо', рассказал небольшую притчу. Однажды он увидел дерево, вросшее могучими корнями глубоко в землю. Каждый крохотный корешок способен, как известно, всасывать воду. Возле же дерева стоял человек и щедро поливал землю; вода просачивалась к корешкам, и каждый корешок, естественно, тянулся к воде.
— И вы еще спрашиваете,— сказал Норвуд,—досталось ли хоть сколько-нибудь воды дереву?
Этот-то вопрос и послужил яблоком раздора. Горячие головы не желали слушать всякие тонкости: Норвуд обвиняет социалистическое движение в продажности, выставляя противников войны негодяями. Он дает капиталистической прессе оружие против социалистов. Позор! Позор!
— Он провокатор! — яростно крикнул Неистовый Билл.— Вон его, Иуду!
Рядового члена организации, простого, неискушенного человека, вроде Джимми Хиггинса, часто голодавшего, выбивавшегося из последних сил ради того, чтобы нести свет в сознание своего класса, подобные споры очень подавляли и сбивали с толку. Он слышал в них отголоски той национальной ненависти, которая раздирала Европу; он негодовал, что распри Старого Света врываются в жизнь рабочих Америки. Отчего не дают ему попрежнему выполнять свой долг — вести рабочих вперед, к социальному содружеству?
— Оттого,— отвечали товарищи немцы,— что старик Гренич хочет, чтобы американские рабочие трудились на его военном заводе.
С этой мыслью согласилось подавляющее большинство. Они не были пацифистами, сторонниками непротивления — они просто хотели сражаться за рабочий класс, а не за класс хозяев. Они хотели продолжать свое дело, что бы там ни болтали о германских агентах. Джимми Хиггиис был уверен — и он был совершенно прав,— что если бы никаких германских агентов не было, их бы выдумали лисвиллские газеты для того, чтобы в это смутное, напряженное время опорочить агитаторов-социалистов в глазах общественного мнения. Джимми прожил вою свою жизнь в стране, где хозяева угнетали его и морили голодом, а стоило ему сделать попытку облегчить свою участь, как пускались в ход клевета и вероломство. Вот почему он теперь пришел к убеждению, что одна капиталистическая страна стоит другой и что он не даст запугать себя сказками о домовых, драконах, ведьмах и немецких шпионах.
I
По вечерам социалисты устраивали теперь на углу центральной улицы города летучие митинги. Джимми вызвался помогать и, наспех проглотив ужин, мчался, чтобы во-время быть на месте. Конечно, сам он не выступал — он пришел бы в ужас от одной мысли об этом. Но, с другой стороны, без помощи таких, как он, простых, трудолюбивых жнецов рабочего движения, ни один оратор не мог бы произнести речь.
Все оборудование для митинга хранилось в мастерской плотника из сочувствующих. Он же соорудил трибуну — не какой-нибудь обыкновенный «ящик из-под мыла», а "настоящую трибуну — на четырех тоненьких съемных ножках, так что один человек мог легко ее переносить и устанавливать. Оратор стоял фута на два выше толпы и был огражден перильцами, на которые он мог опираться и даже стучать по ним кулаком, только не очень сильно. Рядом, освещая лицо оратора, торчал высоко на шесте керосиновый фонарь. Джимми следил за фонарем и, когда было нужно, держал его перед трибуной, а в остальное время распространял среди участников митинга лисвиллский «Уоркер» и брошюры Центрального комитета.
Джимми и гак уставал от работы на заводе. После же митинга, поздно ночью, он возвращался домой вконец измученный и мгновенно засыпал рядом с Лиззи. А на следующее утро, когда звонил будильник, ей приходилось долго его тормошить и расталкивать, прежде чем он откроет глаза. Выпив чашку горячего кофе, он, однако, сразу приходил в себя и рассказывал о событиях вчерашнего вечера. Всегда что-то случалось: то кто-нибудь из публики вступал в спор с оратором, то скандалил пьяница, то «шпики» старика Гренича старались сорвать митинг.
Как и полагается хорошей жене, Лиззи старалась изо всех сил относиться к деятельности мужа с интересом и сочувствием. Но в душе ее затаилась грусть — та извечная грусть женской натуры, робкой и консервативной, всегда враждебной мужскому характеру, жаждущему приключений и разрушения. Джимми зарабатывал теперь вдвое больше, чем в самые лучшие времена, он вполне мог бы кормить детей как следует и впервые за свою тяжелую, беспокойную жизнь понемногу откладывать на черный день. А он, вместо того чтобы обеими руками уцепиться за такой случай, (убегает каждый вечер на улицу и сам же губит ниспосланное ему судьбой счастье,— сам же пилит сук, на котором сидит.
И, как ни старалась Лиззи играть свою роль возможно лучше, ее широкое ласковое лицо становилось порою раздраженным, и по щекам катились слезы. В такие минуты Джимми было очень жаль ее, и он терпеливо старался объяснить, почему он так поступает. Нельзя же думать только о своей жене и детях, а на детей и жен других рабочих махнуть рукой! Потому-то рабочих всегда и угнетали, что каждый заботился лишь о себе, а до товарищей ему не было дела. Нет, нужно думать обо всем своем классе. И, чуть представится возможность, действовать сообща — всем классом; нужно учиться солидарности, развивать классовую сознательность. Джимми ввертывал в свою речь разные ученые слова, слышанные на митингах, но, видя, что Лиззи ничего не понимает, повторял все сначала, только более простым языком. Сейчас, когда старик Гренич приперт к стенке, самое время проучить его и вместе с тем показать рабочим их собственную силу. Но Лиззи только вздыхала и качала головой. Для нее Гренич был не просто человек, а некое явление природы, вроде зимы или голода. Такие, как он, властвовали над целыми поколениями ее предков, и пытаться низвергнуть или обуздать его власть для нее было все равно, что повелевать солнцу или морскому приливу.
II
События развертывались стремительно, подтверждая самые худшие опасения Лиззи. Недовольство на заводе все усиливалось, и число агитаторов росло изо дня в день. Кое-кому из них, надо полагать, платил все тот же Джери Коулмен, зато другие не нуждались в оплате — наградой им было возмездие за те несправедливости, которые причинила им система частной собственности. Митинги во время обеденного перерыва возникали сами собой, никто их не устраивал, и Джимми узнал, что уже составляется список тех, кто согласен на забастовку.
Развязка наступила внезапно. Администрация завода, будучи, конечно, осведомленной обо всем через своих агентов, уволила более двух десятков зачинщиков. Известие об этом распространилось среди рабочих во время обеденного перерыва, и весь завод охватило возмущение.
— Забастовка! Забастовка! — только и слышалось повсюду.
Толпа рабочих — и вместе с ней Джимми — двинулась по заводским дворам с криками, пением, угрозами начальству и тем, кто предлагал снова стать на работу. Пыталось это сделать, кстати сказать, меньше десятой части всех рабочих,— всех интересовало теперь не производство снарядных стаканов для русского правительства, а бесчисленные речи лидеров профсоюзов, социалистов, членов ИРМ.
Джимми был в страшном возбуждении — он притопывал ногой, размахивал кепкой, кричал до хрипоты и еле удержался от желания вскочить на бревна и тоже произнести речь. Потом появились товарищи Геррити и Мэри Аллен. Узнав о событиях, они набили «форд» целым тиражом «Уоркера» и приехали на завод. Пришлось Джимми опять продавать газеты, но как! Сотня исчезала за сотней, и карманы у него положительно лопались от мелочи. Потом ему дали другое срочное задание —
выполнять поручения профсоюзных руководителей. Он носил пачки членских карточек и бланков заявлений, ходил следом за человеком с мегафоном, который зычным басом выкрикивал на нескольких языках адрес комитета профсоюза, и адреса мест, где вечером состоятся митинги иностранных рабочих. Очевидно, кто-то предвидел, что вспыхнут волнения, и заранее все подготовил.
Ближе к вечеру на глазах у Джимми произошла глубоко поразившая его сцена. В одном из цехов несколько человек ни за что не хотели бросить работу, и огромная толпа ждала их у входа. Гудок уже прогудел, но выйти они боялись. Толпа шумела, свистела, гикала, а мастера лихорадочно названивали в полицию, требуя помощи, хотя большая часть лисвиллской полиции уже прибыла и, кроме того, у Гренича имелась собственная охрана и неофициальные сыщики. Их можно было видеть у каждого входа. Они, правда, как всегда, грозили рабочим, но держались гораздо менее уверенно, чем обычно, а руки у них так и тянулись к подозрительно оттопырившемуся заднему карману брюк.
Джимми и еще один рабочий стояли на пустом ящике, прислонясь к стене здания, и, как^ только из двери показывалась голова кого-нибудь из штрейкбрехеров, гикали вместе с толпою. Вдруг в ворота, неистово гудя, въехал автомобиль. Толпа расступилась. Люди в автомобиле сидели друг у друга на коленях, висели на подножках. За ним въехал еще один автомобиль, также битком набитый людьми. Это была охрана, высланная из Хаббердтауна,— машиностроительная компания Хабберда не могла не помочь своему сопернику в столь критическую минуту. Недаром социалисты всегда указывали на солидарность капиталистических компаний.
Выскочив из автомобиля, охрана оцепила вход. В руках — дубинки, лица свирепые, решительные.
— Назад! Осади назад!
Толпа загикала, но слегка подалась, дверь открылась, и, робко оглядываясь, начали выходить рабочие. Толпа заревела, кто-то бросил камень.
— Арестовать его!— раздался чей-то голос.
Джимми повернул голову и увидел молодого человека — он приехал на первом автомобиле и теперь стоял на сиденье, возвышаясь над толпой. Арестовать его!—повторил молодой человек, указывая пальцем, и три человека из охраны ринулись исполнять приказание. Рабочий хотел было убежать, скрыться в толпе, но его тут же схватили за шиворот. Он силился вырваться, но его ударили по голове; размахивая дубинками, охранники удерживали толпу на почтительном расстоянии.
— Туда его, в здание! — крикнул молодой человек
И один из них, вцепившись в воротник бедняги так, что лицо у того побагровело, поволок его к зданию за-вода.
III
Молодой человек в автомобиле повернулся лицом к толпе, загородившей выход.
— Убрать их с дороги!— гаркнул он охране.— Гоните их! Какого черта они тут собрались!
Поток энергичной ругани привел в движение охрану и полицейских и заставил их заработать дубинками.
— Знаешь, кто это?— спросил у Джимми товарищ.— Это Лейси Гренич.
Джимми почувствовал, как дрожь пробежала у него по всему телу — от макушки до самых стоптанных башмаков. Так вот этот Лейси Гренич! За четыре года своей работы на заводе «Эмпайр» маленький механик ни разу не видел молодого лисвиллского лорда. Да и вполне понятно: ведь тот считал Лисвилл «дырой» и дарил его своим присутствием лишь один-два раза в год. Но дух Лейси Гренича всегда незримо витал над городом; он был для лисвиллцев какой-то мифической фигурой, вызывающей удивление, благоговение, ужас, в зависимости от характера данного человека. Однажды на собрании Неистовый Билл встал и поднял над головой страницу приложения к одной из «желтых» столичных газет. Лейси Гренич, оказалось, разбил сердца семи хористок, убежав с восьмой. Автор называл Лейси пожирателем сердец,
ужина, летящие вверх пробки от шампанского и даму в довольно игривом костюме, танцующую между приборами.
Это было как раз то время, когда в организации шли ожесточенные споры по поводу «параграфа шестого». Может ли социалистическая партия допустить в свои ряды людей, стоящих за саботаж, насилие и преступные действия? Адвокат Норвуд защищал мирные, законные методы социального переустройства. Но тут-то и выступил Неистовый Билл со своим обличением молодого плутократа, будущего хозяина завода «Эмпайр».
— Вот ради чего вы, дураки, обливаетесь потом! Вот ради чего вы должны быть паиньками и не бросать гаечных ключей в машины! Ради того,, чтобы семь безутешных хористок могли потопить свое горе в шампанском!
Поделиться книгой: