Между белыми и красными. Русская интеллигенция 1920-1930 годов в поисках Третьего Пути

Ценность сменовехизма была – в идеологическом его своеобразии, в независимости его позиции, в его здоровом критицизме по отношению к белой мечте старого стиля, с одной стороны, и коммунизма – с другой. Он был интересен именно своим своеобразием – это отмечали неоднократно и сами коммунисты (ср[авните] «Интеллигенция и революция» – сборник статей). Теперь же от этого своеобразия ничего не осталось – нет ни серьезной концепции, ни самостоятельного облика, ни, увы, даже достойного тона. Я удивляюсь, каким образом у руля движения выросли г.г. Кирдецов и Дюшен, люди совсем не наших традиций и весьма ограниченного масштаба[259]. Грустно.

Мы еще здесь в Харбине пытаемся сохранить подлинный лик нашей идеологической линии. И везде – и справа, и слева, – с моей позицией считаются более серьезно, чем с канунцами. И Ленин, и Зиновьев, и другие коммунисты, также эсеры, также правые единодушно отмечают, что «энтелехия» движения – в откровенной публицистике харбинской группы. Но что мы можем сделать в Харбине, на краю света?.. Официальный сменовеховский орган – по-прежнему «Накануне»…

А между тем совершенно ясно, что Ваш «неокоммунизм» не менее несостоятелен, нежели «старомодный коммунизм», коим недавно попрекал свысока Лукьянова Зиновьев. Процесс продолжается в том направлении, в каком он фиксировался моими «Редискою» и «Путем Термидора» (тогда еще Вы вполне присоединялись к моему диагнозу и прогнозу). Идет «обмирщение» большевизма, рождается крестьянская, собственническая Россия, страна крепкого мужичка и прочного самосознания, – и нечего прикрывать этот процесс правоверно-коммунистическою магией… Нечего для нас, ибо сами коммунисты, конечно, должны по-прежнему твердить свое, в этом – «тормоза». Но нам нечего надевать личины и тем менее оснований загораться поздним революционным энтузиазмом, никому не импонирующим («притворяются»), всеми принимаемым с усмешками…

Впрочем, стоит ли спорить об этом теперь? Чтобы еще раз дать повод «друзьям» констатировать «размен вех»?.. Всего хорошего. Буду очень рад получить от Вас письмецо, быть может, способное рассеять печальные думы мои о наших вехах…

Желаю Вам всяческого успеха в Вашей работе. Разумеется, оспаривая Вашу идеологию, я всецело с Вами в Вашей практической деятельности в России. Дай Бог, чтобы она была плодотворна, и отрадно, что Ваши впечатления от нее вполне бодрые»[260].

Письмо Ю. Н. Потехина в ответ на критические замечания Н. В. Устрялову было отправлено из Москвы 7 мая 1923 г. На этот раз в письме были не только эмоции, но и достаточно развернутая аргументация: «Прежде всего, о революционном романтизме. Думаю, что среди тех, кто был раньше или носит и теперь наименование «сменовеховца» – есть два наиболее ярких романтика: Лукьянов и Вы. Природа романтизма различна – у Сергея Сергеевича[Лукьянова] он в плоскости социальной, у Вас – национальной, но у обоих нет ясного и четкого представления о размерах достигнутых и пределах возможных результатов революции. И он, и Вы за контурами не можете точно учесть все линии – а без этого нельзя построить правильной тактики. В результате у Лукьянова – ошибочность тактики; у Вас – ее отсутствие. Вы вне России, все связи с ее новыми формирующими силами и формирующейся средой на основании старой традиции, старых идеологических опор и умозрительного анализа думаете оформлять идеологический облик новой интеллигенции? Считаете это возможным… А в результате приближаетесь к лежневскому идеологическому анабиозу; к отсутствию всякой тактики, к бездействию. И Сергей Сергеевич[Лукьянов] и Вы – оба романтики. Вы считаете свой национальный романтизм законным и благотворным, Лукьяновский социальный – наивный и опасный.

Между тем оба они и законны и нужны: только социальный утопизм русской революции оплодотворил ее национальный смысл, дал ему мощь, но зато и пропитался ею настолько, что сбрасывать со счетов революции ее социальные идеи, оставляя национальные достижения, – хирургическая операция явно не выполнимая. Как ни легко такое деление единого процесса в сознании, в отвлеченном анализе, на деле оно бесплодно и к живой исторически реальной обстановке неприменимо. А считать, что социальные идеи революции исчерпываются «столыпинским мужичком», мне не кажется правильным. Думая, что создание крепкого деревенского хозяина – это предельная черта революции в социальной плоскости, я думаю, Вы упрощаете процесс. И революция, и война, и Рур, и германская марка – все это симптомы одного и того же – смены культур. Нельзя и ее упрощать, как то романически выходит у Лукьянова: светлое царство труда, новый мир и проч[ие] хорошие вещи; но нельзя и Россию как-то выдернуть из рокового исторического провала, из разрыва двух эпох и где-то в стороне ей решать и делать свои национальные дела. «Нельзя» не по нашему хотению или нехотенью, а потому что именно в ней узел мировых событий.

Роковое культурное противоречие внутренней русской жизни стало одним из парадоксов жизни мировой. Раньше наряду с 150-миллионной массой, культурно находившейся в XI–XII веке (много ниже масс Японии, Индии и Магометанского Востока), была наиболее, быть может, утонченная, рафинированная культура верхушечная. Теперь наиболее отсталая технически и экономически, Россия в смысле прогрессивности – верхушка всей мировой истории. Для того чтобы признать это, вовсе не надо лукьяновского «романтизма», не надо быть коммунистом, достаточно не считать буржуазно-демократическую систему государственности предельным достижением – венцом прогресса. А ведь оснований для того, чтобы усомниться в буржуазно-демократических канонах, более чем достаточно[261].

В этом разноречии, несоответствии внешних мировых функций России и ее внутренних ресурсов – ее трагедия и счастье. Счастье – возможно, трагедия – наверное.

Попробую дать кратко мою концепцию момента. 1) Во всем мире происходит выход на арену истории новых социальных сил. 2) Проистекающий в отдельных странах с различным темпом и в различных формах, в основе своей процесс этот является единым и не расчлененным до пределов изолированного в границы отдельного государства. 3) Главный смысл революции в России – выход к жизни и власти крестьянства. 4) Поэтому частнокапиталистические отношения для России субъективно, изолированно от общемирового плана являются прогрессивными и могущими удовлетворить национальные и государственные интересы страны на долгий ряд десятилетий. 5) Но такая изоляция немыслима, и общемировые объективные условия заставляют Россию применять у себя формы и методы экономики, до которых она не доросла и которые для нее непомерно тяжелы и дороги. 6) Это надо принять как факт, как неизбежность, не входя в оценку. 7) Для Запада система чисто капиталистической организации экономических и общественных отношений уже не является вполне целесообразной и единственно возможной. Наступил период перехода к новым формам и методам; период длительный и совмещающий в себе в разных пропорциях остатки старого и зачатки нового. 8) Конкретных форм, которыми завершится процесс, предвидеть нельзя (с моей точки зрения и не надо), но, принимая во внимание эмансипацию и огромный рост сознательности масс, с одной стороны, и колоссальные успехи техники, с другой, можно думать, что имеются объективные и субъективные, материальные и духовные предпосылки для создания общественного, планового хозяйства. Можно предполагать, что направление процесса именно в эту сторону. 9) Создать у себя чисто капиталистическую организацию в то время, как Европа вступила в период если не ликвидации, то ревизионизма ее – значит опять поставить Россию через два-три поколения в положение безнадежно отставшей. Раз навсегда и решительно встать в линию других стран, пережить больше трудностей, но изжить их, двигаясь в направлении параллельном общемировому прогрессу, и окончательно стать одной из первых – это возможное счастье России. Переживать еще ряд лет (всему нашему поколению, наверное) эти трудности и, может быть, не пережив, рухнуть под тяжестью, не дожив до счастья – несомненная трагедия России. 10) Пережить этот период, стремясь к «счастью» и смягчая тяжесть «трагедии» – тактическая задача. Взять нужное и полезное для России от капитализма и не забывать о неизбежности перехода от капитализма к другим более совершенным методам хозяйства – эту общую задачу тактически различно разрешают коммунисты и люди нашего типа. 11) Наше различие от коммунистов ясно и четко: для них коммунизм – императивный действенный идеал; для нас – допустимая и приемлемая гипотеза. В своей тактике они невольно степень развития хозяйственных сил страны ставят в подчиненное положение к степени приближения коммунизма. С их точки зрения лучше замедлить темп развития производительных сил России, но обеспечить правильную организацию их… а единственно правильная организация – коммунизм. С нашей платформы степень развития важнее формы развития. Если мы (точнее – такие как я) неокоммунисты, то слово «коммунисты» имеет здесь весьма своеобразный, ограниченный смысл – смысл допущения, признания вероятности коммунизма, как высшей по сравнению с капитализмом формы хозяйства… Но и только… так сказать, коммунисты без веры в коммунизм. Может быть, я неправильно подхожу к Лютеру, но мне кажется, что, когда в рядах коммунистов эти настроения станут значительными и действенными (а я вообще уверен, что усиливаться течения подобные «сменовеховству» будут не левеющими буржуями, а правеющими коммунистами), это будет своего рода реформация коммунистической церкви. 12) Наша тактика – тактика групп и единиц. Тактикой масс она может стать лишь очень нескоро и лишь в том случае, если мы сумеем войти в новую русскую жизнь, органически срастись с нею. Как тактика группы она не была ошибочной, она оказалась несостоятельной – группы не было в действительности. Удивительное явление: все, что соприкасается с коммунистами, обнаруживает гниение, распад, разложение – так с меньшевиками, с эсерами, так было с командным составом армии, так и теперь происходит со всякого рода «живыми церквами»… то же случилось и со «сменовеховством». Это как реактив, выясняющий химические или органическое соединение. «Смена вех» оказалась химической (вернее – механической) смесью и распалась. Конечно, «Накануне» – не идеологическое продолжение «Смены вех». И первоначальное идеологическое устремление сборника наиболее последовательно и выдержанно проводите Вы. Тут есть и плюс… более эстетический: получается логично, четко, законченно <…> но имеется и минус… притом уже не эстетический, а вполне реальный, практический: Ваши настроения слишком логичны, а политическая жизнь идет вне логики. Стремление подойти к ней с законченной теоретически, стройной системой всегда влекло за собой разочарование для схематика, будь он кадет Милюков с победой демократии в лагере Антанты, эсер Керенский с Учредилкой, коммунист Осинский с трудпосевповинностью… или национал-большевик Устрялов со столыпинским мужичком.

В Вашей стройной системе нет существенной поправки: поправки на наличную Россию. Уверен, что вблизи Вы бы увидели, что дело много сложнее.

Теперь еще одно замечание о тактике. Мы совершили радикальную переоценку старых канонов и кумиров. Увидели голыми многих королей общественности… Дали им чистую отставку, вместе со всем отжившим прошлым… но себя, себя мы не переоценили. Даже мысль мало в голову приходила, что старое и дурное и, как это ни грустно, хорошее тоже откинуто и не годится. Люди старого типа не подходят не только как строители, но и как строительный материал. А мы от них. И первая задача – разрыв с традицией, врастание в новую жизнь, а для этого надо научиться питаться ее соками, воспринимать ее органически целостно, мало изменить миросозерцание, должно измениться мироощущение. Это не задача, а условие… для многих при всем добром желании невыполнимое. Из двух интеллигентских грехов – схематизма и личной преувеличенной самооценки – вырос развал «Смены вех». Сколько людей – столько схем… их столкновение, затем столкновение лиц. Долго и грустно писать об этом. Главная и почти единственная вина на Юрии Вениаминовиче[Ключникове], который чрезмерно выпятил личный момент… Я долгое время пытался сперва предотвратить разрыв, затем ликвидировать его. Это удалось далеко не вполне. Юрий Вениаминович[Ключников] несмотря на внешнее, формальное примирение затаил обиду… в частности, а пожалуй, и в особенности, на меня. Я же, несмотря на резкое расхождение с «Накануне» по многим вопросам, недовольство его тоном и впадением не в мой «нео», а просто в «перепев-коммунизм», поддерживаю с ним добрые отношения, по мере возможности пишу там и считаю, что при всем различии течений и крыльев – мы можем уживаться под одной крышей, делать общее дело. Притом дело не идеологическое, а практическое – борьба с эмиграцией, за Россию. Это последняя оставшаяся нам групповая тактика. Кроме нее, остается тактика личная – это то врастание в Новую Россию, о котором я уже говорил. Другого пути нет. А на нем очень большое сближение с коммунистами, естественная неизбежность. Или с Россией и коммунистами, или отойти в сторону и ждать создания каких-то новых сил, одновременно действенных и антикоммунистических… Но для такой «тактики» надо либо непримиримо ненавидеть революцию, либо быть равнодушным к России. Но, во-первых, можно не дождаться, во-вторых, если такие силы и создадутся, ожидающие в стороне, окажутся без всяких соединяющих с этими силами приводов. Это неизбежно. Только в активном переживании эпохи путь к участию в строительстве будущей России. А активность сейчас возможна лишь двух видов: или с Россией, а значит, и с коммунистами, или против России. Третьего выхода нет, <…> так как меньшевистский политический онанизм, конечно, не выход. И так – приемлемость коммунизма без веры и уже, разумеется, без догматизации его, и сближение, сотрудничество с коммунистами без растворения в них. Таковы мои требования к себе. «Группы», для которой это могло бы служить тактической директивой нет, и потому остается то, что я назвал тактикой единиц. Я твердо убежден, что мы (такие как я) войдем в новую жизнь России, срастемся с нею органически и будем одним из действенных, творческих факторов ее.

В то далекое время, когда создадутся в результате экономической кристаллизации новые, жизнеспособные социальные силы, в том числе и в значительной степени и хозяйственный мужичок, может наступить столкновение между государственно-национальными интересами России и отвлеченными требованиями целесообразной экономической организации. Я уверен, что РКП сумеет и тогда найти жизненный синтез требований идеала с задачами дня.

11 месяцев жизни в России и непосредственного наблюдения над коммунистами в работе дают мне достаточно пищи для такой уверенности.

Если бы она была обманута – мы оказались бы против коммунистов с хозяйственным мужичком. Но для этого надо, чтобы этот самый мужичок государственно вырос, оформился, стал крепко и сознательно на ноги, <…> а для этого ему еще лет 10–15 надо проходить школу РКП.

Школу по широте охвата, уплотненности энергии и тщательности деталировки не имеющую ничего себе равного. Коммунисты правы, видя опасность чистоте идеологии как раз в нас, правы, называя нас «резервами буржуазии»… и мы честно должны давать чувствовать эту черту между «они» и «мы». Вы правы – в «Накануне» этого нет, как нет и надлежащего тона. Это жаль, <…> но заниматься интеллигентским самолюбованием, быть нарциссами, подчеркивая чистоту своих одежд и верность «традиции независимости». Неуместно «отмежевываться» – это лежневская тактика, это бессознательная спекуляция на нелюбви к революции и ненависти к большевикам интеллигента-обывателя – мне глубоко неприятна и чужда. Да и, боюсь, – в этой спекуляции достаточно сознательности.

Я пишу «нелюбовь» к революции – вовсе не потому, что сам люблю ее, воспринял ее пафос не только мыслью, но и чувством… совсем нет. Все мы для революции – чужие… и, пожалуй, лучше яшновское «чур, меня, чур», чем запоздалая «осанна» и «да святится» кое-кого из коллег. Но не будучи революционерами ни по прошлому, ни по темпераменту, мы должны быть далеки и от обывательской злобы за оттоптанные революцией мозоли.

Письмо делается «угрожаемым по бесконечности». На эти темы нам бы поговорить с Вами ночки 3–4! Чувствую, что ни с кем не было бы мне легче если не столковаться вполне, то до конца понять друг друга. Как только выдастся минута посвободней, напишу статью для альманаха.

Буду рад получить весть от Вас.

О выступлениях Юрия Вениаминовича[Ключникова] мне, как соучастнику, судить трудно – меня они не удовлетворяли и, должен сказать, выступление его в Доме литераторов не было достаточно определенно. Наиболее близкий и ценный мотив «сменовехизма» с моей точки зрения – национальный – он старательно замалчивал. Я выдвигал его постоянно, настойчиво и рельефно. Был вознагражден тем, что на диспуте в Москве с Мещеряковым, Полонским и Преображенским получил записку: «Товарищ Потехин! Боюсь, что после Вашего доклада я чувствую себя более сменовеховцем, чем коммунистом». Вообще, сочувствующих записок я получил много.

Занят я здесь зверски – печатаю книги (чужие), мечтаю организовать издательство. Живу напряженно деятельно. Переездом удовлетворен»[262].

А вскоре, в мае 1923 г., пришло новое письмо Ю. Н. Потехина Н. В. Устрялову: «Прежде всего, о моей идеологической информации и о «Накануне». Конечно, второе ни в каком случае не представляет тактического выражения первого. То, что я Вам писал – это моя первоначальная позиция; как я думаю, достаточно последовательная, выдержанная и продуманная. Я ощущаю в себе большую идеологическую и тактическую цельность, но ни на минуту не забываю, что это «тактика единиц». «Накануне» до известной степени дает мне выявлять свою политическую и идейную физиономию – это плюс. Выявление себя через «Накануне» несколько замутняет персональный облик и дает повод (и, к сожалению, основание) для двусмысленной лежневской критики – это минус. Я считаю плюс более важным и поддерживаю связь с «Накануне» идя с открытыми глазами на возможность критики и упреков в стиле «Размена вех».

«Накануне» – не серьезная политическая газета, а случайное пристанище случайных людей. Для серьезной политической работы нужны три качества – воля, ум и моральная точка упора (не чистоплюйство староинтеллигентского типа, не белоснежность одежд, а наоборот способность запачкаться, пойти на компромисс, морально изгибаться, <…> но обязательно – иметь точку упора, с которой не сдвинешь, то самое основное во имя чего разрешается и моральный изгиб, и компромисс). У редакторов «Накануне» – нет воли ни у одного. Ум и моральная опора есть… но, увы – не в слитном виде: у одних только ум – Дюшен, Гурович, у других порядочность – Лукьянов, Чахотин. Кирдецов – просто добрый малый, журналист с борзым пером, латинскими цитатами и легкостью в мыслях необыкновенной. Садыкер, с которым меня связывают и добрые личные отношения, и наибольшая идеологическая близость, к сожалению, не публицист и может только до некоторой степени парализовать дурные стороны своих коллег, что он и делает.

В результате газета плывет по советскому течению, явно впадая в коммунистический фарватер. Мог ли бы быть фарватер собственный? Это центральный вопрос не только нашей с Вами переписки, но и ближайших лет русской истории.

Возможна ли актуальная средняя политическая линия, решительно идущая на разрыв со старым, но не боящаяся в интересах новой России восстановить в ней частично то из старого, что может быть нужно и полезно в новых условиях? Соглашаюсь заранее, что формула достаточно гибкая, чтобы в нее можно было вложить любое контрреволюционное содержание. Однако напоминаю некоторые основные мысли прошлого письма: никакой реставрации политических отношений и форм, никакой социальной реставрации отношений, реставрация некоторых (возможно меньше) социальных форм, которые полезны и нужны для максимального развития производительных сил страны. Ни в коем случае не думать, что чистая реставрация буржуазных экономических установлений обеспечит такое развитие. В отличие от Вас я сильно сомневаюсь, чтобы тяжелая индустрия сейчас в частных руках могла дать процветание и стать доходной – процветание и доходность ее возможны лишь как завершение развития экономической мощи страны в целом; когда деревня начнет крыться железом и будет платежеспособна для массовой закупки инвентаря, тогда заработает металлургия, прокатка железа начнет возрастать не в %, а многократно, когда будут массовые перевозки экспортного хлеба (тут мы, наверное, сойдемся. Внешторг я считаю в его нынешнем виде вредным, внешнюю торговлю не отделимой от внутренней; но монополия внешней торговли все же необходима; только не осуществляемая оперативно, а проводимая в порядке регулировки, что я и стремился провести в жизнь, когда заведовал торговлей на Юге) – тогда будет массовый и бездефицитный ремонт и строительство вагонов. Одним словом, и для тяжелой индустрии основная база та же, что для легкой – деревня. Однако сроки соответственно продолжительней: если текстильной промышленности или резиновой надо еще 2–3 г., чтобы достичь нормы 1914 г., то металлургии, может быть, понадобится 12–15. А может быть, 8. Все зависит от сельского хозяйства; нельзя, как делают в Госплане, высчитывать – за год металлургия повысила продукцию на 50 % с 6 % до 9 % мирной; следовательно, на будущий год будет 13,5 %, в 1925 – 20 %; в 1926 – 30 % и т. д. до 1930 г. мы превзойдем довоенную норму. К срокам и пропорциям здесь надо подходить совершенно иначе: в 1922 г. сельское хозяйство дало излишек для товарного оборота в 200 млн. руб., в 1923 г. металлургия повысила производство на 50 %; в 1923 г. сельское хозяйство дало излишек в 400 миллионов; металлургия в 1924 г. даст возрастание продукции вдвое. И если, скажем, в 1925 г. сельское хозяйство даст излишек в миллиард рублей, то металлургия уже в 26-ом может приблизиться к довоенному уровню, а в 27-ом перегнать его.

Такой подход более правилен.

До тех пор пока вся в совокупности экономическая мощь страны не достаточна, тяжелая индустрия будет неизбежно в одной большей части стоять, в меньшей жить за счет государственных заказов. Передача этой части ее в руки частного капитала означала бы лишь то, что в новой форме она все же жила бы за счет казны и, принося %%, будучи «доходной» для владельца, по-прежнему зияла бы дефицитом в государственном бюджете… правда, в какой-то другой графе, чем теперь. Да еще надо вдобавок оплатить прибыль предпринимателя; допустим, что она получится за счет разумной организации дела, сокращения непроизводительных расходов и т. д. – я склонен думать, что так бы и было. Однако есть еще один вопрос: пойдет ли, даже если с государственной точки зрения это не имеет смысла, частный капитал в эту сомнительно доходную тяжелую индустрию?

Русский капитал, за отсутствием такового, отпадает. Остается иностранный, который пойдет лишь при наличии политических гарантий, для наблюдения за которыми ему нужны русские контролеры типа Милюкова, Зензинова или Врангеля, а это означало бы неизбежную ликвидацию достижений революции, главное содержание которых – создание совершенно нового человеческого материала. Этот новый и массовый тип энергичного, упорного, активного работника только формируется сейчас, и его вступление в жизнь, как массового практического деятеля, сулит России, когда оно произойдет, т. е. года через три-четыре, такой темп развития, о котором при прежнем человеческом материале и мечтать не приходилось.

Второе, что неизбежно потребовал бы иностранный капитал, – это гарантий коммерческих и, в первую голову, «свободы труда» в смысле отмены ряда требований социального законодательства и возможности полностью эксплуатировать безработицу.

На это также, по моему мнению, пойти нельзя. Рабочий класс, как база всего строительства новой России, а он, несомненно, такой базой является, должен быть предохранен от распыления расходов на эту задачу, как бы разорительны и непроизводительны они ни казались с предпринимательско-коммерческой точки зрения, никогда не могут быть непродуктивными с государственной точки зрения, и поскольку тяжелая индустрия дефицитна вследствие малой нагрузки действующих и большой стоимости рабочего состава законсервированных предприятий – на эту дефицитность приходится идти. Однако эти расходы должны быть доведены до крайнего минимума и «крестьянский уклон» должен проводиться все с большей настойчивостью и последовательностью. По мере возрождения сельского хозяйства, по мере роста экономической мощи деревни, социально-политический базис государства должен передвигаться от рабочих к крестьянству и государственная поддержка промышленности должна отпадать; этот дарвиновский закон выживания в борьбе за существование должен наступить, когда вся страна нальется новыми соками хозяйственного здоровья и силы. До тех пор пока страна слаба, она должна нести тяжелые расходы на поддержание индустрии. Как ни кажется это парадоксально – мне думается, я прав здесь. Аграризации страны я не боюсь, и в этом мое существенное отличие от Лежнева, для которого, как бывшего меньшевика, все еще силен в этом пункте закон марксизма.

Но аграризации от избытка сил в деревне, а не от недостатка их в городе. С риском, что это место останется не вполне ясным, чувствую, что пора закончить с непомерно разросшимся «экономическим отступлением» от темы и перейти к уже поставленному политическому вопросу: итак, возможна ли актуальная средняя линия? Отвечаю – да, возможна.

Вопрос второй: возможна ли она вне и помимо компартии? Отвечаю со всей решительностью – нет! Для этого нет ни массы, ни вождей. Начну со вторых – идя, справа налево, можно начинать примерно с Милюкова и беглым взглядом от него через Зензинова, Кускову, энэсов, эсеров и до Чернова можно видеть их полную непригодность к какой бы то ни было, не только руководящей, а просто активной роли – отсутствие политического чутья и такта, волевая дряблость, полное отсутствие чувства ответственности и, увы, надо сказать всю правду, полный моральный крах, повальная недобросовестность и наклонность к личному устроению всеми средствами, лишь бы они были прикрыты пышной фразеологией и прежней репутацией – характерны для всех них без исключения. С таким багажом не сдвинешься, даже если бы были привода, связующие их теперь или в будущем с массами. Но таких приводов нет и не будет.

Массы. Не для реакции, а для государственно разумной средней линии. Для реакции в темной деревне, среди мещанства, на почве религиозной или антисемитской, материал бы нашелся и для всероссийского погрома горючего хватило бы.

Но масса сознательная, поскольку она не входит в РКП, в общем и целом советскую платформу (и политическую, и социальную) приняла, реставрации не хочет, но к твердому правопорядку очень склонна. Это «сочкомы», о которых писали Вы, беспартийные в Советах, в вузах и среди спецов, это активно работающее крестьянство, Красная армия, в будущем рабфаковцы, когда они станут чиновниками советской государственности. Чего бы они хотели? Не берусь ответить со сколько-нибудь большим приближением, но мне ясно, что деловая программа того, что называют правым коммунизмом, почти полностью исчерпала их желания (притом еще не оформленные, а потенциальные) и дала бы достаточный простор хозяйственной деятельности деревни и развитию ее мощи. Задача в том, чтобы советская власть из рабоче-крестьянской стала крестьянско-рабочей. Это все, что нужно для России, для меня и, хочу думать, для Вас. «Правыми коммунистами» эта задача может быть разрешена в полном объеме и со всей полнотой. Конечно, с ортодоксально-коммунистической точки зрения это чистейшее «сменовеховство»; и недаром год назад, после месяца пребывания в России я пришел к выводу, которым делился с Юрием Вениаминовичем, что наша аудитория не левеющие интеллигенты, а правеющие коммунисты. Процесс сближения нас с их правым крылом, несомненно, происходит и передвижка от исходных позиций равно значительна и у них, и у нас. Но было бы опасным самообольщением думать, что создается почва для «соглашения», «коалиции» и других добрых игрушек парламентаризма, которыми до сих пор сквозь слезы тешился Павел Николаевич[Милюков] в Париже и долгое время в мечтах склонен был предаваться Юрий Вениаминович[Ключников]. Надо твердо усвоить себе, что политически «мы» величина исключительно умозрительная, а не реальная… В самом деле, едва ли десяток прежних интеллигентов, оторвавшихся от наличной русской действительности и главное рвение полагающих на грызню в своей среде (Ключников и «Накануне», Лежнев и Потехин и т. д.) – право, немного. Но стать идеологической ячейкой будущего, конечно, соблазнительно, но для этого, прежде всего, надо установить идейную ясность и слитность в своей среде. Именно поэтому я и рад нашей возобновившейся переписке и атакую столь необъятными письмами Вас. И в 1918-ом, и в 1921 г.г. мы были наиболее с Вами идейно близки, и установить теперь такую же близость и взаимопонимание – значит сделать большой шаг вперед на пути к оформлению нового русского интеллигентского сознания. Пишу это без всякой переоценки Вас и себя. У Вас максимум возможностей для того, чтобы быть главным и независимым выразителем этого сознания… у Вас все данные для этого – прямота и честность политических позиций, не заподозренная даже врагами ни справа, ни слева… у Вас ясный и четкий анализ… блестящий публицистический дар. Все данные, кроме одного: – сознания всей глубины происшедшего разрыва между старым и новым в России, между прежним и теперешним человеческим материалом, между той и этой интеллигенцией. А это нужно, прежде всего. И вот, моя задача помочь вам в этом. Поверьте, «сменовеховство» как самостоятельная «фирма» умерло, и имейте (не теперь, а через некоторое время) мужество сказать: если бы РКП раскололась на левых и правых, я пошел бы в ряды правых коммунистов, с полной искренностью тактики и честностью убеждений. Для такого решения нужно мужество, нужно отрешиться от фетишизма слов, при котором у Вас, простите, все еще получается, что: капитализм – «цаца», а коммунизм – «кака», в то время как и тот и другой преходящие и взаимно компромиссные (да, да! Уверен в этом!) формы. Вы правы, что не едете пока в Россию: боюсь, что, приехав, были бы очень разочарованы в ней. Но вина в этом была бы не ее, а исключительно Ваша – нужен совсем иной тонус ожиданий и требований; не надо ждать в новых мехах найти старое вино:

«…прожито, отжито, выпито, выпито…».

И эту работу над собой Вы должны проделать. Вы можете ее проделать! Поэтому я Вас, а не Лежнева считаю своим ближайшим соседом. С ним меня разделяет кое-что идеологически и очень многое тактически. Главное то, что он невольно акцентирует в сторону ушибленных революцией, в руку внутренней эмиграции. Он расшаркивается всячески перед Лениным и Троцким, в кармане кажет кукиш коммунистам и открыто с наибольшей энергией и вкусом ругает «Накануне». Но ведь это старая черта, что с ближайшим соседом ругаются всегда с наибольшим остервенением. Болгары – сербы, русские – поляки и т. д. И, главное, надо бросить тень на соседа, чтобы самому побелей казаться. Нет, такая позиция беленького нарцисса с кукишем в кармане меня не соблазняет; главное, чувствую в ней спекуляцию на чистоте, игру староинтеллигентской традицией, как хорошей надежной биржевой акцией. Наживать политический капитал таким путем не хочу. Между прочим, Лежнев носится с идеей создать настоящий толстый журнал и говорил со мной о совместном ведении его.

Еще одно и чрезвычайно важное обстоятельство. Когда я пишу о том, что готов бы стать правым коммунистом, я, в сущности, на 10 % не верю в реальную возможность раскола РКП. Несогласия, разноречия, борьба мнений, конечно, есть, но все россказни об острой борьбе, о возможности раскола и т. д. думаю, что продиктованы обывательским недомыслием и эмигрантским зломыслием. Относитесь к ним с должной осторожностью. Я склонен думать, что от Рыкова и Каменева до Потехина ближе, чем до Бухарина; но делать отсюда вывод вроде тех, которыми тешатся кусково-зензиновцы, было бы наивно. И больше того: советская власть станет крестьянско-рабочей легче и безболезненней (хотя, конечно, зато много медленнее), если компартия будет «сменять вехи» в целом, оставаясь единой. Важно, чтобы Красин с Бухариным остались вместе; а присоединятся ли к ним Устрялов и Потехин, не так важно.

Но для Потехина и Устрялова объединиться было бы и нужно, и важно. Буду рад, если это письмо поможет найти друг друга.

Мне кажется, мы достаточно для этого близки. Не надо пугаться моей левизны. Я согласен леветь еще более, если это помогает разумному поправению страны. Хотел бы того же и от Вас»[263].

Письмо Н. В. Устрялова Ю. В. Ключникову от 15 июля 1923 г. резко диссонирует и в настроении, и в оценках «Смены вех»: «Не правда ли, как печально ныне выглядит наш сменовехизм? Одно безобразие, а не течение. Только вот у нас в Харбине кое-какой огонечек теплится. А «Накануне» – одна зола…

Как это, ей-богу, Вам не удалось слить, так сказать, «все сменовеховские ручьи в одном идейном море»? Не скрою, что я приписываю многое Вашему чересчур деятельному темпераменту: Вы как-то заторопились «приложить слово к делу», забыв мудрую русскую истину, что скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается. В Геную и Москву Вы ринулись столь же стремительно, как в свое время в московское градоначальство. И результат получился приблизительно тот же.

Особенно обидно, что Вы выпустили из своих рук «Накануне». Хотя и Ваше направление мне во многом чуждо, но, конечно, при Вашем фактическом руководстве газета никогда не могла бы принять того тона и приобрести такой репутации, как теперь. При всех Ваших увлечениях, Вы сохранили бы за европейским сменовехизмом достойный облик, ныне им утраченный. Все это, признаться, достаточно грустно.

Как и следовало ожидать, Ваши розовые мечты о «людях второго дня революции» разбились вдребезги. Ни налево, ни направо своим революционным романтизмом сменовехизм импонировать не оказался в состоянии. В этом отношении приходится признать, что стиль Ваших российских выступлений был ошибочным. Ни коммунисты, ни интеллигенция его не одобрили и увлечься им не могли.

Ну впрочем, «не будем трогать старых, еще не заживших ран», как говорит чеховская героиня Мурашкина в своей драме. Интереснее другое: что же нам делать дальше? Каковы Ваши перспективы? Каково Ваше политическое настроение? Можем ли мы снова объединиться и общими силами реставрировать облезшую физиономию нашего сменовехизма?

Кстати, знакомы ли Вы с нашим альманахом «Русская Жизнь» и вообще с моими статьями этого года?

Я был бы очень, очень рад, если бы Вы прислали нам для «Русской Жизни» обстоятельную статью на идеологическую тему. Было бы еще лучше, если бы в этой статье Вы взяли общие нам мотивы и не обостряли разногласий. Пожалуй, это было бы отрадным и вместе с тем заметным «общественным фактом»: теперь ведь так много говорят о «крыльях» и «расколе» сменовехизма, противопоставляя Вас мне и обратно, что было бы чрезвычайно желательно посильно нам объединиться…»[264]

Из письма Н. В. Устрялова Ю. Н. Потехину от 8 сентября 1923 г. также ясно проглядывает резкая критика эволюции берлинских сменовеховцев: «Относительно «Накануне» я считаю ныне свою осведомленность завершенной. Alter ego[265] этой газеты у нас на Дальнем Востоке имеется в лице «Новостей Жизни», за последний год окончательно вступивших на путь угодливого поддакивания последнему правительственному распоряжению. Но если корни «Новостей Жизни» – чисто харбинские, особого, специфически дальневосточного делячески-коммерческого типа, – то тем обиднее, что «Накануне», создание наших рук, добрело до решительного идейного банкротства. Стыдно читать, как по одному и тому же вопросу (напр. о подписании Россией лозаннского соглашения) тот же автор (Кирдецов) высказывает на протяжении недели два диаметрально противоположных суждения, в зависимости от тактики Наркоминдела (сначала не угадал). Следует ли удивляться лежневской критике? Огромная ошибка Ю. В. Ключникова (и Ваша?), что он (и Вы?) упустили из своих рук руководство газетою, погнавшись за эфемерными огоньками генуэзской и московской командировок… Но я вполне понимаю и одобряю вашу тактику относительно «Накануне»: я сам держусь аналогичной по отношению к «Новостям Жизни». Ничего не поделаешь, нужна трибуна. Наше горе, что нет вполне чистых страниц к нашим услугам. Впрочем, я охотно посылаю материал в «Россию», и крайне рад, что Лежнев обратился к Вам за содействием по редактированию ее расширенного издания. Думаю, что отказ в этом содействии был бы большим промахом с Вашей стороны: довольно староинтеллигентского сектантства… даже по отношению к сектам… (по детскому хорошему принципу: «ты умный, ты первый и уступи»). А в общем, позиция нам, несомненно, родственная. Индивидуальные же оттенки вполне допустимы и под кровлей общего издания.

Теперь насчет Вашей концепции. Еще раз повторяю, что многое в ней я всецело могу считать и своим. Так, присланная Вами статья «Русский Интернационал», еще раньше прочитанная мною в «Накануне», по моей инициативе была перепечатана «Новостями Жизни» и будет помещена в 4 альманахе «Русской Жизни». Я всецело и вполне готов под ней подписаться. Она Вам удалась и стилистически.

По-прежнему же отделяет меня от Вас нередко у Вас проскальзывающий революционный пафос, кажущийся мне вымученным, наигранным, надуманным. Все-таки не следует забывать, что революция есть, прежде всего, великое несчастье, а социалистическое правительство в России – правительство немножко (и даже достаточно) помешанных. Подчас приходится faire bonne mine*, но теперь, когда намечается процесс выздоровления, в этом все меньше надобности: всякому овощу свое время. С этой точки зрения, например, Ваша статья «Советский фунт» несколько проигрывает явно сквозящими в ней элементами искусственно взбодренного бахвальства, – этой исконной повадки слабых. Пора усвоить самый серьезный, без истерических самоутешений, тон, не скрывать всей небывалой безотрадности наличной русской жизни и лояльно предоставить коммунистам кричать о «величайшей в мире революции». Что они так кричат – может быть, это даже и хорошо, но… каждому свое. Наша роль иная, мы революционерами не были и не будем, пожалуй, даже при Маркове Втором, и нам необходимо найти и соответствующий стиль. Впрочем, у Вас более, нежели у других европейских сменовеховцев, он постепенно нащупывается. Исторический оптимизм – да; но не революционный романтизм. Вера в Россию – да; но не суеверия старых подполий.

«Экономическое отступление» Вашего последнего письма весьма интересно, и с основным его политическим прогнозом я вполне согласен: власть рабоче-крестьянская в России должна стать властью крестьянско-рабочей. В одной из своих статей я выразился еще категоричнее: советская власть неизбежным образом из рабочей превращается в крестьянскую. Но раз так, нужно осознать истинную сущность «крестьянского уклона» и иметь мужество сделать из него все надлежащие выводы. А одним из них непременно будет признание неотвратимости дальнейшего оскудения русских городов, представляющихся для современной деревни слишком большою роскошью. Разоренной стране не под силу даже и та «государственная промышленность», за которую сейчас цепляются большевики. Процесс «консервации» должен продолжаться, покуда не будет достигнуто соответствие между возможностями деревни и городскими расходами. Сокращение городской культуры неминуемо. И только тогда, когда оно дойдет до экономически должного предела, начнется подлинное движение вперед… но, конечно, не по руслу социалистических утопий. Вы, по-моему, недостаточно смело и последовательно продумали существо крестьянского уклона и тешитесь, подобно некоторым из «правых коммунистов», иллюзией какого-то гибридного «рабочего социализма при столыпинском мужичке». Увы, тут уж придется выбирать: или – или (я говорю о конечном результате)[266].

Но из того, что я определенно выбираю «крестьянский уклон», отдавая себе полный отчет в его сущности, еще отнюдь не следует, что мне нужно свертывать с пути корректной лояльности по адресу советской власти. Напротив, я считаю, что при создавшихся условиях только она сможет реализовать этот уклон наиболее безболезненным образом. Тут уже сфера политической тактики нынешнего дня, где мы с Вами – едино суть. И совершенно напрасно Вы меня корите «отсутствием тактики»: она у меня есть, и сходится с Вашей. «Лояльное, деловое сотрудничество с наличной властью», стремление в плане реальных мероприятий приближать советское правительство к русским условиям и растворять обрывки доктринерских директив в трезвой повседневной работе. Какое же тут отсутствие тактики? Тут целая идеология умных и порядочных спецов, работающих не за страх, но за совесть (и не коммунистическую, а свою собственную). Никакого «анабиоза» в моих рецептах нет – ни идеологического, ни тактического. Ни анабиоза, ни беспринципного приспособленчества, ни легкомысленно-быстрого «перерождения из колчаковца в сочкомы».

Как и Вы, я знаю, что пока все это лишь «идеология и тактика единиц». Но за этими единицами стоит неоформленная масса: 1) спецы всякого рода в настоящем, 2) нарождающаяся буржуазия, 3) идущее к самосознанию крестьянство. Масса есть, – когда будет нужно, найдутся и вожди. Не Милюковы и Кусковы, конечно, а новые люди, быть может, наполовину грядущие от коммунистов и наполовину – из самой массы. Не через «третью революцию», а через трансформацию среды, через трансформацию «советской платформы», через преобладание «правого коммунизма», упирающегося в пореволюционное «болото». И если уж самоопределяться, то наше место – не в правых коммунистах, а именно в болоте, хотя это звучит не слишком гордо; но всяк сверчок знай свой шесток. А болото, в сущности, вовсе и не такая плохая вещь: не забудьте, что на нем создан Петербург с его славной двухстолетней историей. Отчего же бояться болота, – тем более, что ведь и революционная Франция исцелилась через него! Не скрою, что у меня была даже мысль написать специальную статью «Болото», в коей воспеть ему оригинальный гимн. Эффектная бы получилась статья и политически меткая. Но воздерживаюсь пока по тактическим соображениям: le secret d'etre ennuyeux c'est tout dire? – говаривал старик Вольтер…

Опять-таки Вы правы, что теперь нам нужно ориентироваться на правеющих коммунистов, но Бухарин тоже прав, когда предвидит, что на них, как таковых, процесс остановиться не может: они должны будут поправеть до сменовеховского болота, т. е., в сущности, стать совсем уж другими. Нам это на руку, ибо мы никогда и не прели в чаду женевских кофеен… Нам это на руку потому, что это нужно России. Но что это в известной мере конфуз для Коминтерна – сомневаться трудновато.

Но, конечно, весь этот процесс отнюдь не означает каких-либо «соглашений» и «коалиций» большевиков с нами – тут опять-таки я всецело разделяю Вашу точку зрения. Именно поэтому, как политик, я пальцем не пошевельнул для конкретного политического контакта с коммунистами в смысле «договаривающейся стороны». Конечно, конкретно политически «мы», как Вы пишете, «величина исключительно умозрительная, а не реальная». Так нам и следует держаться, не «рыпаясь», подобно Юрию Вениаминовичу[Ключникову], в гущу политической большой игры. Пока нам доступны лишь амплуа публицистов и спецов. Это «пока» может длиться до нашей смерти – что ж тут поделаешь? Ошибку несвоевременного рождения бесплодной суетней не поправишь…

Еще два слова о Вашей любимой мысли насчет «нового человеческого материала». И в связи с ним – проблема «Новой России».

Всею душой готов признать «всю глубину происшедшего разрыва между старым и новым». Готов даже энное количество раз, как молитву, повторять два слова «Новая Россия». Но ведь этого мало: нужно отчетливо осознать состав этого нового. Ни в одной статье, ни у Вас, ни у других коллег я серьезных следов этой работы не нашел. Поскольку и встречаю Ваш «новый человеческий материал» здесь в Харбине (теперь он из России густо пошел) – миссия Карахана, люди из Внешторга, господчики вроде Виленского из «Известий» и проч. – в восторг от оного «материала» не только не прихожу, но впору кричать караул. Значит, не этот. Так что же? Опять и опять – «крепкий мужичок», деловик из рабочих, воскресший «третий элемент», кооператор и т. д. Так это же – элементы «болота», плод «обмирщения» революции, могильщики, а не носители ее зенитного энтузиазма. И не увлекайтесь слишком их исключительной новизной: они зрели в лоне «старого режима», его последнего десятилетия. Они были бы победителями и без революции. Конечно, новое поколение ново. Но ведь всякие «дети» отличаются от «отцов». В наши годы это отличие естественно резче, нежели обычно. Но воспевать ему слишком уж неумеренные серенады вряд ли целесообразно. Особенно нам, «стоящим посередине»: мы не вполне «отцы», но ведь все же и не «дети». Все-таки мы «старые интеллигенты», пусть и «провозвестники» нового поколения (кризис старой интеллигенции в «Вехах»). Но «лезть в дети» нам не подобает: снова и снова – «познай самого себя»… И мы должны воспитывать в детях не бесшабашный психологический футуризм, а, наоборот, чувство известной преемственности, сознание связи с прошлым: мы в лоне старого режима выносили любовь к той «Новой России» крепкого хозяйственного и национального сознания, которая, как утенок из-под курицы, вылупливается из-под интернационалистской и коммунистической революции…

Ну, довольно… Сегодня я нарочно подчеркиваю наши разногласия и выдвигаю возражения, чтобы их преодолеть и лучше договориться. Я чувствую, что это возможно. Спасибо за Ваши письма, они дают массу пищи для дум.

P. S. Сейчас прочел в «Накануне» Вашу статью «Новый лозунг». Конечно, основного противоречия революции и болота Вам преодолеть не удалось, и «Интернационал» в устах канарейки, несомненно, весьма иронически. Раз еще идет «последний, решительный бой», то «быт» – враг: он – конец боевого порыва и пафоса. Если до победы мировой революции канарейки засвистят «Интернационал», значит, дело Интернационала проиграно»[267].

Таков был взгляд на сменовеховство самих участников этого общественно-политического течения.

Сменовеховство извне

Значительный интерес для выяснения взаимоотношений Н. В. Устрялова с редколлегией газеты «Накануне» представляет его переписка с близким ему по взглядам Н. А. Ухтомским, выехавшим из Харбина в Берлин. Письмо Н. А. Ухтомского из Берлина от 15 июня 1923 г. раскрывает для Н. В. Устрялова противоречия в редакции «Накануне»:

«Дорогой Николай Васильевич!

Я был несказанно счастлив, получив Ваше письмо, и можете не сомневаться, что, как никто, ценю Ваше ко мне доброе отношение. Вполне с Вами согласен, что в Берлине Вам пришлось бы много труднее, чем в Харбине. Подозреваю даже, что Ваше присутствие здесь привело бы к расколу «сменовеховства», которое здесь невероятно опоганилось. «Дюшеновщина заела», сказал бы, так как в личности нагло-циничного Дюшена как бы персонифицируются все отрицательные стороны так прекрасно начатого Вами движения. «Канунники» так низко пали, что даже в советском посольстве мне откровенно посоветовали не «связываться» с ними и в «Накануне» не работать. Особенно смешны бывают канунники, когда «предостерегают» коммунистов от опасности нэпа. «Я, как старый синдикалист» и т. д. возражал Кирдецов Бухарину, вызвав у того лишь презрительную улыбку и снисходительный эпитет «кузена». Но особенно всем здесь, повторяю, ненавистен Дюшен, щеголяющий вновь заведенными золотыми часами, ухитряющийся совмещать демагогические выпады по одним вопросам и трогательное смирение по другим. Он состоит на службе и получает большие деньги в американской организации «YMCA»[268] и настаивал на изгнании Василевского (Не-Буквы) из газеты за его полемическую и вполне уместную статью (в связи с сожжением «Леона Дрея» Юшкевича американцами, Василевский их обстрелял и чуть не поплатился). Поверьте, что я не слишком строг к «Накануне». Мою позицию разделяли бы и Вы. Разделяют ее и лучшие из канунников. Группа Чахотина предрешила свой выход из редакции. Одно время назрело целое coup d'etate[269] при ближайшем участии и Бобрищева-Пушкина; он, кстати, осел в Берлине; я ему нашел комнату в соседстве со мной. Он очень часто ко мне забегает; несмотря на многие отрицательные качества, он мне нравится какой-то своей особенной беспомощностью. Бедняга сильно опустился и заслуживает к себе известного внимания. Coup d'etate лишь с огромным трудом удалось предотвратить, тем более что коммунисты делят свое расположение (а вернее, нерасположение) к канунникам поровну. Катастрофе «дюшеновцев» они бы даже, пожалуй, поаплодировали бы. Меня усиленно через Бобрищева, Миркина (ставшего первым человеком в «Накануне») и Василевского втягивали в переворот, но я уклонился. Меня гораздо больше и посейчас интересует возможность развалить «Руль», который жил только немецким издательством «Ульштейн». Мне удалось нащупать деловые немецкие круги, возмущенные этой комбинацией и обещавшие всячески содействовать расторжению неестественного союза антантофильского, нерусского «Руля» со все больше русифицируемой Германией. Вопрос только в том, что нужно подобрать вескую группу, с добрыми именами. Много раз я подумал о Вас и даже заготовил мысль, что в первом же № той новой газеты, которая могла бы выйти и до Вашего приезда, стоял бы аншлаг о Вашем предстоящем приезде и возглавлении редакции. Элементы для подобной группы здесь имеются вроде милейшей княжны Кропоткиной (дочери анархиста), Евгения Лундберга, Сергея Рафаловича, Алексея Дроздова, может быть, Станкевича и Пешехонова, который меня глубоко растрогал своей последней книжкой «Почему я не эмигрировал?». Обязательно ее раздобудьте. Верьте мне, что нюх меня не обманывает, и для новой газеты, которая скоро бы вытеснила все прочие, есть место. Я это чувствую всем своим существом. К сожалению, я в тисках проклятого противоречия, парализующего мою энергию. Ведь я приехал учиться; так пусть же Германия и Россия повременят и останутся пока без органа русско-германского сближения, реального и столь злободневного (!! – У.)[270].

В силу некоторых (поверьте, веских) соображений, я занял в Берлине не совсем договоренную позицию, хотя и счел нужным на одном из кусковских диспутов объявить себя сторонником новой России. Я произнес (в присутствии Кирдецова и КО) речь, в которой прославил благородные источники «сменовеховства» («тоска по родине») и неверный уклон, который оно в Берлине приняло, увлекшись прислужничеством. Как же быть? Нужно или очищать движение это, или начать сначала, но с большим тактом и осмотрительностью. В качестве примера достойного подражания подробно остановился на дальневосточном сменовеховстве; в заключении я предложил высланным из России, морально-полноценным эмигрантским группам, и в частности Кусковой – Прокоповичу, влиться в сменовеховство и тем поднять его моральную температуру. Всю искусственность этого построения я прекрасно видел, но хотел все же найти такую формулу, которая делала бы меня открытым сторонником Москвы. Кстати, от заместителя Нансена, Эд. Фрика, только что вернувшегося из Москвы, узнал, что моими докладными записками о КВЖД очень заинтересовался Карахан и решил меня вызвать в Москву. Я принципиально обещал Фрику при получении приглашения незамедлительно выехать туда.

Преданный Вам Н. Ухтомский»[271].

Письмо Н. А. Ухтомского, посланное из Берлина в июле 1923 г., продолжает основные мотивы предыдущего послания:

«Дорогой Николай Васильевич!

Прежде всего, не могу Вас лично не порадовать. На каждом шагу приходится все больше убеждаться в том, что Ваши акции стоят на голову выше всех других «сменовеховцев». Об этом слышу постоянно и справа, и слева. Уверяю Вас, что даже коммунисты Вами сильно интересуются, отдавая должное Вашей искренней и независимой позиции. Я подчеркиваю слово коммунисты, ибо за последнее время особенно близко подошел к этой среде. Правда, и раньше у меня уже были встречи с Крестинским, и даже с Красиным, но то были лишь деловые, не достаточно интимные встречи. Да и мог ли на иные рассчитывать? В. Н. Ксандров, член «ВЦИК» и заместитель Раковского по председательствованию в украинском Совнаркоме, сразу изменил мои шансы. Не исключена возможность, что в скором времени я буду вызван в Москву по одному важному, касающемуся и Вас, харбинцев, вопросу. Не считая возможным передавать в письме все то, что удалось мне за последнее время выяснить о России, я скажу лишь, что жизнь на каждом шагу подтверждает Ваши мудрые прогнозы. Более того, следует более решительно и беззаветно подходить к строящейся России, позабыв чересчур медлительные теории «спусков и тормозов». Имей я Вашу интеллектуальную оборудованность, я бы давно уже строил «там» в России наше новое государственное здание. С местными «сменовеховцами» у меня как-то не налаживаются отношения; убежден, что с Дюшеном и Вы никогда бы в жизни не сошлись. Ключников лучше других, но рядом с Вами поражает своей мелочностью и какой-то подозрительной трусливостью.

Желая с ним раз и навсегда договориться, я ему прочел 2–3 выдержки из Вашего письма. Его это навело на размышление, но сознайтесь, что я не вправе показывать ему все письмо, не имея Вашего разрешения. Кирдецов назначается советником берлинского посольства, а Чахотин (наиболее Вам близкий) выходит тоже из «Накануне». Были бы Вы здесь, могли бы сейчас все прибрать к рукам. Случайно как-то в «унтергрунде»[метро. – А. К.] встретился с Гессеном. На почве ксандровской информации воодушевленно ему развивал свои мысли. Он был растроган. Сказал: понимаю Вас и не осуждаю»[272].

Из ответного письма Н. В. Устрялова Н. А. Ухтомскому от 15 июля 1923 г. сквозит надежда на переориентацию редколлегии «Накануне» на точку зрения Устрялова:

«Отрадно, что часть сотрудников недовольна направлением газеты[ «Накануне». – А. К.] и понимает, что она решительно компрометирует, если уже не скомпрометировала, все движение. Хорошо было бы, если бы путем внутренних воздействий удалось изменить облик «Накануне». Без coup d'Etat[273] мирным образом…

Заслуживает, несомненно, внимания и Ваша мысль о новой газете (или радикально реформированном «Накануне»). Она непременно должна быть органом русско-германского сближения и в первых же номерах выступить с рядом серьезных и боевых публицистических статей о «России и Германии». Следует даже одну, иногда даже две страницы печатать на немецком языке, помещая там все, что может интересовать немецкую публику. Нельзя ли тогда привлечь какую-либо немецкую группу и в издательство (для финансирования) газеты, с условием, конечно, сохранения независимости за редакционной коллегией. В эту коллегию можно пригласить и кого-либо из немецких публицистов-русофилов…

Не знаю, найдутся ли силы для такой газеты. Разумеется, хорошо бы вовлечь в орбиту подлинного сменовехизма группу Кусковой, но это, наверное, невозможно: все традиции у нас различны. Для редактора нужен твердый, осторожный и вместе с тем авторитетный человек. Я с большой охотою согласился бы стать дальневосточным регулярным сотрудником такой газеты, а в случае действительно солидной и широкой постановки дела ничего бы не имел потом и против переезда в Берлин, хотя, откровенно говоря, вполне пока доволен Дальним Востоком и желания погружаться в европейский кипяток не испытываю»[274].

После столь резкого ответа Н. В. Устрялова последовало более критичное в отношении редакции «Накануне» письмо из Берлина 29 августа 1923 г. Н. А. Ухтомского:

«Мало утешают и «наканунники», что в особенности грустно. Ведь еще в пути я совершенно искренне рассчитывал с ними сойтись, если не слиться. И что же – схождение стало возможным только после рекомендации члена ВЦИК, коммуниста Ксандрова, только что гостившего в Киссингене. Председатель украинского Совнархоза и влиятельный член партии Ксандров знает меня с детских лет и не уклонился принять во мне теперь горячее участие, снабдив весьма его обязывающей рекомендацией. Куда же больше широты и великодушия у матерых коммунистов, нежели у местных «сменовеховцев», в большинстве трусливых и в себе неуверенных. Магическое впечатление (как это показательно!) сыграла его рекомендация и среди наканунников, «дюшеновское меньшинство» которых на меня до сих пор косилось. Ссылка на Вас, мной своевременно сделанная, была встречена осторожно. Ведь национализм Ваш считается не только недостаточным, но и опасным. Вы бы видели, с какой снисходительной улыбкой о Вас как-то расспрашивал абсолютная ничтожность Садыкер. Что, дескать, Устрялов, все еще боится оступиться, все еще со своими «тормозами» мучается. Признаюсь, меня такой к Вам подход «с кондачка» порядочно взбесил. Чем больше я в «наканунниках» разбираюсь, тем больше для меня становится ясным, что наиболее из них симпатичным (больше всех он и о Вас расспрашивал) является старик Кирдецов. Ни на какую особую «идеологию» он не претендует, но хоть не кривляется, не позерствует. И на этом спасибо. Уже несколько дней, как он работает в «Унтер-ден-Линден»[275], где его очень любит Крестинский, совмещая пока и руководство «Накануне». У Вас с ним, к сожалению, мало общего, ибо, в конце концов, он только борзописец, прошедший через огонь и воду всяких «деловых закулисных газетных настроений». Повторяю, он хоть не донкихотствует, прост и внимателен. Лукьянов, по словам Бобрищева, после Парижа до неузнаваемости испортился, превратившись в неврастеника чистой воды. В переживаниях его значительную роль играет его жена, красивая и взбалмошная артистка, которую он отчаянно ревнует. О Дюшене лучше не буду распространяться. В этом еще вчера удалом меньшевике-савинковце я лично усматриваю лишь одно отрицательное. Убежден почему-то, что уж с ними-то Вы бы уж никогда не сошлись. Его «выслуживание» шито настолько белыми нитками, что Дюшен претит и неприятен даже самим «советчикам». Очень симпатичен, но совершенно отошел от дел Чахотин, как газетчик едва ли представляющий известную ценность. Садыкер интересен только как «начхоз». Кстати, познакомился с одной очень интересной дамой (см. о ней ниже), близко стоявшей к «сменовеховцам» со дня их зачатия. Она очень близка к Ключникову и считает, что «изгнание» его было сделано главным образом Садыкером, особенно будто бы двоедушным и опасным. Дама эта знатного происхождения и вместе с Ключниковым подвизалась в Парижском Красном Кресте, заявив уже с 21 года подчеркнуто «сменовеховскую» позицию. Мне было небезынтересно поговорить с этой своеобразной личностью (ведь Харбин ни одной активной «сменовеховкой» чистой воды нас не порадовал). Вас она прямо-таки благотворит и подходит к Вам так же «романтически», как Вы подходите к революции. К местным она относится чуть скептически, находясь ближе других к Ключникову.

Милейший, но совершенно опустившийся человек А. В. Бобрищев-Пушкин. Жарится в «девятку» с Василевским и вообще производит впечатление развинченного, чересчур пожившего человека. Но мне он мил. У него есть что-то русское, задушевное. Я рад, что оказал ему перед его отъездом в Москву много услуг и, в частности, нашел комнату, что в Берлине многого стоит. Убежден, что он меня понял и относится ко мне хорошо. Думаю сегодня ему написать в Москву. В общем, как видите, берлинское общество довольно-таки безотрадно и тухловато. Только редко-редко и порой в совершенно неожиданной связи я улавливал бодрящие нотки. Упомяну одну сценку, героем которой оказался старик Гессен (как это ни странно). В приподнятых чувствах я возвращался из Киссенгена, где 3 дня проговорил «как следует» с Красиковым и Ксандровым, которые там лечились. По случайному совпадению при пересадке на «унтергрунде» я попал в один вагон с Гессеном, которого буквально ошарашил пережитыми в Киссингене и полученными от Ксандрова мыслями и настроениями. У старика проснулись заглохнувшие в эмиграции добрые чувства, он ощутил в моих словах подлинный пафос и взволнованно, пожав мне руку, сказал: «Я Вас понимаю и никогда не буду осуждать ту молодежь, которая переживает подобные думы». Ей-богу, минута создалась светлая, редкая для Берлина. И я знаю, что, видя во мне подлинного «сменовеховца», Гессен вместе с тем относится ко мне вполне хорошо. В этом маленьком факте скрываются крупные указания. При чистом, национальном, патетическом, устряловском подходе можно было здесь горами двигать. А между тем «Накануне» по тиражу стоит на последнем месте; даже за «Днями» – пальма первенства. Все это заставляет меня все чаще и чаще возвращаться к мысли о создании органа, для чего мной выработан подход, совершенно совпадающий с Вашим. Нужен орган германо-русского сближения. Нужен больше, чем когда-либо, раз даже между такими полярными величинами, как Радек и гр. Ревентлов, нашелся общий язык, подсказывающий нам нашу линию поведения.

Чрезвычайно легко на этой почве взорвать «Руль», издатели которого – фирма «Ульштейн» – настроены патриотически, а следовательно (что теперь неразрывно), и москвофильски. Аппаратом этим овладеть легко. Практически я вопрос этот обсуждал с очень талантливым представителем делового мира О. В. Фридлибом (он банкир, имеющий огромные связи и в Сов[етской] России, и с иностранным капиталом, особенно немецким и голландским). Его травил «Руль», так что у него особые соображения устроить ему харакири, или перелицовку «Руля» в «Новый Руль».

Словом, обделать все это можно, но нет группы, а вернее, возглавителя. Фридлиб принадлежит к числу Ваших поклонников (за что я ему презентовал комплект «Русской Жизни») и считал бы незаменимым и единственно возможным Ваше главенство, изъявляя, в случае Вашей готовности, приложить все усилия. У меня уже намечены и сотрудники, из которых пока назову проф. Габрилович (Леонида Галич), дочь Петра Кропоткина, талантливую журналистку, и ряд других, с учетом, может быть, и Станкевича с Пешехоновым. Если принципиально согласны – напишите. Только тогда примусь по-настоящему за это огромное и многообещающее дело.

Пишите. В долгу не останусь. Сообщайте новости о КВЖД. Выбирайтесь сюда. Не время по разным Лошаогоу баклуши бить. За работу? Все на национально-сменовеховский фронт!

Привет. Н. Ухтомский»[276].

Несмотря на столь шутливое окончание письма, в целом оно наверняка не могло вызвать энтузиазма у Н. В. Устрялова, и уж конечно, ни о каком «воссоединении» его с берлинскими сменовеховцами не могло быть и речи. Наверное, именно это стало причиной того, что он не ответил на данное письмо Н. А. Ухтомского. Тогда тот отправляет из Берлина 18 декабря 1923 г. очень короткое письмо: «В Берлине все протекает спокойно. Ваше молчание удручает «Накануне». Ради тактических целей советую им черкнуть две-три статьи. Особенно строго их не судите. Им здесь гораздо труднее, чем Вам, в Вашем харбинском отшельничестве вести правильную линию. Сердечный привет, Н. Ухтомский»[277]. Последнее письмо Н. А. Ухтомского, отправленное из Берлина 30 июня 1924 г., сохранившееся в коллекции Н. В. Устрялова, описывает уже новую ситуацию:

«Наша берлинская сенсация – это закрытие «Накануне», что совершилось, главным образом, в силу совершенно бесхозяйственного ведения дела, Москве же постоянно поддерживать надоело. (Вопрос о московской поддержке вызывал постоянные разногласия в сов[етских] кругах. Любопытно отметить, что все те, кто побывал в Берлине и лично, как, например, Бухарин, познакомились с «наканунниками», те особенно восставали против субсидирований в дальнейшем; тогда как Троцкий и др. отстаивали выгодность «Накануне», как форпост сов[етской] прессы за границей.) Строго между нами говоря, следует признать, что наряду с бесхозяйственностью (неумение собрать объявления, необычайная дороговизна аппарата редакции и конторы, хаотическая постановка распространения, нелепое ухлопывание огромных денег на книжное издательство, которое себя и в сотой доли не оправдало (имели место и злоупотребления). Садыкер оказался беспомощным в подборе людей, так что несколько заведующих конторой должны были за недобросовестные поступки быть сменены. Особенно прославился некий г. Лев. Сами 5 главных редакторов, беспечно рассчитывая на постоянность сов[етской] поддержки, назначили себе царские оклады и жили так, как Вам в Харбине и не мечтается. Жена Садыкера, например, большую часть времени проводила на дорогих итальянских курортах, а хорошенькая куколка – жена Дюшена поражала всех ослепительностью своих туалетов. Я не особенно доверяю версии, весьма здесь распространенной, что отдельные члены редакции, причастные к хозяйству газеты, особенно С[адыкер], нажили кругленькое состояньице на разнообразнейших издательских махинациях. Без доказательств в руках говорить о подобных вещах трудно. Словом, с 15 июня газета приказала долго жить к вящему удовлетворению «Руля» и «Дней». Сбившийся за 3 года аппарат – рассыпался, и большинство сотрудников оказалось выброшено на улицу. Теперь здесь идут серьезные разговоры о создании новой газеты, в создании которой заинтересован сам «полпред» К[рестинский]. Подозреваю, что носить она будет еще более законопослушный характер. В качестве ближайших сотрудников ее называют Миронова (Пинеса), заместителя Кирдецова на посту заведующего отделом прессы при полпредстве (ведь сам Кирдецов на подобном же посту в Италии, у Юренева) и Б. М. Шенфильда (Россова), милейшего человека, выступающего, к сожалению, на моем амплуа политического репортажа. Не исключена возможность, что и я приму известное участие в новой газете. Впрочем, гораздо вероятнее берлинской комбинации комбинация парижская. После своеобразного «Changez vos places» Париж оказался приемлемее Берлина для всяческих сменовеховских возможностей. Не забывайте, что Эррио интимно связан с группой «Накануне», которая его чествовала банкетом при проезде его в Москву. В своих впечатлениях о Сов[етской] России Эррио уделяет несколько теплых слов по адресу «наканунников», которые могут на Сене кое на что рассчитывать. Лукьянов уже несколько месяцев как работает в Париже над открывающимися там возможностями. Лично я могу в парижской комбинации очень хорошо устроиться, ибо среди моих лучших друзей есть интимные приятели Эррио и де-Монзи. Назову Д. С. Навашина, одного из самых выдающихся людей, с которыми я познакомился в Европе, и Л. Е. Габриловича (Леонида Галича), о котором Вы не могли не слышать по его сотрудничеству в рядах партии Каде[кадетов]. Оба представляют своеобразный тип делового, я бы сказал парижского, сменовеховства, исключающего красивые фразы, но, может быть, еще больше, чем берлинские сменовеховцы, сделавшего новой России. Об их работе и достижениях в Париже я, разумеется, в письме говорить не могу. Достаточно будет упомянуть, что без Навашина беспомощный, как дипломат, Скобелев и шагу ступить не мог. В Генуе тот же Навашин делал доклад сов[етской] делегации о положении в Европе и имел блестящий успех. Лично я до того очарован Парижем и имею там столько милых и влиятельных людей, что при первой возможности готов туда перебраться. Со дня на день жду из Москвы Навашина, который не замедлит меня вызвать в Париж в случае надобности…

Преданный Вам Н. Ухтомский»[278].

В переписке Н. В. Устрялова сохранились также письма от некоего Н. Р., автор которых – бывший белый офицер, интеллигент, усвоивший в Харбине сменовеховскую идеологию и возвратившийся в Россию. Первое письмо отправлено из Читы от 2 июля 1923 г. В нем, в частности, говорится: «Первые впечатления от России самого лучшего свойства. Прежде всего, потому, что, едва переезжаешь границу, сразу же чувствуешь резкую разницу с Харбином, его эмигрантским брюзжанием, отсутствием настоящего дела, временностью всего, бивачностью, вследствие этого; спекулятивностью и, я бы сказал, глупостью. Здесь живая вода, там мертвая. Эта жизнь, лихорадочная и стремительная, воля к созиданию новых ценностей сразу же бросается в глаза и не может не увлечь за собою каждого. В самом воздухе чувствуется, ставшая общей, потребность строить и созидать. Этот процесс созидания так стремителен, что порою не может не принимать уродливых форм. Одна из них – нэпманство, но за ним уже начинает чувствоваться что-то прочное.

Самое интересное в этом процессе то, что он стремится всегда принимать свои самобытные и оригинальные формы. Былого обезьянничества и преклонения перед Западом теперь не встретить. Мне приходилось говорить со многими представителями власти. Они откровенно говорят, «мы учимся управлять». И надо отдать им справедливость, учатся хорошо. Главное их достоинство в том, что, вовлекая в орбиту своей деятельности всех и каждого, они сумели сделаться настоящим народным правительством. Во всяком случае, проклятый эмигрантский вопрос о признании или непризнании здесь непонятен и смешон. С этой точки зрения, здесь все – сменовеховцы, и не по принуждению.

В смысле внешности жизнь приняла вполне нормальные формы и ничем не отличается от любой «буржуазной» страны. Общая масса материально в среднем обставлена лучше даже, чем в Харбине. Не чувствуется лишь в такой степени, как там, разница положений. Здесь почти все середняки».

В другом письме, уже из Ленинграда, 17 августа 1923 г. Н. Р. пишет: «Пробыв некоторое время в Чите и Иркутске, я попал в Петербург, где обосновался, кажется, довольно прочно. В ближайшее время собираюсь ехать в Москву для устройства своих личных дел; пока не вхожу в местную текущую жизнь, стараюсь ознакомиться с ее проявлениями, а также и завязать знакомства с интересными людьми. Последнее – самое трудное. Все живут крайне замкнуто и сухо. Большая часть интеллигентского населения ушла в скорлупу добывания средств на существование; все разговоры вертятся у вопроса, дешевле сейчас жизнь или дороже, чем раньше; отсутствие интересов к чему-нибудь, кроме нудной личной жизни, поразительное. В этом отношении Петербург отстал даже от такой дыры, как Чита, где люди интересуются окружающим миром. Во многом это объясняется тем, что Петербург всегда был средоточием интеллигенции, главным образом, служивой. Наиболее активная часть ее либо эмигрировала, либо переехала в Москву, где продолжает работать в центральных учреждениях. Остался никчемный будирующий элемент, намеренно не желающий принимать участие в жизни или, по крайней мере, сознательно разобраться в том, что происходит. В этом отношении они точный сколок с харбинских «русскоголосцев». Те же типичные эмигранты, если не физические, то нравственные. Замкнутый круг работников науки, насколько я мог вывести заключение из разговоров с лицами, имеющими с ним общение, занят и весьма интенсивно, благо сейчас возможность уже есть, чисто научной работой, а в сфере политической, по-видимому, мало отличается от интеллигенции бюрократической (бывшей). Мне кажется, что в этом именно заложена причина недоверия советской власти к интеллигенции, хотя мягко, но все еще существующих репрессий в виде увольнения видных профессоров. Конечно, еще играет роль и постепенно сходящий на нет, но все еще очень живой пафос героического периода революции, но все же в основе этого явления лежит здравая мысль, что та часть интеллигенции, которая еще не начала сотрудничать вполне идейно и искренне с существующей властью, так навсегда и останется отрезанным ломтем, в силу своей хотя бы инертности. Говорить о деятельной политической контрреволюции теперь, конечно, не приходится. Она невозможна и вследствие внешней обстановки, и даже просто из-за отсутствия энергии у недовольных, неспособных не только к действиям, но даже к словам, а лишь к нашептыванию из потайного угла. Это прекрасно учитывает и власть. Репрессии, имевшие место раньше, теперь совсем прекратились, и выродились в устранение если не вредного, то в эгоистическом смысле слова бесполезного элемента и в страстном желании образовать собственную интеллигенцию. Проводится это двумя путями: заменой (на этот раз без высылки за границу) состава профессоров, может быть менее талантливым и опытным, но своим, который будет руководить новым поколением в нужной форме, и всяческим развитием рабфаков, наполнением высших учебных заведений представителями пролетариата и крестьянства и затруднением доступа в них лицам, ведущим происхождение от привилегированных классов.

Для многих это, конечно, тяжело и неприятно, нередки и случайные жертвы этого явления, но что поделаешь: лес рубят – щепки летят.

Главная же причина этого явления не во вражде власти к существующей интеллигенции, во что бы то ни стало, а в реальной необходимости создать интеллигенцию, на которую она могла бы опираться.

Мне кажется, что в этом есть и большая логика истории: класс, который с такой легкостью, без всякой борьбы выпустил власть из своих рук, – несомненно, дегенеративен и на смену ему должен прийти новый класс людей, у которых, как говорит Алымов, в жилах кровь, а не лампадное масло, имеется воля к жизни и вкус к борьбе.

Представители же старой интеллигенции, не пережившие самих себя, несомненно, найдут способы с ним ассимилироваться и в новой массе будут играть роль закваски – бродильного начала.

Тех, кто по-настоящему примирился с советской властью, она принимает охотно, несмотря даже на неполное согласие с их идеями и взглядами, и творческая работа, в которой необходимость сейчас крайне велика, сейчас вполне возможна»[279].

В третьем письме 2 ноября 1923 г. все тот же Н. Р. продолжал делиться с Н. В. Устряловым своими советскими впечатлениями: «Недавно вернулся из Москвы, и могу поделиться с Вами впечатлениями. Когда Вы попадаете туда из Петербурга, разница резко бросается в глаза. Насколько у нас все вяло, тихо и безжизненно, настолько в Москве жизнь бьет ключом. Недаром ее называют восточным Нью-Йорком. До Нью-Йорка-то, конечно, далеко еще, но все-таки и снаружи и внутри шума много, а также и движения. Это центр во всех отношениях, и политическом, и экономическом, и интеллектуальном. Надо сказать, что город совсем не рассчитан на помещающееся в нем количество учреждений и жителей, и потому все носит характер какого-то временного бивачного расположения. Все живут по комнатам. Квартиры только начинают входить в обиход, и то лишь у крупных нэпманов. Трамваев решительно не хватает. На Театральной площади стоят хвостом, и еле двигаются. Начинают уже поговаривать об устройстве метрополитена. Это, конечно, пока мечты, неосуществимые из-за денег. Перегрузка города вызывает перевод многих учреждений в Петербург. Правда, переезжают еще не крупные.

В Москве я раза два был у Ю. Н. Потехина и часто виделся с А. А. Б-м[Беловым?]. Лежнева видеть мне не пришлось, так как он уехал в Германию (на время). «Россия» прекратилась, но найден капиталист, который должен был субсидировать новый толстый журнал. Предполагалось, что печатание его обойдется дешевле в Германии. Эти вопросы и послужили причиною поездки Лежнева. Возможно, что в связи с германскими событиями это решение отпадет, но пока никаких сведений по этому поводу не имею.

С Ю. Н. [Потехиным] и А. А. [Беловым?] очень много, конечно, говорили о Вас. Оба они выражали большое сожаление, что Вас нет здесь.

И в самом деле, чтобы вполне проникнуться духом современной России, необходимо дышать ее воздухом и, совместно с нею, переживать все этапы ее развития и жизни. Очень трудно сказать, в чем именно, но за границей все представляется как-то немного иначе, чем это есть в действительности. Формы те же и представляются вполне правильно, но освещение их, дух их несколько иной. Касается это, конечно, нюансов, но ведь из нюансов-то действительность и состоит. Правда, не находясь в центре, пекле событий, можно смотреть на них шире, и легче, чем на месте, видеть их общую схему, но чтобы попасть в течение и духовно слиться с ним, надо быть здесь. Все-таки свойство из-за деревьев не видеть леса принадлежит лишь тем, кто, находясь даже и на эмигрантской горе, способен увидеть только выбираемые по личным вкусам и усмотрениям даже не деревья, а отдельные ветки.

Надо сказать, что здесь таких намеренных слепцов много, пожалуй, большинство.

С одной стороны, представители умерших верхов, не способные слиться с новыми ростками жизни и примириться с необходимостью своей моральной смерти; с другой – догматики, запутавшиеся в трех соснах, может быть и антирелигиозной, но все-таки религии. Но среди этих камней преткновения все еще ощупью пробиваются новые ростки жизни. «Камни преткновения» одного толка упорно отрицают их существование, усматривая в них лишь «проедание старых запасов» (должны же они когда-нибудь иссякнуть!) или сплошное безобразие; другой толк упорно их выдает за свое детище.

Ростки же идут своим путем и, теряя, пока понемногу, внешнюю уродливость, начинают приобретать благообразный вид и крепнуть.

Оба сходясь в основных своих взглядах, Ю. Н. [Потехиным] и А. А. [Беловым?], выводы делают, однако, различные. Ю. Н. [Потехин] говорит, что, как это ни грустно, время Вашего приезда не наступило еще по различнейшим причинам, А. А. [Белов?] же только сожалеет о Вашем отсутствии и считает, что Ваше присутствие здесь было бы очень полезно.

В конечном итоге, я думаю, что первый прав практически, а второй теоретически. А. А. [Белов?] читает лекции в высшем учебном заведении по своей специальности. С ним считаются, но доверяют ему мало. Возможна какая-либо командировка его за границу. Он много занят научной и литературной работой. Просит Вам сообщить, что продолжает оставаться на прежней позиции.

Если бросить общий взгляд на наше настоящее положение, то создается впечатление какой-то остановки, неопределенности, распутья, даже временного регресса.

Все прежние пути пришли к логическим тупикам. Нужен новый курс. Он же еще, по-видимому, не выношен, да и внешние события складываются так, что не знаешь, куда ступить. В итоге получается топтание на месте и попытки исправить все полумерами. Они, конечно, не дают результатов, и застой начинает превращаться в регресс, который обухом бьет по обывательской спине. По общим отзывам, жизнь сейчас гораздо труднее, чем прошлой осенью. Все сжимаются и стынут, так как денег ни у кого нет.

При этом все-таки приходится удивляться тому, как власть справляется с положением. При всяком другом правительстве давно бы наступил полный крах. Теперь же, несмотря на кризис, все-таки находятся кое-какие лазейки и отдушины, и, несомненно, будет найден решительный выход, вероятно, по рецепту, предугаданному Вами.

Хоть это и не хочется, но учет обстановки и гибкость должны одержать верх над догматизмом и косностью.

Этот новый шаг даст, вероятно, большой толчок вперед, привлечет новые общественные силы, и позволит наиболее передовой части нашей интеллигенции стать к подобию настоящего дела, оставив компромиссы, в виде лавочек, уроков, чтения лекций и т. п.»[280].

Под впечатлением подобных писем Н. В. Устрялов лето 1925 г. провел в Москве и вернулся в Харбин в середине августа. В дневнике по свежей памяти записывал московские впечатления. Значительное внимание вновь было обращено на идеологию «Смены вех»: «Встречался с Ключниковым несколько раз. Конечно, много говорили о «нашем течении», о сменовеховстве. Увы, оправдались худшие вести и характеристики.

Ключников рассказывал, что и первый, пражский сборник готовился в обстановке достаточно неприглядной. Потехин, которому было поручено «препарировать» для сборника мою статью, состряпал будто бы нечто настолько неудачное, что Ключникову самому пришлось всю эту работу проделывать снова. Чахотина нужно было долго уговаривать, убеждать написать статью. Он упирался, торговался за фразы, написал коряво и жалел, что втравился в это предприятие. Бобрищев-Пушкин, если угодно, милый человек, но неврастеник, человек «с зайчиками в мозгах» и спутник вообще весьма ненадежный. Лукьянов, прежде в письмах ко мне столь восхвалявшийся, теперь аттестовывается как мелкий человек, любитель пожить и выпить, очень скоро после «Смены вех» клюнувший на удочку заграничной большевистской агентуры.

Словом, компания, наводящая на грустные размышления. Скоро и внутри нее пошли нелады, и парижский журнал «Смена вех» велся в атмосфере удручающего безлюдья и угрожающего недостатка твердых идей. Мелкие тактические соображения сразу же стали вытеснять идеологию.

Для меня, впрочем, несомненно, что значительная доля вины за весь этот жалкий провал падает на самого Юрия Вениаминовича[Ключникова]. Будучи, конечно, вполне честным (в элементарном смысле слова) человеком, он, к сожалению, не лишен излишнего честолюбия, вопреки его собственному сознанию, уводящего его подчас дальше, чем следует. Кроме того, по чьему-то чрезвычайно верному замечанию, он был всегда совершенно «не онтологичен». В нем всегда не хватало какой-то духовной почвенности, какого-то фундамента. Формально одаренный, талантливый, он никогда не был особенно «умен» в углубленном смысле этого понятия».

Данное пространное цитирование писем и дневников Н. В. Устрялова важно для сравнения его оценок с оценками позиций «Смены вех» и газеты «Накануне».

При этом заметно перемещение центра в сменовеховском общественно-политическом течении. На причины подобного перемещения обратили внимание авторы и составители сборника документов и материалов «Русский Берлин» Л. Флейшман, Р. Хьюз, О. Раевская-Хьюз во введении к книге: «Существенное отличие «русского Берлина» от, скажем, «русского Парижа», «русской Праги», «русского Харбина» и других литературных страниц межвоенной эмиграции состоит как раз в беспрецедентной интенсивности «диалога» метрополии и эмиграции внутри данного острова русской культуры. «Диалог» этот выразился в различных формах неожиданного симбиоза противостоящих друг другу литературных и общественных сил, в лихорадочной их перегруппировке, калейдоскопической пестроте культурных антреприз, но более всего – в характере деятельности причастных к «берлинскому периоду – литераторов»[281]. Данный диалог метрополии и эмиграции сказывался и на культурных, и на общественно-политических процессах. Эта особая историческая ситуация влияла и на судьбу сменовеховства.

В 1920-е годы диалог был особенно заметным и поэтому казался блюстителям идеологической чистоты в Совдепии и в белоэмиграции чрезвычайно опасным явлением. Так, в журнале «Большевик» за 1924 г. читаем: «Заграничная контрреволюция в настоящее время усиленно ищет себе союзников на легальной советской арене, перетасовывая и подновляя для этой цели свои практические лозунги и теоретические платформы. Социальное назначение вдохновителей «России» в том и заключается, что они играют роль как бы «русских агентов» этой обновляющейся эмиграции»[282]. Такая оценка сменовеховского журнала «Россия», издаваемого под редакцией И. Г. Лежнева в Петрограде, во многом наглядно показывает сложность выпуска данного издания в условиях идеологический диктатуры большевиков в «вольные» 1920-е годы. Российские сменовеховцы были вынуждены отмежевываться от своих эмигрантских идеологических корней, постоянно повторяли, как заклинания, слова о независимости и политической самостоятельности. Наверное, именно это обстоятельство вводит в заблуждение и некоторых современных исследователей. Так, современный историк журналистики О. П. Федорова считает, что авторы журнала «Россия» «не хотели считать себя единомышленниками бывших активных антисоветчиков и эмигрантов, хотя их идейные позиции были близки заграничным идеологам сменовеховства»[283]. Однако уже приведенные и многие другие документы говорят именно о том, что редакция «России» считала себя единомышленниками с эмигрантскими сменовеховцами. И. Г. Лежнев в письме Е. Д. Зозуле из Петрограда 13 февраля 1922 г. сообщал о начале выхода журнала: «Выход в свет журнала «по независящим причинам» несколько затянулся, но теперь уже почти все рукописи собраны (получены даже статьи из Парижа от «Смена вех»)… Все написали лучшее, что могли. Получилось, кажется, очень интересно»[284].