Помоги проекту - поделись книгой:
Тут вскочил с места Шнейдер. Вот! Вот на какие деньги сделаны пушки и снаряды, те самые, что несут теперь гибель и опустошение его родине — Восточной Пруссии.
II
Страсти разгорались все сильнее1 и сторонники нейтралитета никак не могли унять расходившихся противников. Товарищ Станкевич —друг Джимми из табачной лавочки — закричал своим пронзительным фальцетом:
— Зачем же нам ввязываться в европейские драки? Разве мы не знаем, что такое эти банкиры и капиталисты? Какая разница для рабочего, грабят его из Парижа или грабят из Берлина? Поверьте мне, я работал и здесь и там. Я голодал под властью Ротшильда, и я голодал под властью кайзера.-:
— Затем попросил слова товарищ Геррити.
— При любых обстоятельствах,— сказал он,— мы должны бороться за" нейтралитет в этой войне. Целый мир возлагает теперь все свои надежды на социалистическое движение — на то, что оно отстоит дух интернационализма и вернет раздираемое войною человечество на мирный путь. Сейчас в особенности нам нельзя терять голову: нам предстоит сделать важнейший в истории организации шаг — основать еженедельную газету. И долой все, что мешает этому!
Товарищ Сервис заметил, что все это, конечно, верно, но ведь надо решить, какого направления будет придерживаться газета, не так ли? Неужели они собираются протестовать против несправедливости у себя на родине и в то же время игнорировать самый вопиющий из всех известных истории актов международной несправедливости? Неужели рабочая газета не выскажется против порабощения кайзером и его милитаристской шайкой европейских рабочих? В таком случае, извините — он, доктор Сервис, умывает руки, он отказывается от участия в подобной газете.
Члены группы переглянулись в полном смятении. Все отлично знали, что преуспевающий доктор стоял в подписном листе первым: он пожертвовал пятьсот долларов на ожидаемого вскоре младенца — лисвиллскую газету «Уоркер». Даже немцы и те пришли в уныние от перспективы потерять столь щедрый дар!
Только одного члена группы не могла испугать никакая угроза. И вот он поднялся с места — худой, с болезненным, изжелта-зеленым лицом; черные волосы падали ему на глаза; его бил надсадный кашель, часто не давая кончить фразы. Билл Мэррей было его имя, а газеты называли его — «Неистовый Билл». В его красном билете стояли подписи секретарей, наверно, не менее трех десятков местных социалистических организаций, разбросанных по всей стране. В Канзасе он потерял два пальца на ноге, попав под тракторный плуг; в Аллеганах, на жестяном заводе — половину пальцев руки; во время забастовки в Чикаго его до бесчувствия избили дубинками полицейские, а в Сан-Диего вымазали дегтем и вываляли в перьях после митинга в защиту свободы слова.
Поднявшись, он прежде всего сообщил членам лисвиллской группы, каково его мнение о тех салонных революционерах, которые заискивают перед почтенным обществом, идущим на поводу у церкви. Неистовый Билл следил за прениями по поводу «параграфа шестого», включенного в партийный устав,— о запрещении саботажа и других преступных действий. И вот те самые господа, которые с таким энтузиазмом отстаивали этот мещанский трюк, ныне пытаются мобилизовать организацию на защиту британского морского могущества! Да черт подери, неужели рабочим не все равно, получит кайзер железную дорогу на Багдад или не получит? Разумеется, если человек учился в английской школе и женат на англичанке, словом чувствует себя британским джентльменом (можно было заметить, как дрожь пробежала по собранию: все поняли, что речь идет о докторе Сервисе!), то пускай себе едет на первом же пароходе за океан и поступает там добровольцем в армию. Но пусть не пытается превратить американскую социалистическую организацию в призывной пункт, работающий на английских аристократов.
Тут товарищ Норвуд, молодой адвокат, помогавший провести «параграф шестой» на национальном съезде партии, не выдержал и тоже вскочил с места:
— Если некоторые члены настроены против данного параграфа, то почему бы, спрашивается, им не выйти из партии и не создать свою собственную организацию?
— А потому,— отвечал Мэррей,— что мы предпочитаем саботаж забастовке!
— Иначе говоря,— продолжал Норвуд,— вы остаетесь в организации, чтобы зубоскалить, переходить на личности и, таким образом, выживать из партии своих противников!
— К сожалению, сегодня мы впервые за несколько месяцев имеем удовольствие лицезреть товарища Норвуда на нашем собрании,— заметил Неистовый Билл с ядовитым спокойствием.— А то он, конечно, знал бы, что нас нелегко заставить сформировать полк для Китченера!
Тут снова вскочил товарищ Станкевич. На его худом подвижном лице было написано горестное отчаяние.
— Товарищи, так нельзя, так ничего у нас не получится. Давайте ответим в конце концов на вопрос: интернационалисты мы или нет?
— Мне кажется,— Норвуд все еще продолжал стоять,— вопрос надо поставить так: антинационалисты мы или нет?
— И прекрасно! — закричал маленький еврей.— В таком случае я антинационалист! Как и всякий настоящий социалист!
— Ну, это вы оставьте,— заявил молодой адвокат.— Так, конечно, легко рассуждать тем, кто принадлежит к расе, не имевшей родины в течение двух тысяч лет...
— Интересно, кто же из нас переходит на личности? — съязвил Неистовый Билл.
III
Вот какой оборот приняли дела в лисвиллской организации. В ходе дебатов товарищ доктор объявил, что он умывает руки — он выходит из партии социалистов. И товарищ доктор, застегнув на все пуговицы свой элегантный черный сюртук, Так хорошо облегавший его осанистую
фигуру, решительно покинул зал. Остальная часть заседания была посвящена главным образом обсуждению того, что представляет собою доктор и каково его влияние в местной организации. Шнейдер заявил, что он вообще не социалист, а самый настоящий английский аристократ, да, да, английский аристократ: два брата его жены служат в британской экспедиционной армии, племянник уже записался в территориальные войска, а гостивший у них двоюродный брат уезжает в Канаду — лучший способ побыстрее попасть в самое пекло. Но, несмотря на все эти явно порочащие репутацию доктора сведения, организации не хотелось терять своего самого состоятельного приверженца. И комиссии, в составе товарища Геррити и товарища Голдстайна из ССМЛ, было поручено водворить заблудшего доктора в лоно партии.
Что касается Джимми, то стоявшая перед ним проблема была не так уж сложна. Родственников, насколько ему было известно, у него нет. Ну, а родина — если у него и была родина, то она, видно, не позаботилась о том, чтобы он чувствовал это. Первое, что поспешила сделать для него «родина», это сбыть его на руки какой-то негритянке, у которой он питался кашей на воде и спал зимой без одеяла. Для Джимми эта родина была просто совокупностью хозяев и начальства, которые заставляют работать до седьмого пота, а если не нравится — посылают полицию с дубинками. Солдаты же, по представлению Джимми,— это парни, которые приходят на выручку полиции в тех случаях, когда одной ей не справиться. Солдаты всегда разгуливают, выпятив грудь колесом и задрав нос,— оловянные Вилли, как называл их Джимми, одним словом — изменники рабочего класса.
Легко было поэтому Джимми соглашаться с румынским евреем, владельцем табачной лавочки, и называть себя антинационалистом. Легко ему было смеяться и аплодировать, когда Неистовый Билл спрашивал, неужели, черт побери, рабочему не все равно, получит кайзер багдадскую дорогу или не получит. И сообщение, что британская армия шаг за шагом откатывается все дальше вглубь Франции, сдерживая наступление в десять раз более сильного врага, не вызывало у него сердечного трепета. Газеты называли это «героизмом», но Джимми видел в солдатах просто несчастных олухов — стоило помахать у них перед носом флагом, и они за шиллинг продали себя своим аристократам.
В одной из социалистических газет, которую читал Джимми, каждую неделю появлялась серия забавных картинок — очередное приключение Генри Дабба. В лице этого дурачка высмеивался чересчур простодушный рабочий: бедняга Генри верил всему, что ему говорили, н в конце каждого приключения непременно получал такую затрещину, что искры так и разлетались у него из глаз по всей странице. Но особенно нелепые приключения стали случаться с дурачком Генри, когда он надел солдатскую форму. Джимми вырезал эти карикатуры и пускал их по рукам среди товарищей на заводе или раздавал соседям.
В настроениях Джимми не произошло особенной перемены и тогда, когда он прочел о германских зверствах. Во-первых, он не поверил. Все это россказни,— вроде ядовитого газа, применяемого на войне. Уж если люди готовы вонзать друг в друга штыки и бросать друг в друга бомбы, то лгать друг на друга им и подавно ничего не стоит. Правительства лгут умышленно: ведь это одно из средств заставить солдат драться лучше. Нашли кому говорить, что немцы — дикари! Сотни немцев живут бок о бок с ним! А со сколькими он знаком по местной организации!
Взять хотя бы семейство Форстеров. До чего же добрые люди! Конечно, социальное положение у них совсем не то, что у Джимми,— живут они в собственном доме, у них там всюду книги и огромная кипа нот — выше человеческого роста. На днях случилось Джимми зайти к Форстерам по какому-то партийному делу, и те пригласили его ужинать. За столом сидела худенькая маленькая женщина с усталым и очень добрым лицом. Потом — четыре взрослые дочери, славные, тихие девушки, и два сына помоложе Эмиля. На ужин подали тушеное мясо с горячим картофелем на огромном блюде и тарелку с кислой капустой, а потом какой-то чудной пудинг — Джимми никогда и не слыхал о таком. После ужина занимались музыкой; музыку они ужас как любят: будут вам играть всю ночь, если вы, конечно, станете слушать, причем старый Герман Форстер, когда играет, поднимает свое широкое чернобородое лицо и смотрит куда-то вверх, словно перед ним разверзлось небо. И вы хотите, чтобы Джим>
ми поверил, что такой человек способен поднять ребенка 'на штык или изнасиловать девушку и потом отрезать ей груди!
Или вот товарищ Мейснер, сосед Джимми, маленький, добродушный человек, вечно трещит, как сорока. Он служит мастером на стекольном заводе; у него под началом около десятка женщин — самых, можно сказать, раз-: личных наций земного шара; занимаются они упаковкой; бутылок. Слезы навертываются на голубые глаза Мейснера, когда он рассказывает, как ему приходится подгонять какую-нибудь женщину, а ведь среди них бывают больные или, там, в положении. И отдает приказания Мейснеру, американский управляющий и американский хозяин, а совсем не немец! Маленький Мейснер не может бросить работу, потому что у него целый выводок ребят и жена все время прихварывает. Что с ней такое, неизвестно, но только она перепробовала все на свете патентованные средства — они тратят на лекарства последние деньги. Иногда Лиззи заходит ее проведать, и они сидят и толкуют о болезнях и ценах на продукты. А иной раз Мейснер забежит к Джимми посидеть у их семейного очага, и, попыхивая трубками, мужчины обсуждают различные споры между «дипломатами» и сторонниками «прямого действия» в своей организации. И чтобы он, Джимми, поверил, что такие люди, как Мейснер, расстреливают у •церковных стен бельгийских старух!
IV
Но проходили недели, и доказательств того, что зверства — не выдумка, становилось все больше и больше. Пришлось Джимми отступить в своих рассуждениях на; вторую линию обороны. Что ж, может быть, так оно и есть, но в конце концов все армии одинаковы. Кто-то сказал Джимми, что некий знаменитый полководец выразился о войне так: война — это ад. Джимми ухватился за это изречение: верно! Война — это возврат к варварству, и чем хуже были вести, тем убедительней доводы Джимми. Ему казались никчемными все попытки ввести войну в какие-то рамки путем соглашений о том, что надо убивать так, а не иначе, или что таких людей можно убивать, а других нельзя.
