Еще молодая, очень красивая, хотя и с короткой стрижкой, Захаркина чуть откинулась назад, на спинку стула.
– В общем-то, я ее уже двинула в массы, как раньше говорилось, – сообщила она буднично. – Половцева с охотой за это взялась. Думаю, что и слушать ее будут охотно – и не только девчонки. Но стоит все-таки подождать, такие вещи можно подсказать сверху, но никогда не стоит навязывать.
Воженкин кивнул. Отодвинул по столу, потом убрал в карман блокнот, кивнул снова, поднимаясь:
– Таким образом, повестка на сегодня у нас исчерпана. Товарищи…
Поднявшиеся витязи молча вскинули вверх правые руки. Пламя в чаше, дотоле ровно горевшее, словно бы ожило, выросло, взметнулось вслед за ними, почти соприкоснувшимися кончиками пальцев над столом.
– Именем Огня, – сказал Воженкин. – Помни.
– Во имя Огня, – был тихий четырехголосый ответ.
И даже скептическое обычно лицо Сипягина было спокойным и сосредоточенным. Тем не менее он, перед тем как выйти, пробормотал самому себе:
– Да… это будет очень странный мир… – но тут же добавил еще тише: – А может быть, странным был тот, который ушел?
Он тряхнул головой, заложил большие пальцы за ремни револьверных перевязей и шагнул в коридор.
Ленка Половцева – с мужем (так они отрекомендовались) Денисом и совсем мелким, года не было, сыном Сашкой появилась в поселке не так уж давно, но быстро «выдвинулась» на сложнейшей, изматывающей работе – с детьми и подростками. В Круг ее пока не брали, да она вроде бы и не очень стремилась. Лет Ленке было не больше двадцати, хотя выглядела она постарше – но все равно, Сашке она нравилась, если честно. Веселая, решительная, быстрая… Иногда он думал, что, не будь у нее мужа, он, Сашка, запросто женился бы на ней сам – а что? Не такая уж большая разница в годах-то… Поэтому недовольство в голосе у него, когда он ответил «ну что?» на ее оклик, было скорей наигранным. Застегнув куртку наглухо, он надвинул капюшон, натянул перчатки и стал ждать, пока спешащая Ленка доберется до него через сугроб.
Получалось это у нее ловко. Теплая легкая бекеша (не куртка, а именно бекеша недавней местной выделки) Ленки была строго перечеркнута ремнями – плечевым, с офицерской сумкой, и поясным, на нем висела рыжая кобура со старым «парабеллумом», настоящим фашистским, со свастикой на рукоятке. На правом рукаве ярко цвел черно-желто-белый шеврон, ниже – новенькая эмблема Хадарнави, поражающего Ангро Манью, далеко не у всех дружинников такие имелись пока. Ушанка – «уши» шапки были связаны на затылке, чтобы прикрыть уши настоящие, хозяйские, – сидела на голове, как влитая. Ватные штаны почти не портили фигуру и были аккуратно забраны в черные легкие чесанки, подшитые кожей. Кожаные перчатки на меху болтались на подшитых к рукавам резинках. Если бы Сашка не знал совершенно точно, что Ленка почти каждый день бывает «в поле», то решил бы, что она не вылезает из кабинета, честное слово.
– Оп. – Она сделала последний прыжок и, отряхнув от снега коленку, встала перед Шевчуком. – Добралась… Мне мальчишки сказали, что ты у Сергейчука, я туда – а тебя там уже нет… Саш, ты мороженое любишь?
– Люблю… – ошарашенно ответил Сашка. И даже посмотрел на руки Ленки – словно ожидал в них увидеть по «Бодрой корове». Конечно, там ничего не было, и Шевчук немного разозлился: – А что? У тебя аппарат завелся?
– Нет, – призналась Половцева. – Просто принцип такой… психологический. Если хочешь начать серьезный разговор, ошарашь собеседника каким-нибудь неожиданным вопросом.
– Половцева, – Сашка уже начал злиться сильно, – ты что, нафталином на складе обнюхалась?
– Не сердись. – Ленка положила руку на плечо кадета. – Разговор-то правда серьезный. И учти – у меня санкции Круга.
Сашка забеспокоился. Буркнул хмуро, тряхнув плечом:
– Говори давай… Что случилось?
– Ты, Саш, хорошо умеешь младшими командовать, – серьезно начала Ленка. – Я много раз замечала. И по делу, и не ручки на груди сложа, и без лишнего гавка.
– Я?! – Сашка вытаращился. – Лен… ты правда что-то не то говоришь. Я их терпеть не могу… – Он осекся, задумался, поправился: – Ну не то что терпеть не могу, мне все равно просто. Приказывают – работаю с ними. Приказывают – вон у свиней транспортер чиню. Или в патруль еду… Да и сколько раз это было?!
– Почти двадцать раз, – заметила Половцева.
Сашка подумал и согласился:
– Ну да. Было.
– И они сами о тебе очень хорошо говорят. В поселке родители тебя очень уважают – именно из-за этого.
Сашка потер лоб сгибом пальца. Приоткрыл рот. Пожал плечами. Ничего не сказал – что тут говорить? Открытие, вот и все. А Ленка продолжала:
– Ну вот дальше смотри. Вот вы – кадеты. Есть у вас эти младшие…
– «Букашки», – уточнил Сашка.
Ленка поморщилась, но поправлять не стала, заговорила снова:
– А сколько в поселке еще ребят и девчонок? Ну, младше четырнадцати?
– Не знаю…
– Саш, ты витязем собираешься стать? – укоризненно спросила Ленка. Мальчишка кивнул, ощущая себя не выучившим важный урок. – Так вот, их там – ШЕСТЬСОТ СЕМЬДЕСЯТ ТРИ. Как ты думаешь, кем они вырастут?
Сашка опять пожал плечами. Совершенно идиотски. Подумал. Половцева молчала с насмешливой укоризной, и он пожал плечами в третий раз. Разозлился на себя и бросил:
– Да какая мне разница?!
– Ой ты какой! – совсем по-девчоночьи покрутила головой Ленка. – Ты будешь, значит, витязем, весь в белом и героический, а они что – я так понимаю, на полях тебя «обеспечивать» будут и в ведомостях крестиками расписываться? Хлеб им печь по домам хоть разрешишь или на твоей пекарне будут, за проценты?
Сашке стало не по себе. Стыдно и как-то страшновато.
– Не гни, – упрямо возразил он. – У них школа есть, и тюкают их в сто раз меньше нашего…
– И потому они все к вам хотят, – добавила Ленка.
– Да не можем мы всех взять! – взорвался Сашка. – Половцева! Я-то тут вообще при чем?! Каждый месяц устраивают испытания для всех, вон витязи сами отбирают, кого хотят, но что делать, если большинство не подходит?!
– Дубина ты, Шевчук, – сказала Ленка печально и толкнула Сашку в лоб пальцем. Он сердито отмахнулся. – Я что – об этом тебе говорю? Чтобы вы их всех к себе взяли? Тогда кто работать будет? Кормить вас, одевать-обувать?
– Тебя не поймешь. – Сашка пнул сугроб. – То меня в эти… феодалы записала. То спрашиваешь, кто меня будет кормить.
– Не понимаешь, потому что тебе эта зима мозги отморозила, – отрезала Ленка. Похоже, она тоже рассердилась. – Если бы я знала, что ты такой тупой, я бы кого другого выбрала. И что в тебе витязи нашли?!
– Ленка… – угрожающе начал Сашка.
Половцева помахала перед его носом пальцем – так, что даже воздух засвистел:
– Молчи и слушай!
– Йеппическая сссила… – Сашка развел руками. – Как тебя Денис терпит… Я слу-ша-ю. Это ты ничего не говоришь. Вернее, пургу какую-то гонишь. А я-то думал – хорошо бы на тебе жениться…
– Что?! – Ленка нахмурилась и… рассмеялась. – Ой. Ладно. Извини. Слушай всерьез. Понимаешь, все это, – она повела вокруг рукой, – оно кончится когда-нибудь.
Сашка посмотрел вокруг тоже. Улыбнулся – немного недоверчиво. Ленка неожиданно очень ласково и необидно сказала:
– Маленький ты все-таки еще… Кончится. Будет какая-то жизнь. И какая она будет – от нас зависит.
Сашка вспомнил сегодняшнюю лекцию Сипягина. И кивнул. Молча. Ленка продолжала:
– И что получится? Что все вокруг только и умеют стрелять без промаха да работать, чтобы выжить. Кроме витязей. И что тогда вам делать? Отбирать у людей оружие? А с какой стати, они что, не воевали рядом с вами? Заставлять их и дальше работать? А как? У них оружие… да и кем вы тогда будете, а? А ведь многие из них еще и скажут: а все, кончились страшные дела, можно опять… как раньше. Найдутся. Скажешь – нет?
Сашка задумался. Он честно вспоминал всех людей из поселка. Нет. Никого из них он не представлял – «как прежде». Они были смелые. Честные. Хорошие. Странно… вроде он о них не думал – а ведь, оказывается, думал. Именно так и думал. Сам не понимая, не осознавая. Нет среди них таких…
А вдруг – пока нет? Пока можно и нужно держаться друг за друга? А потом… А язва Ленка тихо прочла:
и голос у нее сорвался вдруг. Сашка тоже встревожился – от слов, от того, что за ними вставало. Он взялся за пояс, за кобуру пистолета, словно нужно было драться. Но… как? С кем?
– Ну а делать-то что? – спросил он сердито.
Ленка, все еще не поднимая глаз, примаргивая, оживилась:
– Так вот и я про что! Вот… блин… что-то в глаз… Нужно сделать так, чтобы дети там, в поселке, росли настоящими людьми. Стали лучше своих родителей. Хорошими были, не только когда плохо вокруг, а вообще… хорошими. И по-настоящему хорошими. Не добренькими, не беспомощными…
– Лен, – Сашка хмурился, – ну я ж говорю – не можем мы…
– Да я не про то! Нужна особая организация для детей. Не как ваша, не такая… военная и не с такими требованиями жесткими. И для всех, кто пожелает. И такая организация раньше была! Я про нее все знаю! Нам просто надо ее возродить – создать у нас пионерский отряд!
– Какой пионерский отряд?! – ошалело вытаращился Сашка. – Ты о чем?!
– То есть… а… – Глаза Ленки стали заинтересованными. – А. Поняла. Ты не знаешь, кто такие пионеры?
– Ну… так раньше называли военных инженеров, – вспомнил Сашка лекции по военному делу. И встревожился: – У меня по инженерке не очень. Ты же сама знаешь – я штурмовик в основном…
Теперь уже вытаращилась Половцева – и поманила Сашку за собой:
– Пошли. Пошли-пошли.
И Сашка заспешил за ней, серьезно заинтересованный…
Кабинет-то у Ленки, если честно, был – комнатка три на три, большую часть которой занимали аппаратура и книги. Именно в книги и зарылась Половцева, пока Сашка рассматривал новые рисунки на стенах – плод какого-то детского конкурса. В уме у него зазвучала сама собой песенка про «солнечный круг – небо вокруг…», тематике рисунков она соответствовала как нельзя лучше.
– Нашла, – объявила Ленка, держа в руках толстую коричневую книгу большого формата. – Держи.
Сашка удивленно глянул на Половцеву, взял книгу. Она была довольно увесистой. На обложке еще можно было различить вытертую полностью надпись, остались одни контуры букв, когда-то, видимо, золотых: «СОВЕТЫ ПИОНЕРВОЖАТОМУ».
Сашка пролистнул томик. Внутри книга оказалась неожиданно яркой, цветной, со множеством рисунков, схем и таблиц. Ленка гордо кивнула:
– На. Читай. Прочти хотя бы то, что успеешь до завтра. А завтра после утреннего построения поговорим…
Глава 9
Нет места для успешных
К тебе взывают сестры и жены,
толпа обезумевших матерей,
и дети,
бродя в городах сожженных,
взывают к тебе:
«Скорей, скорей!»
Они обугленные ручонки
тянут к тебе во тьме, в ночи…
Во имя счастливейшего ребенка
латы готовим, острим мечи…
К тому моменту, когда начало «светать», то есть когда небо из непроглядно-черного и вяло шевелящегося стало рыже-коричневым и активно движущимся – отряд прошел почти восемьдесят километров. Майор Локтионов, десяток дружинников и трое кадетов, в том числе – Шевчук, шли всю ночь и определенно успевали. Они даже успели отдохнуть полчаса после того, как вышли на место, хотя на легких нартах с ними были «Утес» и 82-миллиметровый миномет. Правда, личный груз каждого – двухлитровая фляга с водой, пачка пеммикана, спальник. Весь остальной вес составляли боеприпасы и снаряжение.
Банда попалась в ловушку на повороте старой дороги. Ветра не давали тут особо залеживаться снегу, хорошая машина могла пройти по дороге даже сейчас, но около Цыг-бойни в любом случае приходилось сбрасывать скорость почти до нуля, а видимость полностью ограничивали кусты по сторонам, забитые снегом и превращенные почти в стены.
Цыг-бойней это место называли потому, что сразу после того, как сбежала в полном составе вся областная власть, местные жители привезли сюда и, убив, покидали в большой овраг больше восьмисот человек – наркоторговцев с их семьями. Впрочем, по традиции в этих семьях наркотой торговали все, так что подобное разделение было условностью. Миновать его по нынешним погодам не мог ни единый караван, в котором имелась хотя бы одна машина. А в банде их было минимум две. И не меньше полусотни стволов. В двухсоткилометровой округе банда была последней, если не считать еще одну – возглавляемую бывшим крупным правозащитником по кличке Адамыч. Ему не столь давно удалось ускользнуть от витязей буквально в последний момент. Правда, он лишился при бегстве почти всех подельников и сейчас РА не особо занимал.
«Засада на повороте» была классикой огневого мешка, и то, что в банде имелось не меньше тридцати стволов, давало повод Локтионову считать, что у него – подавляющее превосходство. Но он все-таки подстраховался. Из троих кадетов он оставил при себе вестовым Артема, а Денису и Сашке отдал приказ прикрывать с тыла с разных направлений позицию установленного в снежном окопе в полусотне метров от дороги миномета. На всякий случай. Витязи многое делали «на всякий случай», даже не понимая, почему, – если бы их кто-то спросил напрямую, они бы не смогли объяснить. Но это работало. Всегда.
Сашка, конечно, обиделся. Но выполнять приказы для него уже давно стало частью натуры, и он, замаскировав лыжи на общей стоянке, отошел от минометной ячейки туда, где начиналось бесконечное заснеженное поле, а слева шел неглубокий овраг, даже скорей промоина, сейчас почти заровненная снегом. Там он устроился между кустов и стал практически не виден.
Он всматривался, слушал и внюхивался, держа наготове автомат, – небрежно, как держат оружие только те, кто в нем абсолютно уверен. Многие друзья Сашки предпочитали к автоматам большие 70-патронные «барабаны», но Сашка не собирался изменять тройным «бутербродам» обычных 30-зарядок. Горловинами вверх, с прокладками из плотного пенопласта, все, как положено… Потом – шума машин он не слышал, снеговая стена на кустах мешала – коротко хлопнул миномет. И через пару секунд разорвалась мина.
Бой начался…
Бандиты сломались почти мгновенно. Ответный огонь был шумным, но неприцельным, и его почти заглушали разноголосые, полные дикого, утробного, подавляющего ужаса вопли: «Витьки́!» У банды были мощный снегоход, с закрытой кабиной, с установленным в ней «ДШК», и «ГАЗ-66», у которого в кузове стояло по бортам четыре «ручника» «РПК». Но в грузовик попала вторая, предпоследняя из выпущенных мин, а массированный, выверенный огонь, почти в упор открытый по колонне, кого свалил сразу, кого согнал в предательски глубокий снег на противоположную обочину, по которому можно было разве что ползти. Фактически бой на этом кончился. При всей своей показной крутости бандиты смертельно боялись витязей, как всегда и везде боится пустодушный убийца того, за кем – нечто большее, чем собственное «я». Боялись до столбняка. Много раз в разговорах между собой они снова и снова повторяли, убеждая себя, что «витьки» – они как мы, только понтов много», что по-другому не бывает, что никто не живет иначе… и сами почти уверились во всем этом, в том, что РА – просто еще одна людоедствующая банда.
Тем страшнее было внезапное, потрясающее, как удар тока, прозрение. Оно пришло ко всем бандитам сразу, независимо друг от друга, по непонятным им самим причинам. Пришло из снов – пришел судья и палач в одном лице, и ничего ему не противопоставишь и не вымолишь прощенья. Отказавшихся от всего человеческого охватил такой же нечеловеческий, животный страх, затмивший разум полностью. Главарь – самый мощный, самый отважный хищник – около снегохода, из которого стреляли заполошно два пулемета, еще свирепо, истошно орал, размахивая «береттой», пока не заткнулся один пулемет, и стрелявший из него, не выдержав неотвратимого ужаса, вывалился в снег и по-звериному на четвереньках побежал в сторону, но почти сразу завалился в сугроб с развороченным затылком… а пулеметчик второго не сполз в люк, недоуменно скуля и кашляя на сиденье кровью. Тогда зверь метнулся за руль, не глядя на заднее сиденье, где скорчились обе его самки с тремя маленькими детенышами, – и его вышибло наружу ворвавшееся в кабину тяжелое тело. Он успел выстрелить, но мощный удар выбил пистолет в сторону, и в черном перчаточном кулаке, взлетевшем в небо, тускло, снежно сверкнула сталь. Бандит перехватил руку, сопя и рыча, стал ее отталкивать, сам пытаясь достать нож, – но вторая рука навалившегося сверху жуткого призрака врезалась в горло, за ворот бушлата, как стальной захват. Дышать стало нечем, и в разинутый рот бандита падали снежинки и капли пота медленно и неотвратимо убивающего его витязя.
Потом мир исчез для главаря…
Секрет и очарование Успешности в том, что она не делится, подается только целым куском. А еще один – что она сама по себе является и целью, и средством. Поэтому истинно Успешный никогда никому ничего не отдаст и ничем ни для кого не поступится.
Нет, если все вокруг благополучно – Успешный может поделиться сверхприбылями, особенно если речь идет о близких ему физически людях. Если все ОЧЕНЬ благополучно – то можно поделиться и с посторонними, особенно если из этого можно сделать хороший PR. Но стоит внешней обстановке измениться к худшему, и кольцо щедрот Успешного сжимается. В сущности, оно очень гибко и эластично – человек, поставивший целью личный успех, и только личный успех, любой ценой, никогда не бывает обременен моралью или даже пресловутой самоутешительной выдумкой лишенных дружбы людишек – знаменитым «корпоративным духом». У Успешного дает не душа, не сердце, не долг – расчет и рука. А это очень холодные советчики. Рубежи обороны «сдаются» внешней все более и более суровой реальности один за другим – ради сохранения личного, и только личного, уровня Успешности, – и в конечном счете Успешный остается один. Совсем один, даже если у него были те, кого он называл близкими, – так как в мире существует только он и мир существует только для него.
Именно поэтому в рюкзаке у Успешного еще оставалось мясо – замороженная человечина, конечно. Именно поэтому Успешный сумел прожить все эти три года – выжил там, где погибали даже те, кто, подобно ему, питался человечиной.
Они были недостаточно успешны, это же понятно. Цеплялись или за родственные узы, или за спайку в своем жутком коллективе – не понимая, что ничего этого не нужно, что Успешный может быть только один. И никак иначе. На самом деле Успешный – всегда ТОЛЬКО ОДИН. Раньше капиталом были акции и машины, сейчас – мясо и патроны, но ничего не изменилось. Ничего. Мир по-прежнему был стабилен и вращался вокруг Успешного…
Добычи не было давно, уже несколько месяцев. Женщину, которая была женой Успешного и матерью его детей, они убили и съели втроем месяца четыре назад, как раз когда ускользнули – очень удачно, под носом у банды – из загородного дома, который служил им кормовой базой и ловушкой больше двух лет. Потом настал черед младшего, восьмилетнего на тот момент, сына, а неделю назад Успешный, понимая, что может опоздать и подставиться, убил и старшего, десятилетнего. Это его мясо лежало в рюкзаке – завернутое в полиэтиленовый пакет из супермаркета «Пятый Континент».
Вот и сейчас – Успешный опять победил. Довольная усмешка тронула его губы. Схватка закончится, и победители – а что победителями будут витязи, Успешный не сомневался – уйдут. А он станет хозяином нескольких центнеров мяса. И будет жить дальше. А когда-нибудь все это кончится, он вернется в общество – к тем же витязям – и, конечно, быстро займет там прежнее, истинно достойное Успешного место. Ведь люди не меняются. Меняются цвета флагов, риторика, имена – но Мисс Успешность всегда на троне. И он будет уже через несколько лет стоять по правую руку от нее…
Недаром он столько шел к Успешности в своей прежней жизни…
Он был совершенно обычный паренек, и в 90-е годы ХХ века пареньку этому было всего ничего. Родители, военный и учительница, потерявшие работу в «новом мире равных возможностей», калымили где только могли. А паренек учился. В школе у него были только пятерки. Его не любили – не любили не за это, а за какую-то скользкость, расчетливость. А он уже тогда определил всех вокруг себя как «ненужное быдло». И подпитывал свою ненависть к нему. Даже учеба казалась ему чем-то вроде мести – приятно ощущать себя одиночкой, который умней окружающих.
Получив свою честно заработанную медаль, он поступил в технический вуз. И посчитал, что пришла пора взрослеть по-настоящему. Для этого нужны были деньги. Он начал совмещать учебу с работой, за пару лет накопил кое-что и поехал в США на лето, работать официантом.
Америка его поразила. Смывая чужие объедки с тарелок в душной, плохо освещенной кухне, он не замечал ни этих объедков, ни духоты, ни тесноты, ни усталой злости окружающих работяг, ни контингента, который здесь ел, – полунищие, безработные, замотанные и замученные люди, вся жизнь которых была одной сплошной безнадежной попыткой убежать от валящихся со всех сторон проблем. Нет, они были неуспешны и некреативны, это же ясно! Быдло, как и успешность, – понятие интернациональное. Зато в коротенькие промежутки свободного времени он бродил по кварталам успешных, жадно рассматривая офисы, элитные кондоминиумы, вдыхая, впитывая аромат Успешности и Свободы.
Вернувшись, заработанные деньги он потратил на получение второго – уже заочного – образования, продолжая совмещать его с подработками. Брался за все, за что платили. Даже за распространение по мелочи наркоты и съемки в мерзких фильмах (главное, чтобы было закрыто лицо). И не забывал учиться на «отлично», а также поддерживать себя «в форме» – бассейн, фитнес; форма – тоже товар и торговая марка успешности.
Не забывал он и инвестировать зарабатываемые средства. Подошел к вопросу серьезно, прочитав перед инвестированием три десятка книг про фондовую биржу, фундаментальный анализ и все такое прочее – уже сами слова эти казались ему сладкими, как недоеденные в детстве конфеты. Но на себя денег сверх необходимого для имиджа он почти и не тратил. Копил.
Пришел черед уже и институтского выпускного. Паренек получил сначала первый красный диплом, а через некоторое время и второй. При этом опыт работы у него уже был – и не один год. И накопления некоторые были. Нашел уже серьезную работу – хотя и не на самые, прямо скажем, большие деньги. Все это он делал сам. Без дурного совкового блата – просто потому, что умел тихо подсидеть, шепнуть, улыбнуться, подать, принести. Обо всем этом тоже подробно писалось в «учебниках успешности». И преподаватели в университете, и работодатели видели трудолюбивого, настойчивого, дисциплинированного и ответственного молодого человека. А что он о них думал – они просто не знали.
Страна разваливалась на глазах. Гибла промышленность, гибли образование и здравоохранение, вырождались в монстров по торговле детьми или закрывались социальные программы, бушевали валы наркомании, педофилии, бездушия. Но он чувствовал себя в этой обстановке как микроб в питательном бульоне. Вокруг издыхало быдло. До быдла ему не было никакого дела, оно само было виновато в том, что не желало себя спасать. Будь его воля – он бы просто истребил взрослое быдло физически, а детей быдла продал бы по необходимости тем, кому они нужны для бизнеса.
Что людям может быть стыдно, совестно, противно, неинтересно делать то, что делал он, что у людей могут быть совсем иные интересы и что эти интересы, в сущности, куда важней для будущего общества, страны – да государства в конце концов, – чем его коротконогая успешность, просто не бралось им в расчет. Не входило в информационное поле…
Весной 2009 года он пошел ва-банк и совершил первую на самом деле большую финансовую операцию: на все скопленные деньги купил акции Сбербанка, посчитав, что кризис – явление временное, а цена в 15 рублей для самого быстро растущего банка Европы – смешные деньги, благо до кризиса они стоили почти 100. Скопил он за несколько лет немало. А еще некоторое время спустя этот бывший мальчик продал оные акции по 80 рублей, увеличив свой капитал в несколько раз. И совершенно спокойно купил себе на эти деньги трехкомнатную квартиру в строящемся доме и новую машину.
Поделиться книгой: