Сделав еще два выстрела, Добрый оторвался от прицела и сказал, — Готово, Командир! Поехали посмотрим!

Минут через десять мы подъезжали к месту, где предполагалось падение последнего степняка, и туда же подъезжали гусары на взмыленных лошадях.

Спешившись и передав коней Архипу, Добрый с Гномом, с пистолетами наизготовку, начали поиск тела, а я остался в седле, пытаясь высмотреть цель сверху.

Гусары остановились метрах в двадцати от нас и один из них, помоложе, заговорил, — Благодарю за помощь! Корнет Стоянович, помощник штаб-офицера Бахмутского гусарского полка, к вашим услугам!

— Не стоит благодарностей, господин корнет, одно дело делаем! Новый командир 15-ой роты Бахмутского гусарского полка поручик фон Штоффельн! — представился я и, махнув рукой в сторону Доброго с Гномом, сказал — Здесь еще могут быть раненные бандиты, господин корнет! Мои люди ищут их, присоединяйтесь, давайте закончим дело.

Учитывая, что жить, в дальнейшем, нам предстояло на подножном корму, к сбору трофеев я подошел самым тщательным образом. Архип отправился собирать по полю трофеи и лошадей первой группы степняков, мирно пасущихся около своих бывших хозяев, учитывая, что первую группу Добрый отработал достаточно кучно, через час, на импровизированную стоянку, Архип привел десять лошадей, груженых трофеями.

Со второй группой было сложнее, лошади убиты, да и разброс был намного большим. Нашли шестерых бандитов, из них двое еще живых, но оба не жильцы, учитывая, что переводчика у нас не было, нанесли им удары милосердия, собрали трофеи, седла, сбрую и закончили на этом.

Учитывая, что солнце клонилось к закату, я предложил корнету проследовать с нами, обратно в Луганское, а завтра повторно выехать в Серебрянку. Гусары согласились и наш отряд, разросшийся до шести человек и восемнадцати лошадей, размеренно пошагал по дороге в наш новый дом.

По дороге корнет попытался узнать, как мы так быстро и тихо перебили всех бандитов. Это был опасный момент, но подумав о том, что 95 % боя корнет не видел, а «джентльменам верят на слово», я расслабился и рассказал ему подкорректированную версию победы над бандитами.

В этой версии, мы с Гномом, имея при себе по две пары пистолетов, заманили первую группу в засаду, состоящую из Доброго и Архипа с ружьями (итого в сумме десять стволов), притворились, что сдаемся, подпустили бандитов поближе и всех положили, на эту версию сработало, что Архип привел десять лошадей. По второй группе стреляли из ружей, случайно попали по шести лошадям, остальные бандиты сбежали, а выстрелов было не слышно, потому что звук ветром снесло.

Возможную попытку корнета посмотреть на необычное ружье, висящее за спиной Доброго, я пресек, отправив Доброго в головной дозор.

Конечно, я рассчитывал на то, что поставить под сомнение мою версию событий, было бы, со стороны корнета оскорблением, но мне кажется, корнет, совершенно искренне, изумлялся нашей храбрости, меткости, ну и конечно удачливости.

Я, в свою очередь, больше расспрашивал корнета об общей обстановке в Диком поле и Новороссии, а также о состоянии, вверенной мне, роты, он ведь при штаб-офицере, должен знать.

Так, под неспешный разговор мы прибыли на место.

Село Луганское оказалось, как и прошлый раз, копией Серебрянки.

Со слов корнета, в 15-ой роте состояло всего 19 гусар — 18 рядовых и один вахмистр, в 16-ой роте дела обстояли немногим лучше, в ней было 32 гусара — 2 офицера, 8 унтер-офицеров и 22 рядовых. Селились роты по разные стороны от церкви вдоль реки, 16-я рота — на запад, 15-я — на восток.

На въезде в село, так же стоял пост, но сейчас было проще, с нами был корнет, его естественно здесь знали, поэтому часовые, отдав воинское приветствие, молча нас пропустили.

Ротмистр Вранич семьей обзавестись не успел, и его дом, первый от церкви на стороне 15-ой роты, стоял заколоченный, поэтому корнет проводил нас до дома вахмистра Милошевича, старшего по званию в моей роте, и вызвал его на улицу.

Выйдя на улицу и увидев корнета, который для всех уехал утром, Милошевич подтянулся и спросил по-сербски, — Шта се догодило[15] ваша племенитост?

— Все в порядке Деян! Это твой новый командир роты поручик барон фон Штоффельн, встречай! Господин поручик, это ваш вахмистр Деян Милошевич, он все организует. А я переночую у командира 16-ой роты ротмистра Войновича и утром убуду в Серебрянку. По прибытии в полк, немедленно доложу господину полковнику о делах сегодняшних, и о вашей храбрости. Я ваш должник, господин поручик! Желаю здравствовать! — ответил корнет и ускакал в сторону церкви.

Судя по их разговору, отношения в полку дружеские — без панибратства, но и без тупой «уставщины»[16], что в общем объяснимо, полк иррегулярный, проверками и муштрой не замордованный, живут они здесь в своем замкнутом мирке, наверняка половина друг другу родственниками приходятся.

Вахмистр Милошевич поначалу засуетился, переполошил все свое большое семейство — ситуация была насквозь нестандартной — во-первых, на ночь глядя, приехал новый командир роты, дворянин, его надо разместить, и не абы как, вдруг оскорбится, а с ним еще служить, ну и во-вторых — я, наверное, первый не серб, прибывший в полк.

Видя этот переполох в курятнике, я мягко успокоил вахмистра, что не нужно прилагать сверхусилий — погода отличная, дождя не предвидится, поэтому Добрый, Гном и Архип переночуют на ротном пастбище, расположенном в низине у реки, за окраиной села, куда необходимо пристроить наш небольшой табун, и постерегут его заодно.

Честно говоря, я сам с удовольствием поспал бы у костра, под невообразимо красивым, чернильно-черным, звездным небом. Температура комфортная, гнуса еще нет, трава молодая. Красота!

Но нельзя! Не поймут!

Дом у вахмистра был просторный, и мне освободили отдельную комнату. Перед тем, как уснуть, по привычке, проанализировал прошедший день. Фортуна нам явно благоволила последние дни, постоянно подкидывая различные плюшки, но может и повернутся другим местом, поэтому расслабляться нельзя. Можно, конечно, возразить, что нападение двадцати степняков было смертельно опасным. На обычных людей — да, но на Доброго со снайперской винтовкой — смешно.

Поэтому, выполняй главное правило хорошего солдата — на бога надейся, но порох держи сухим! — и все будет в порядке, или нет.

Глава 8

Дом, милый дом

Выспался я, как обычно в этом мире, превосходно. Энергия переполняла меня и требовала выхода. После завтрака, поставил Милошевичу задачу — к полудню собрать всех незадействованных на дежурстве гусар 15-ой роты перед моим, теперь уже, домом, в полной выкладке, с лошадьми.

Познакомлюсь и сразу проведу строевой смотр, чтобы оценить степень боеготовности роты, хотя называть девятнадцать гусар — ротой, это перебор.

Мой скакун уже стоял оседланный у ворот дома, поэтому я, взяв у хозяйки сверток со свежим хлебом для парней, поехал на пастбище.

Добрый, Гном и Архип сидели у костра и пили свежезаваренный травяной чай. Позавтракав, Добрый и Гном оседлали лошадей и мы вместе поехали осматривать дом.

Дом был посолиднее, чем у Милошевича, но, в целом, ничего особенного, можно сказать — типовая застройка. Основное отличие заключалось в буйстве растительности вокруг дома. Давно заметил, что на «заброшках» все растет намного быстрее, чем обычно, словно природа, узнав об уходе человека, скорее хотела отвоевать землю себе.

В целом, неплохо — комнат в доме было штук восемь, в том числе, приличных размеров гостиная, но планировка дома оказалась непривычной, так сказать, «нерусской», что объяснимо, во дворе имелись хозяйственные постройки и колодец, а вокруг дома приличный участок земли — крепкое хозяйство.

После осмотра, оставив Доброго и Гнома чертить схему дома, поехал знакомиться с командиром 16-ой роты ротмистром Войновичем, благо ехать было недалеко, только пересечь площадь. Дом Войновича был близнецом моего, только ухоженный.

Ротмистр Мирослав Войнович оказался небольшого роста, чернявым, с пышными усами и бакенбардами, примерно моим ровесником.

После официальных приветствий и представления меня своей большой, состоящей из жены и пяти детей, семье, мы с ротмистром уединились в его кабинете и отлично пообщались за чашкой чая.

Мирослав оказался из старинного сербского дворянского рода. Род Войновичей, по его словам, происходил от Воина, внука сербского короля Стефана Дечанского, жившего в 14 веке. В 17 веке, спасаясь от османского террора, семья переехала из Герцеговины в Герцег-Нови, который был в 1692 году захвачен Венецианской республикой. Венецианская республика признала их дворянский статус и герб. Часть семьи осталась на службе Венецианской республики, часть эмигрировала Австрию, Венгрию и Россию. Семья Мирослава перешла из Австро-Венгрии в российское подданство пятнадцать лет назад, вместе с полком Райко Прерадовича, отца нынешнего командира полка, который, чтобы подчеркнуть дворянское достоинство, добавил к своей фамилии, на французский манер, частицу «де». Так появился новый вариант фамилии — Депрерадович.

Я рассказал ему свою биографию, да порасспросил его о хозяйственной деятельности. Оказалось, что офицеры, для обработки ранговой дачи, так называли, выделенный офицеру, участок земли, размер которого зависел от его ранга, нанимали вольных людей, приходящих сюда в поисках лучшей жизни из близлежащих областей. Рядовые гусары обрабатывали свои участки сами. Кроме того, разводили лошадей и другую домашнюю скотину.

Командиру полка полагалось 500 десятин[17] земли, штаб-офицеру — 200, командиру роты — 100, прочим офицерам по 50 десятин. Данные цифры мне, конечно, ни о чем не говорили — много это, или мало, без понятия. На местности разберемся.

Вольнонаемные образовывали хутора, заводили семьи, обзаводились хозяйством — так осваивалось Дикое поле, например, у Мирослава было больше 50 наемных работников, которые со 100 десятин могли принести до 300–400 рублей годового дохода.

Хорошей новостью оказалось, что у ротмистра Вранича, земля ему пухом, тоже были наемные работники, человек тридцать, жившие на хуторе километрах в трех от Луганского. Значит земля обрабатывается и жить будет на что. Однако, кроме этих работников, обрабатывающих землю, больше Вранич, в отличии от того же Войновича, никаким хозяйством не занимался, а больше любил воинское дело, лично выезжая на патрулирования, в одном из которых и погиб. У Войновича же, была водяная мельница, имелось 40 лошадей, 50 голов крупного рогатого скота, свиньи и куры.

Кроме этого, ротмистр просветил меня, что мундир можно пошить в Бахмуте или Изюме рублей за 10–15, там же есть оружейная лавка.

Попрощавшись с Мирославом и его супругой Марией, которая пригласила меня завтра на обед к ним, я поехал домой.

На площадке у дома, вставши в небольшой кружок меня дожидались мои гусары. Завидев меня, Милошевич встрепенулся и дал им команду построиться в одну шеренгу. По их движениям сразу видно, что гусары больше поселенцы, чем бойцы. Построились они, как сказал бы мой старшина в училище, как бык пос…ал. Спешившись, я передал поводья вахмистру и поздоровался, — Здравствуйте а…(чуть не ляпнул товарищи) гусары!

— Здравия желаем Вашбродь! — гаркнули бойцы.

Форма Бахмутского гусарского полка была практически полностью синего цвета, с включением пары желтых элементов — воротника и обшлагов доломана и окантовки чепрака[18] и сумки для боеприпасов, надо узнать, как они ее называют. Вооружены гусары были парой пистолетов и саблей.

Я понимал, что яркие мундиры, причем своей расцветки для каждого полка, обусловлены тактикой ведения боевых действий данной эпохи, чтобы командующему по цвету мундиров было понятно какой действует полк, но нам для выполнения, фактически, функций пограничных войск этого не требовалось. Однако, шить себе синий мундир, конечно, придется, нельзя сразу наглеть. Будет, как парадная форма, а для войны будет камуфляж. Поэтому, в первую очередь, нужно придумать упрощённый вариант «мультикама» и переодеть бойцов в полевую форму.

Проведённый мной строевой смотр показал, что форму, лошадей и оружие, большинство гусар, держали в ухоженном состоянии. Это радует, как говориться — «кости есть, мясо нарастет» — а настоящих бойцов из них сделает Добрый. Никто меня, конечно, не поймет — жизнь здесь течет размеренно, банды степняков рассматриваются как досадное недоразумение, с которым приходится мириться, но я то знал, что уже зимой этот привычный мирок рухнет под ударом пятитысячного отряда нуреддина[19], из состава орды хана Крым-Гирея.

После строевого смотра, я представил новых унтер-офицеров роты — вахмистра Емельянова Прохора Петровича и капрала Чернова Николая Федоровича и распустил личный состав, было уже время обеда.

После обеда, нарезал Милошевичу и Архипу задач по приведению дома в порядок и, в сопровождении Доброго и Гнома, поехал на хутор.

Пока обедали, Гном разобрался, что десятина это примерно гектар. Значит мои сто гектар — это кусок земли километр на километр, не много, но на первое время хватит.

По дороге обсудили первые впечатления от нашего нового, в широком смысле этого слова, дома, и сошлись на мнении, что мы, всего за неделю, смогли неплохо устроиться. Легализовались не самыми последними людьми в этом мире, дело есть, крыша над головой тоже, средства к существованию имеются. Времени до начала войны, конечно, маловато, а дел надо сделать много, но это, можно сказать, обычная ситуация для России — она всегда немного не успевает с подготовкой к войнам, то перевооружение не закончит, то укрепления не достроит, а потом раскочегаривается и, почти всегда, отвешивает врагам «кровавых люлей».

Хутор состоял из восьми дворов. Собрав всех жителей хутора на сход, объявил, что я являюсь теперь хозяином этой земли, они могут не беспокоиться и продолжать работать, как работали, условия сохраняются прежние (еще бы мне их узнать), и после распустил народ по домам, оставив только старосту, по имени Савватей, который принес договор с Враничем, где были прописаны условия на которых они работали, ренту за прошлый год, и рассказал мне, в общих чертах структуру хозяйства.

Имеющимися силами, хуторяне обрабатывали только 70 десятин земли, то есть треть земли простаивала, Засевали 20 десятин пшеницы, по 15 ржи и овса и 10 десятин ячменя, и 10 десятин отводили под огороды. Договором предусматривалась годовая рента с хутора — 200 рублей серебром, обеспечение продуктами для стола (много ли одному надо) и содержание табуна ротмистра в 15 голов лошадей. После его смерти все лошади содержались на хуторе.

Учитывая, что я не собирался серьезно заниматься земледелием и скотоводством, а также то, что через полгода здесь начнется война, которая изменит многое в этом мире, такие условия меня полностью устраивали. Забрав у старосты двести рублей, ставшие очень приятной неожиданностью, я сказал старосте поставлять для стола продукты на четырех человек, а также забрать в табун всех лошадей (16 штук), которых мы привели, а вместо них привести четырех лучших из бывшего табуна Вранича и подобрать мне, из хуторских девок, кухарку и горничную в дом, за плату.

Решив вопросы на хуторе, я, вначале, подумал осмотреть шанец, но поняв, что засветло не управимся, решил ехать домой.

К нашему приезду дом практически привели в порядок, лишнюю растительность убрали, в доме прибрали. После смерти ротмистра вся обстановка сохранилась без изменений и нам этого было достаточно, за исключением того, что не хватало кроватей, но Милошевич организовал деревянные не то лавки, не то нары и соломенные тюфяки. Архип организовал во дворе очаг и готовил ужин. Через час подъехали хуторские с лошадьми и продуктами, и забрали трофейных лошадей.

После ужина, сидя за столом в гостиной и попивая травяной чай, начали обсуждение краткосрочных и среднесрочных планов.

Первоочередными задачами были осмотр шанца, контрольные стрельбы и проверка джигитовки гусар, пошив форменных мундиров для нас и камуфляжей для всех.

Главной задачей на перспективу, было повышение боеспособности наших войск, и строительство дополнительных укреплений, но для ее детализации, на данный момент, не хватало фактуры.

Решив не морочить головы себе бессмысленным фантазированием, последовали старинной русской мудрости, что «утро вечера мудренее».

Следующие несколько дней пролетели в делах незаметно.

Шанец прикрывал село с запада, осмотр шанца показал, что об отражении серьезной атаки на этой позиции не следует даже мечтать. Позиция, в целом, была выбрана грамотно, на возвышенности, в виде угла вперед, тыловой границей упирающегося в небольшой лесок, правый фланг был прикрыт рекой, но — артиллерии не было, рва не было, все что было, это вал метр высотой, и несколько стрелковых позиций. Хотя для роты в двадцать гусар и это было прекрасно.

На контрольных стрельбах мы с Добрым показали класс гусарам, которым до нашего уровня было «как до китая ра…ом». Здесь спецподготовка и количество выпущенного свинца решали безальтернативно. Впрочем, как и во всех боевых навыках. Гном, на фоне местных, тоже был неплох.

Наездниками сербы оказались неплохими, не такими, конечно, как степняки, бывшие всегда элитой легкой кавалерии, с саблями гусары управлялись тоже сносно, чего не скажешь о нас.

Объяснение нашей немощи в джигитовке было простым, Добрый и Гном только с гражданки, просто научились стрелять сами, я же служил в драгунах — а это не совсем чистая кавалерия, это если выразиться языком 21 века — «мотопехота». Драгуны могли действовать и как кавалерия и как пехота, в этом случае лошадь служила лишь средством доставки до поля боя. Кроме того, по легенде, имел тяжелые ранения, уж со шрамами у меня проблем не было.

Оценив боеготовность роты и определившись с задачами, мы были готовы к поездке в Бахмут.

Интерлюдия

«А он мятежный просит бури…»

В то время, как наши герои обустраивались в своем новом доме, недалеко от тех мест начинались судьбоносные события.

Для вдумчивого наблюдателя обстановка на Правобережной (польской) украине в начале 1768 года века напомнила бы зловещее, почерневшее небо перед страшной грозой.

В 1764 году на этих землях польские паны объявили униатскую церковь единственно законной, а всех непокорных — еретиками, подлежащими суровому суду.

Варшавский сейм 1766 года вынес постановление, по которому всех шляхтичей, отстаивающих права некатолического населения, считать врагами государства. Это обострило противостояние католиков и православных до предела.

В сложившейся обстановке православная Россия не могла оставаться в стороне. В итоге в начале 1768 года под давлением командующего русским оккупационным корпусом в Польше и полномочного министра России князя Репнина польский сейм принял закон о правах так называемых «диссидентов» в соответствии с которым права православных и протестантов с католиками уравнивались.

Противники решения сейма в местечке Бар на Подолии в феврале 1768 года провозгласили Барскую «конфедерацию», в которую вошли оппозиционно настроенные магнаты и шляхта — сторонники независимости.

Собрав 10-тысячное войско и призвав на помощь французских советников Барская конфедерация провозгласила «крестовый поход» против православных.

Кровавым смерчем Конфедераты пронеслись по Киевщине, Подолью и Волыни. Пронеслись — сея смерть среди православных, и глумясь над их святынями.

Ответом на действия конфедератов стало народное восстание, вошедшее в историю как «Колиивщина».

Его идейным вдохновителем стал игумен Мотронинского монастыря, что близ Чигирина, Мелхиседек Значко-Яворский. А предводителем — бывший запорожец Максим Железняк (Зализняк).

В мае отряд гайдамаков численностью около 400 человек под предводительством Максима Железняка выступил из урочища Холодный Яр в поход по Правобережью. Он двинулся на юг, громя помещичьи имения и поголовно уничтожая поляков и евреев.

Гроза разразилась…

Силы повстанцев непрерывно росли и Железняк словно разрушительный торнадо шёл по украине, мстя за вековые притеснения.

За несколько недель восстание охватило южную Киевщину, Брацлавщину, Уманщину. Перекинулось на Подолье, Волынь и докатилось до Галиции.

При этом обе противоборствующие стороны словно забыли слово «милосердие» и уничтожали друг друга и мирное население с великим ожесточением. Кровь взывала к новой крови, жестокость порождала ответную жестокость.

В июне восставшие осадили Умань, самый богатый город края, а также важный торговый пункт, откуда велась оживленная торговля с Молдавией и Турцией.

С началом осады на сторону восставших перешел польский сотник, командир казачьей милиции Умани Иван Гонта. После этого участь Умани была предрешена и после короткого штурма она была взята.

Началась страшная резня, вошедшая в историю как «Уманская резня». Шляхту и всех, кого подозревали в сочувствии к ней, убивали.

Сколько при этом погибло католиков, униатов и евреев, точно неизвестно.

После Умани народные мстители освободили Медведевку, Жаботин, Смелу, Черкассы, Корсунь, Канев, Богуслав, Лысянку, Каменный Брод, Фастов, Боярку и много сёл на Чигиринщине, Смелянщине, Уманщине.

Польское правительство, деморализованное внутренним раздором, было не в состоянии подавить такое мощное народное движение, поэтому польский король Станислав Понятовский был вынужден обратиться за помощью к Императрице Екатерине Великой.

Екатерина понимая, что в основе «Колиивщины» лежат не только национально-освободительные стремления и религиозные противостояния, но и антифеодальная борьба, и не желая попадания на российскую почву даже искры гайдамацкого движения, договорилась с польским королём о совместной борьбе против них, и приказала генерал-майору М. Кречетникову подавить восстание.

В подмогу ему были отправлены дополнительные силы — несколько пехотных, гусарских и драгунских полков, а так же отряды донских и запорожских казаков.

На тот момент генерал держал в осаде Бердичев, в котором оборонялись польские конфедераты. Понимая, что открытое сражение с гайдамаками будет стоить очень дорого, Кречетников решил действовать хитростью.

Отряд донских казаков под командованием полковника Гурьева привез повстанцам предложение генерала Кречетникова о совместной борьбе с конфедератами, усыпил их бдительность и ночью напал на основную группу восставших. Железняк и Гонта были схвачены.

Железняка как русского подданного «русские варвары» сослали навечно в Сибирь, а Гонту «просвещенные поляки» приговорили к пыткам и казни, которая длилась несколько дней.

Восстание гайдамаков было жестоко подавлено, но оно имело весьма неожиданные геополитические последствия.

Глава 9

Бахмут

В Бахмут мы отправились рано утром, тем же составом, что приехали в Луганское. Архип взял на хуторе телегу и загрузил ее трофеями со степняков, которые мы определили на продажу. Трофеями в том бою стали десять лошадей, шестнадцать седел, две пары пистолетов, десяток сабель, шесть чеканов[20], двенадцать луков с колчанами и куча разного барахла — ножи, халаты, сапоги, пояса и т. д., а также пригоршня непонятных серебряных монет двух номиналов.

На продажу пошли луки, нам они без надобности, а также остальное барахло. Оружие, лошадей и сбрую я решил пока придержать — во-первых, с деньгами проблем, пока, нет, а во-вторых, была у меня мысль попробовать набрать людей в роту.

Главной проблемой полка был лютый некомплект личного состава. Самая укомплектованная 1-я рота в Серебрянке имела 50 гусар, но там и штаб полка и природа получше, с лесом проблем нет, как у нас, и от ногаев подальше. И происходил он напрямую из принципов комплектования полка. В первую очередь пополнение искали точечно среди сербов, что уже, очень сильно, сокращало круг потенциальных рекрутов, ну и второй проблемой было требование иметь двух лошадей. Под седло и для работы на земле, потому, что лошадь — лошади рознь, а купить строевую лошадь на 12 рублей, сумму выделяемую в год рядовому гусару на закупку снаряжения, было невозможно.