Джимми додумался до всего этого благодаря товарищам по партии, социалистическим еженедельным газетам и еще многочисленным выступлениям ораторов. Чувствовалось, что эти люди обладают страстной искренностью и ясными, строго обоснованными взглядами. И о чем бы они ни говорили: о войне, о преступлениях, проституции, политической продажности или еще о каком-нибудь социальном зле,— они всегда подчеркивали необходимость разрушить старое, ветхое здание и возвести на его месте нечто новое и разумное. Иногда, правда, их можно было заставить признать, что между капиталистическими правительствами существует некоторая, хотя и незначительная, разница; но когда вопрос вставал о практических мерах, о действии, сразу же обнаруживалось, что для этих людей все правительства похожи друг на друга, а во время войны особенно.
Да, никогда еще необходимость протеста со стороны социалистов не ощущалась так остро, как теперь! Немного прошло времени, но уже стало ясно, что Америке будет не так-то легко удержаться в стороне от мирового водоворота. Поскольку американскому рабочему заработной платы на жизнь не хватало и, значит, покупать то, что им производилось, он не мог, создавался излишек товаров, излишек, который нужно было продавать за границу. Поэтому процветание американских фабрикантов зависело от иностранных рынков; а тут крупнейшие торговые страны мира кинулись скупать у Америки все товары подряд, лишь бы ничего не досталось их противникам.
Однажды в Лисвилл приехала женщина-оратор, маленькая, бойкая, острая на язык, и представила все эти распри в лицах — в виде диалога, как в пьесе.
«Мне нужен хлопок»,— сказал кайзер Билл, а Джон Буль ему: «Держи карман шире». Но тут вмешался дядя Сэм: «А почему бы ему не получить хлопок? Проваливай-ка, Джон Буль, с дороги».— «А я вот задержу твои корабли и отправлю их в свои порты»,— отвечает ему Джон Буль. «Нет, нет! — взмолился дядя Сэм.— Прошу тебя, не надо!» А Джон Буль и ухом не ведет. Тогда кайзер говорит Сэму: «Эх, ты! Позволяешь Джону Булю отнимать у тебя корабли! Ты что —трус или, может, тайный друг этого старого негодяя?» А дядя Сэм тогда: «Джон Буль, отдай мне хотя бы почту и газеты из Германии». Но Джон Буль ему: «У тебя в стране целая куча немецких шпионов — никак не могу отдать тебе эту почту; а немецких газет ты не получишь потому, что кайзер все врет в них насчет меня».— «Раз Джон Буль мешает мне получать хлопок, мясо и прочее,— заявляет вдруг кайзер,— то с какой стати ты доставляешь ему все, что ему нужно? Если ты не перестанешь посылать товары этому старому негодяю, я начну топить твои корабли, вот и все!» — «Да это же не по закону!» — завопил тут дядя Сэм. «По какому такому закону? — спрашивает кайзер.— Что это за закон, который для одних закон, а для других нет?» — «Да ведь на этих кораблях американцы!» — кричит свое дядя Сэм. «А ты не пускай их,— отвечает кайзер.— Не пускай их, пока Джон Буль не станет повиноваться закону».
Международная обстановка, изложенная таким образом, становилась понятной Джимми Хиггинсу— любому Джимми Хиггинсу. И с каждым месяцем, по мере того как споры и обсуждения продолжались, взгляды Джимми на войну становились все более определенными, все более ясными. Он, Джимми, ничуть не заинтересован в отправке в Англию хлопка, а еще менее в отправке туда мяса. Когда в доме бывало мясо два дня в неделю, он считал, что им повезло; а если господа, которым принадлежит мясо, не будут иметь возможности вывозить его за границу, то им придется продавать его в Америке, и притом по цене, доступной для рабочего человека. Но дело тут было вовсе не в жадности: Джимми мог обойтись и без мяса, когда вопрос шел об его идеалах,— ради социализма Джимми не жалел ни времени, ни денег, ни сил. Все дело было в том, что торговля с Европой затягивала войну, тогда как стоило лишь прекратить снабжение Европы товарами — и это дурачье волей-неволей образумится. И джимми хиггинсы выдвинули лозунг: «Морите войну голодом и кормите Америку!»
V
Шел третий месяц войны, когда тревожные слухи поползли по Лисвиллу. Старый Эйбел Гренич будто бы заключил контракт с бельгийским правительством, и машиностроительный завод «Эмпайр» перейдет на производство снарядов. В местных газетах об этом ничего не сообщалось, но каждый уверял, что у него —сведения из первых рук, и хотя не было и двух людей, которые рассказывали бы одно и то же, в каждой версии, очевидно, заключалась известная доля истины. И вот однажды Джимми к своему ужасу услышал от Лиззи, что к ним заходил агент домовладельца и вручил уведомление: им предлагается в трехдневный срок съехать с квартиры. Старик Греннч купил землю, и здесь будут строить новые корпуса завода. Джимми не верил своим ушам — завод находился от него на расстоянии добрых шести кварталов. Но это была правда, все так говорили; вся земля кругом была куплена, и пятьсот семей — с детьми, стариками, больными, умирающими и роженицами — получили три дня на то, чтобы найти себе другое пристанище.
Трудно представить себе, какое тут поднялось смятение, какой шум и гам! Женщины, стоя «а пороге, перекликались через улицу, советовались друг с другом: кто жаловался, кто бранился, кто грозил прибегнуть к защите закона. На домохозяев делались целые нашествия! А как поднялись цены! Джимми помчался к товарищу Мейснеру — тот купил себе дом в рассрочку. Мейснер не мог оставить в беде товарища-социалиста — наоборот, он был рад получить подспорье: так ведь легче будет расплатиться за дом. Джимми снял у него чердак. Перегородок на чердаке не было. Ничего — они повесят занавеси и как-нибудь обойдутся. Готовить Лиззи будет на плите миссис Мейснер, пока они не устроят кухню у себя наверху. Теперь надо бежать в бакалейный магазин на углу, попросить взаймы ручную тележку и заняться перевозкой мебели. Завтра начнется всеобщее переселение, и тогда ни за какие блага в мире не достанешь и колеса от тачки. Джимми и Мейснер работали до поздней ночи; чего только не перевезли они на ручной тележке: и детей, и кровати, и одеяла, и кастрюли, и стулья, и даже клетки с курами.
А на следующее утро на заводе — новое потрясающее событие. Уже целых четыре года Джимми работал у старого Гренича и все это время занимался одним и тем же: стоял в огромном цеху среди хаоса бегущих ремней и вертящихся колес, среди грохота, визга, рева, жужжанья, совершенно парализовавших одно из пяти чувств, а передним автоматически двигался лоток с продолговатыми стальными брусочками. Джимми брал в каждую руку по брусочку и всовывал их сразу в два отверстия в станке: станок втягивал их, закруглял с одного конца, стачивал немного с другого, делал нарезку, и в лоток выпадал готовый болт. Поскольку Джимми приходилось следить за машиной и подливать масло в масленки, то он был отнесен к разряду полуквалифицированных рабочих и получал девятнадцать с половиной центов в час. Не так давно один эксперт, изучив эту операцию, вычислил, что при такой оплате труда час обойдется на одну восьмую цента дешевле, если работа будет производиться вручную, а не машиной. Поэтому в течение четырех лет Джимми простаивал на своем месте от семи утра до двенадцати, а затем с половины первого до шести и каждую субботу вечером приносил домой двенадцать долларов двадцать девять центов. Вы, наверное, думаете, что огромный машиностроительный завод мог бы платить для круглого счета двенадцать долларов тридцать центов? Тогда вы просто не понимаете, что такое массовое производство!
И вот совершенно неожиданно, без всякого предупреждения, пришел конец размеренной и привычной жизни Джимми. Он был, как всегда, на своем посту, когда раздался свисток, но станок не двигался. Пришел мастер ирландец и кратко объявил, что станки вообще больше не будут работать — во всяком случае не будут работать на этом месте. Нужно убрать их и поставить другие, а потому берись за гаечные ключи, молотки и ломы, чтобы разрушить старый, привычный мир и создать новый!
Так прошла неделя. Каждый вечер, возвращаясь домой, Джимми видел, как сносится чей-нибудь дом, как в облаках пыли рушатся крыши и бригады рабочих наваливают на огромные грузовики строительный мусор. Потом рабочим дали ацетиленовые фонари, и они работали даже по ночам; жили они в палатках на пустырях за чертой города и спали на брезентовых койках в две смены, так что в холодную постель ложиться не приходилось! И Джимми Хиггинс понял страшную истину: несмотря на всю агитацию социалистов, война и вправду явилась в Лисвилл!
I
Джимми не сразу уразумел, для чего предназначались новые машины, которые он помогал устанавливать. Ведь никто не обязан был ему это объяснять: он представлял собою просто пару здоровых рук и крепкую спину; а иметь голову на плечах ему было вовсе не обязательно. Ну, а что касается души или совести, то никто и не думал, что таковые вообще существуют. В Лисвилл приехали представители русских фирм с семнадцатью миллионами долларов, которые ссудили им парижские банкиры,— вот почему по ночам сносились целые кварталы и росло огромное стальное сооружение; а на том месте, где в течение четырех лет Джимми возился с болтами, собирались выпускать станки для массового производства снарядных стаканов.
Когда Джимми окончательно уяснил себе, что происходит, он оказался лицом к лицу с тяжелой моральной проблемой: имеет ли он право, будучи социалистом-интернационалистом, заниматься изготовлением снарядов для убийства своих германских товарищей? Или станков, предназначенных для производства снарядов? Неужели он примет взятку от старого Гренича, долю, причитающуюся рабочему с кровавой добычи,— лишние четыре цента в час, с перспективой получать еще четыре, когда работа пойдет полным ходом? И Джимми должен был на что-то решиться как раз в то время, когда у него заболел ребенок и он ломал себе голову над тем, как выкроить из своего жалкого заработка деньги на доктора.
Легко было рассуждать товарищу Шнейдеру. Полный, здоровый пивовар поднялся с места на заседании организации и с горьким презрением заговорил о тех социалистах, которые все еще состоят на жаловании у этого исчадия ада — старого Гренича. Шнейдер потребовал, чтобы на машиностроительном заводе «Эмпайр» началась забастовка и притом сегодня же. Но тут товарищ Мейбл Смит — ее родной брат был бухгалтером на заводе выступила против. Шнейдеру хорошо говорить, но что, если бы кто-нибудь потребовал, чтобы забастовали рабочие пивоваренного завода и отказались варить пиво для рабочих с военных заводов?
— Да это же просто увертка,— возмутился Шнейдер.
Но Мейбл Смит заявила, что нет, ничего подобного,— это пример, иллюстрирующий положение рабочих: они не властны над своей судьбой, и вопрос об использовании продуктов их труда решается без их ведома. Рабочий может сказать себе, что не желает иметь ничего общего с военным производством, и отправиться в деревню, но и там ему придется выращивать хлеб, который опять-таки пошлют армиям! Такова уж круговая порука капиталистов, и трудящийся нигде не может найти работу, которая так или иначе не помогала бы убивать его товарищей-рабочих в других странах.
Джимми начал исподволь подготавливать Лиззи к тому, чтобы переехать в поселок при заводе Хабберда. В одной конторе, обосновавшейся в пустующем магазине на центральной улице, он увидел объявление: машиностроительная компания Хабберда пыталась сманить рабочих у старика Гренича и предлагала тридцать два цента в час за полуквалифицированный труд! Джимми навел справки, и оказалось, что компания расширяет завод, собираясь заняться выпуском моторов. Для какой цели, неизвестно, но рабочие поговаривали, что двигатели предназначаются для катеров, которые будут топить подводные лодки. И Джимми решил, что товарищ Мейбл Смит права: он с таким же успехом может остаться на прежнем месте. Он будет зарабатывать как можно больше и свое новоприобретенное благополучие использует на то, чтобы как следует задать жару наживающимся на войне капиталистам. Впервые за всю свою жизнь он будет избавлен от вечных забот о деньгах, он сможет получить работу где угодно и на хороших условиях, и потому ему решительно все равно, на каком счету он будет у хозяина. Он будет объяснять своим товарищам, что такое война, или, точнее, что такое капиталистическая война; впрочем, она, быть может, еще превратится в совсем другую войну, которая придется капиталистам не по вкусу!
II
Удивительные, невероятные вещи творились в Лисвилле. Даже Джимми, несмотря на всю его ненависть к существующей системе, был потрясен происходящим. Тысячи и тысячи людей стекались в тихий провинциальный городок — люди разных племен и верований, старики и юноши, белые, негры и даже китайцы! Горячка была такая, как в Сан-Франциско в 1849 году: деньги, которые парижские банкиры ссудили русскому правительству и которые русское правительство в свою очередь уплатило старому Греничу, разливались золотым потоком по городу. Спекулянты взвинтили цены на землю, домовладельцы повысили квартирную плату, хозяева гостиниц брали вдвое дороже, и, несмотря на это, номера были до того переполнены, что постояльцы ночевали даже на бильярдных столах! Тому Каллахану, владельцу «буфетерии», пришлось нанять двух подручных и сделать пристройку, а кухню перенести на задний двор.
По ночам приезжие толпами шатались по улицам. Кино-дворец Липокого был постоянно набит битком, обувной магазин «Бон марше» еженедельно объявлял новую распродажу, а двери пивных по нескольку часов кряду хлопали не переставая. И, разумеется, там, где собралось так много мужчин, появились и женщины — целый рой женщин, столь же разноплеменных, как и мужчины. В Лисвилле было десятка два церквей, и до сих пор он заботливо оберегал свою репутацию благопристойного города; но теперь все нравственные преграды рухнули: плотины городской полиции не могли устоять против притока населения, а быть может, и золота, лившегося через Россию из Парижа. Как бы там ни было, на центральной улице города приходилось видеть такие зрелища, что кто угодно мог проникнуться к войне крайним недоверием. Никогда еще не представлялось столь удобного случая для социалистической пропаганды! Эти люди, вырванные с насиженных мест, свободные от религиозных убеждений, от каких бы то ни было старых привычек, собранные со всех концов света в одну беспорядочную толпу, жили как им заблагорассудится и были готовы на все что угодно! Некогда они принимали на веру все, чем пичкали их издатели газет, политики, проповедники; но тогда они занимались обычными, скучными, благопристойными делами и вели тихую, скромную жизнь, лишенную каких бы то ни было приключений. А теперь они изготовляли оружие. Что там ни говорите, а существует известное психическое состояние, связанное с изготовлением оружия. Предприниматель может иметь вид благочестивого человека и рассуждать о законности и порядке, пока его рабочие пропалывают грядки, кроют кровли или чинят дороги; но что может он им сказать, если он занимается производством снарядов — снарядов, которыми будут крошить живых людей?
И вот начали выступать социалисты, анархисты, синдикалисты, профсоюзные деятели! Взгляните на этих хозяев жизни, говорили они, взгляните на цивилизацию, которую они создали! В древнейших центрах мировой культуры десять, а то и все двадцать миллионов наемных рабов уничтожают друг друга — и тут анархист, или социалист, или синдикалист, или профсоюзный деятель подробно описывал кровавые чудовищные деяния, совершаемые этими двадцатью миллионами людей. Ораторы ссылались «а газеты, которые каждый день сообщали все новые и новые подробности: голод и эпидемии, пожары и побоища, ядовитые газы, зажигательные бомбы, торпедирование пассажирских судов. Взгляните, говорили они, на этих благочестивых лицемеров, на этих хозяев жизни с их утонченностью, с их культурой, с их религией! Вот кто ведет вас в западню, вот ради кого вы прикованы к машинам столько томительных, полных тяжкого труда лет!
III
На каждом углу, в каждом зале для митингов, повсюду, где собирались рабочие в час обеденного перерыва, говорилось что-нибудь в таком роде; и люди, которые раньше, быть может, не стали бы и слушать, теперь кивали головой, и лица их становились суровыми, решительными: да, эти самые заправилы — порядочные негодяи. Америка считается страной свободы и тому подобное, но и здесь они точно такие же, как всюду,— теснятся у кормушки, хотят напиться крови, льющейся в Европе. Разумеется, они маскируют свою алчность сочувствием к союзникам, но кто же в Лисвилле поверит, что старик Гренич любит русское правительство? Конечно, никто. Все отлично понимают, что он думает о своем кармане, и рабочие твердо решили: «А мы подумаем о своем!» Сначала им казалось, что дело идет на лад. Заработная плата поднялась — настоящее чудо. Никогда еще у неквалифицированного рабочего не было в кармане столько денег. Ну, а рабочие, умевшие хоть что-нибудь делать, могли прямо-таки записаться в плутократы. Но очень скоро в этом роскошном плоде войны обнаружился червячок: цены росли почти с такой же быстротой, как и заработная плата, а в некоторых местах даже быстрее. Домовладельцам приходилось платить поистине фантастические деньги: с одинокого рабочего, например, просили два-три доллара в неделю фактически за пользова-вание матрацем и одеялом, что в прежнее время стоило всего пятьдесят центов. Продуктов не хватало, да и те были плохие. Кусок пирога и чашка кофе стоили одно время целых шесть центов, а потом и семь, а потом и все десять. И попробуйте только начать возмущаться — хозяин тут же заводил длинный разговор о том, сколько он теперь платит рабочим, да за наем помещения, да за продукты! И возможно, все так и было на самом деле.
Не поднялись в цене только почтовые марки; и не случайно, говорили социалисты: ведь почтовым ведомством управляет дядя Сэм, а не Эйбел Гренич! Каждое повышение цен лило воду на их мельницу, придавало новую силу их лозунгу: «Морите голодом войну и кормите Америку!» Социалисты были свидетелями того, как миллионы тонн товаров грузят на пароходы и отправляют в бездонную пучину европейской войны; они видели, как европейские рабочие превращаются с помощью кабальных займов в рабов американских паразитических классов; как Америка неудержимо катится к войне и вот-вот окажется на самом краю пропасти. Все это решительно не нравилось социалистам. Они настойчиво требовали: наложить эмбарго! И не только на военное снаряжение, но и на продовольствие, на все товары — пусть европейские стратеги образумятся. Все социалисты призывали рабочих бастовать и тем самым вынудить политических деятелей пойти на эту меру, но особенно усердствовали немцы, австрийцы, венгры, чехи. Хотя все они — кроме немцев — были угнетенными нациями, в первые месяцы войны
они не желали понимать ничего, кроме одного: их отцов, братьев, родственников убивают снарядами, изготовленными на машиностроительном заводе «Эмпайр». С ними заодно были и евреи—потому что они ненавидели правительство России такой лютой ненавистью, что все остальное было для них уже безразлично; и затем ирландцы,— потому что самое главное для ирландца — это, во-первых, отплатить Джону Булю за все его многовековые грехи, а, во-вторых, лезть во все на свете драки. Джимми Хиггинс теперь уже ничего не понимал: раньше, бывало, он пытался убеждать католиков разных наций и слышал в ответ одну лишь брань; а теперь и Том Каллахан, владелец «буфетерии», и Пэт Гроган, владелец бакалейной лавки на углу, сделали вдруг открытие, что Джимми Хиггинс, если разобраться, вовсе не такой уж дурак!
IV
Благодаря растущему брожению среди рабочих социалистическая организация увеличилась вдвое и могла теперь дважды в неделю устраивать вечером митинги на углу центральной улицы. Впрочем, планы создания еженедельной газеты все еще висели в воздухе. Товарищ Сервис потерял обоих родных братьев жены — одного в сражении при Монсе, другого в той ужасной первой газовой атаке под Ипром, когда целые полки были захвачены врасплох и погибли в страшных муках. Двое двоюродных братьев жены пострадали тоже: один ослеп, другой сидел в плену в Рулебене — ему не повезло больше всех. Доктор Сервис произнес на собрании еще одну и последнюю речь, полную гневного негодования, и взял обратно свои пятьсот долларов, чтобы открыть отделение Красного Креста. Но немцы и вообще противники войны из лисвиллской организации не сдавались: неужели социализму суждено зачахнуть в этом городе под властью завода «Эмпайр» лишь потому, что какой-то богач, женатый на англичанке, оказался ренегатом? Не быть этому. И работа по сбору пожертвований закипела с удвоенным жаром. Уже собрали свыше половины утраченных пятисот долларов, как вдруг однажды вечером Джон Мейс-нер, придя домой, рассказал удивительнейшую историю. Возвращаясь с работы, он обычно заходил к Зандкулу выпить стаканчик пива, и если шел спор о войне, он не упускал случая вставить несколько замечаний — пропаганды ради. На сей раз он произнес целую речь, заявив, что рабочие скоро покончат с производством оружия.' И тут один из присутствующих разговорился с ним, начал расспрашивать о нем самом, об организации — сколько у них членов, многие ли из них разделяют взгляды Мейенера и что они собираются предпринять. Потом незнакомец усадил Мейснера за столик в задней комнате и начал расспрашивать о задуманной ими газете и о том, каково будет её направление. А есть у них в городе профсоюзы?, Какой политической линии они держатся? Что за люди их лидеры?
Незнакомец сказал, что он социалист, но Мейснер не поверил. Мейснер решил, что он, должно быть, профсоюзный деятель. Недаром поговаривали, будто разные профсоюзы силятся проникнуть во владения старого Гренича,— в том числе и этот ИРМ[3] со своей программой организации «единого большого союза». Словом, как бы там ни было, таинственный незнакомец заявил Мейснеру, что, если они надумают провести забастовку на «Эмпайре», за деньгами дело не станет. Скоро начнется работа в новых цехах, и народ сейчас так валом и (валит на завод. Надо будет найти несколько парней — из тех, кто побойчее, чтобы они затесались среди рабочих и повели агитацию за восьмичасовой рабочий день и за минимальную ставку в шестьдесят центов в час. Пусть только начнут, а деньги найдутся — денег сколько угодно. А если и лисвиллский «Уоркер» поддержит эту идею, то пускай начинает выходить хоть на следующей неделе, да тиражом побольше, так чтобы наводнить весь город. Единственное, что требуется,— это вести все приготовления в полной тайне. Мейснер должен доверять только самым что ни есть «красным», которые захотят по-настоящему взяться за дело, и никому не говорить, откуда деньги. И в доказательство серьезности своих намерений незнакомец достал из кармана пачку банковых билетов и, небрежно отсчитав несколько штук, сунул их в руки :Мейснеру. Билеты были по десять долларов каждый — мастер стекольного завода никогда в жизни не держал в руках столько денег сразу.
Когда Мейснер показал деньги Джимми, тот уставился на них во все глаза. Вот так поворот в истории войны: десятидолларовые банкноты на социалистическую пропаганду чуть ли не валяются в задних комнатах пивных! Как хоть зовут этого малого? Где его можно найти? Мейснер предложил пойти к нему вдвоем, и, наспех поужинав, они помчались разыскивать незнакомца.
V
Джери Коулмен упомянул несколько питейных заведений, где он был завсегдатаем, и в одном из них они действительно нашли его. Джери был человек молодой; говорил он как-то очень уж гладко и не менее гладко был выбрит; Джимми принял его за сыщика — ему не раз приходилось иметь с ними дело в годы бродяжничества. Одет он был хорошо и, видно, следил за ногтями, что, как известно, редко может позволить себе рабочий. Но держался он без всякого фасона, как равный, и попросил называть его просто по имени. Он поговорил с Джимми очень немного, ровно столько, сколько понадобилось для того, чтобы убедиться, что человек он подходящий, а затем вынул несколько банковых билетов и попросил Джимми подыскать ему еще ребят понадежней. Нехорошо, если у одного человека оказывается на руках чересчур много денег — подозрительно; но когда они потратят то, что он им даст на распределение листовок среди рабочих военного завода, на устройство уличных митингов и на выпуск задуманной радикальной газеты, то получат еще сколько угодно там же.
— А где это — там же? —спросил Джимми, но Джери Коулмен лишь многозначительно подмигнул. После некоторого размышления он решил, что, пожалуй, можно и рассказать,— только пусть дадут слово, что без его ведома ни одна душа не узнает об этом. Слово они тут же дали, и Джери объявил, что он представитель Американской Федерации Труда. Решено вовлечь в профсоюз рабочих местных военных заводов и установить восьмичасовой рабочий день. Но хозяева ни в коем случае не должны пронюхать про это дело — ни слова никому, кроме тех, кого он, Коулмен, сочтет достойным доверия. Вот Джимми и Мейснеру он доверяет — пусть они знают, что их поддерживает огромная трудовая организация; она будет им помогать, невзирая ни на какие издержки. Надо думать, что деньги они, конечно, используют добросовестно.
— Да вы что! — не выдержал Джимми.— За кого вы нас принимаете? За мошенников, что ли?
Коулмен поспешил их уверить, что он, слава богу, разбирается в людях. А Джимми сердито добавил, что тот, кто ищет легкого заработка, не стал бы заниматься социалистической пропагандой. Рабочие-социалисты и их представители никогда не присваивали общественных денег, чем-чем, а этим они могут похвастаться. Мистер Коулмен, то есть Джери, получит счет на каждый потраченный ими доллар.
Как раз на этот самый вечер было назначено собрание комиссии по пропаганде, состоявшей из шести самых активных членов организации. Джимми и Мейснер явились со своим неожиданно обретенным богатством, которое, как им казалось, так и оттягивало карман, прямо на заседание и, заявив комиссии, что они собрали деньги для нужд пропаганды, выложили перед пораженными товарищами сто долларов.
Председатель комиссии только что получил из Чикаго от Центрального комитета партии образец новой листовки: «Накормите сперва Америку». Таких листовок можно было выписать сколько угодно и по очень низкой цене — доллар или два за тысячу. Комиссия могла теперь тут же дать телеграмму: «Срочно вышлите десять тысяч листовок». Кроме того, партийный комитет штата предложил прислать товарища Симена, автора книги, направленной против войны, чтобы тот в течение двух недель ежедневно выступал в Лисвилле с речами. Организация отклонила было это предложение за недостатком средств, но теперь, получив такой вклад, комиссия могла спокойно выложить необходимую Сумму в пятьдесят долларов. И потом, товарищу Геррити пришла в голову такая мысль: сейчас он проводит уличные митинги по вечерам каждую среду и субботу; если же у него будет помощник, что обойдется в пятнадцать долларов в неделю, митинги можно будет устраивать ежедневно. Тут вмешался Джон Мейснер: он уверен, что и на это они получат деньги, дело только за (решением. И решение было немедленно вынесено.
VI
Заседание окончилось, а Мейснер и Джимми остались для совещания с Геррити, Шнейдером и Мэри Аллен: все трое входили в состав комиссии по изданию «Уоркера». Джимми рассказал, как они встретились с профсоюзным деятелем; ничего больше сказать о нем они не имеют права, но комиссия сама может встретиться с ним. Этот человек берет на себя все издержки, если только, газета сразу же начнет призывать рабочих «Эмпайра» к забастовке. Можно это обещать? Товарищ Мэри Аллен рассмеялась: странно, что кто-то сомневается в этом! Товарищ Мэри была из квакеров: она любила человечество с поистине религиозным фанатизмом,— просто удивительно, до какой степени любовь ко всему человечеству может ожесточить сердце! Когда она отвечала Джимми, ее бледное с острыми чертами лицо так и вспыхивало, а тонкие губы сжимались. Разумеется, «Уоркер» будет бороться против богачей, наживающихся на войне,— во всяком случае до тех пор, пока она, Мэри Аллен, работает в комиссии!
В конце концов решили, что товарищ Мэри увидится утром с Джери Коулменом, и если окажется, что его обещание не пустые слова, то завтра же вечером она созовет комиссию в полном составе. Комиссия была уполномочена действовать самостоятельно, как только будут собраны необходимые средства. Поэтому, если Коулмен не подведет, первый номер газеты может выйти на следующей неделе. Уже есть редактор: товарищ Джек Смит, ныне репортер лисвиллского «Геральда», буржуазной газеты; он чуть ли не месяц тому назад написал несколько передовиц для «Уоркера» и теперь показывает их всем членам организации.
Счастливые возвращались Джимми и Мейснер домой — в этот вечер они сделали для социализма больше, чем за всю свою жизнь! Вдруг они услышали глухие удары набата: где-то пожар! Судя по количеству ударов, выходило, что горит по соседству с их домом. Промчалась, рассыпая снопы искр, пожарная машина. Оба пустились бегом. Пробежав несколько домов, они увидели на небе зарево, и сердце у них так и оборвалось... а бедный Мейснер проговорил, задыхаясь от быстрого бега, что забыл уплатить страховой взнос за последний месяц.
На улице становилось все многолюдней. Пока Джимми и Мейснер бежали, они сообразили, что горит слишком близко,— их дом во всяком случае в безопасности; да и такого зарева не могло быть, сколько бы лачуг ни горело. И вдруг в толпе закричали:
— Это «Эмпайр»! Горит старый завод!
Промчалась пожарная машина, пронзительно визжа сиреной, за ней другая — начальника пожарной команды,— оглашая улицу резким звоном колокола. Еще один знакомый поворот — и Джимми увидел, что далеко, в самом конце улицы, целый угол заводского корпуса, в котором он четыре года простоял около винторезного станка, превратился в огромный вздымающийся к небу вихрь пламени!
I
Джимми Хиггинеследил с крайним неудовольствием за тем, как война, вопреки всем его стараниям, постепенно захватывала Лисвилл. Вот, например, эти самые истории о немецких шпионах. Ну что может быть нелепей! Такая чушь! Когда Джимми слышал их раньше, он подымал рассказчиков на смех, говорил, что они олухи, каких свет не видывал, что им еще нужна соска. Джимми относил истории о немецких шпионах к разряду сказок о домовых, ведьмах и водяных. Но теперь он был совершенно сбит с толку, потому что в городе началась такая шпиономания, какая ему и во сне не снилась! Все почему-то вдруг решили, что «Эмпайр» подожгли германские агенты. Никто в этом даже не сомневался, и не успели потушить пожар, как в подтверждение этой версии уже рассказывали сотни самых различных историй. Будто бы сразу в нескольких местах произошли взрывы и пламя охватило все здание, причем сторож, всего лишь за две минуты до этого проходивший по заводу, увидев, что горит бензин, бросился бежать и едва сам не погиб.
На следующее утро лисвиллский «Геральд», не жалея крупного шрифта, пересказал все эти истории, утверждая, что завод буквально кишит германскими агентами, действующими под видом переодетых рабочих.
За день полиция успела арестовать человек двенадцать немецких и австрийских рабочих — людей, совершенно ни в чем не повинных, или по крайней мере неповинных с точки зрения Джимми, поскольку двое из них были членами местной социалистической организации. Миссис Мейснер услышала от кого-то, что вообще все немцы в городе будут арестованы. Бедная женщина до смерти перепугалась и решила, что муж должен немедленно бежать. Джимми удалось, однако, убедить их, что это наихудший выход из положения, и Мейснер остался. А Джимми целых три дня был нем, как рыба,— невероятный для него подвиг, испытание, более суровое, чем тюремное заключение.
Он думал, что остался навсегда без работы. Но тут он опять-таки недооценил силы, державшие в своей власти его жизнь,— золото, хлынувшее в Лисвилл из России. На другой же день после пожара ему сообщили, что он может явиться на работу, старик Гренич, опасаясь, что машиностроительная компания Хабберда перехватит у него рабочих, нанял всех без исключения, квалифицированных и неквалифицированных, расчищать заводскую территорию после пожара. А через пять дней прибыла на грузовиках первая партия строительных материалов, и началось восстановление завода. Некоторые станки, не очень пострадавшие от пожара, тут же починили, и — что самое поразительное! — уже через две-три недели они работали полным ходом под брезентовым навесом, а тем временем вокруг них росли стены капитального здания. Словом — деловой размах, снискавший Америке
всемирную славу.
Говорили, что старик Гренич даже помолодел: сбросив пиджак и оставшись в одной жилетке, он сам работал по двадцать часов в сутки и ругался еще пуще прежнего. Даже ветрогон Лейси Гренич, его сынок, покинул сверкающие огнями рестораны Бродвея и явился помочь отцу выполнять контракты. Выполнение этих контрактов стало как бы культом в Лисвилле; ажиотаж перекинулся даже на рабочих, и Джимми оказался в положении человека, на которого надвигается морской вал, грозя сбить с ног и унести в открытое море.
II
Издание «Уоркера» пришлось отложить, и вот почему. Когда на другой день после пожара товарищ Мэри Аллен отправилась .разыскивать Джери Коулмена, оказалось, что этот таинственный и щедрый обладатель десятидолларовых билетов исчез. Прошла Целая неделя, прежде чем он снова появился, а за это время произошли новые события и в самой организации и во внешнем мире. Начнем с событий во внешнем мире как более важных. Английский пассажирский пароход, краса и гордость Атлантического флота, со множеством американских миллионеров на борту, без всякого предупреждения был торпедирован немецкой подводной лодкой. Погибло свыше тысячи пассажиров — мужчин, женщин, детей. Весь цивилизованный мир содрогнулся от ужаса. И перейти к обсуждению очередных дел на заседании лисвиллской организации, которое состоялось как раз на другой день вечером, оказалось делом чрезвычайно нелегким:
Все спорили, никто не садился на место.
— Хорошо же должно быть правительство, если по его приказу совершаются подобные преступления. А командир корабля, выполнивший этот приказ? — возмущался товарищ Норвуд, молодой адвокат.
— Германское правительство,— возражал Шнейдер с пивоваренного завода,— сделало все, что могло — в разумных пределах, конечно. Оно опубликовало в нью-йоркских газетах предупреждение, что пароход будет атакован, заранее сняв с себя тем самым ответственность за пассажиров. Но женщинам и детям непременно надо было ехать на пароходе с огнестрельными припасами!
— С огнестрельными припасами?! — воскликнул Норвуд.
Шнейдер протянул ему газету и ткнул пальцем в сообщение, где говорилось, что «Лузитания» везла партию снарядных стаканов.
— Огнестрельные припасы! — фыркнул адвокат.
— А для чего же, интересно, еще могли предназначаться эти самые стаканы, как не для того, чтобы убивать немцев! Весь мир напал на немцев — им поневоле приходится защищаться!
Товарищ Шнейдер и в самом деле производил впечатление человека, на которого напал весь мир. Лицо и шея
его побагровели, и было ясно, что в эту минуту он готов защищаться всем, что попадется под руку.
Неожиданно выступил товарищ Кельн, огромный стеклодув:
— Германское правительство официально заявило, что «Лузитания» была вооружена пушками.
Норвуд в ответ расхохотался, и немцы дружно ринулись в бой: а какие он может привести доказательства, что это не так? Уж не намерения ли британского правительства? Недаром говорят: «Коварный Альбион»!
Поделиться книгой: