В военное же время, но немного позже, это интересное явление глубоко изучали медики, и я лично имел в составе своего экипажа выдающегося физиолога. После того как мы находились под водой в течение четырнадцати часов, он выставил на стол маленькие стеклянные блюдца с розовым желе. А через полчаса запечатал их вместе с содержимым и, естественно, вместе со всеми микробами, которые туда набились. Вернувшись на берег, ученый сосчитал микробов (весь процесс, разумеется, происходил гораздо более научно, чем я это описываю). А вскоре меня проинформировали, что микробов в блюдечках оказалось значительно меньше, чем в гостиной дачного дома при открытых в сад дверях. Мы сделали вывод, что микробам не пришелся по нраву газ, испускаемый при зарядке аккумуляторных батарей.

Вообще говоря, подводники отличались отменным здоровьем и болели чрезвычайно редко. Те же болезни, что случались, обычно приходили вместе с хозяином с берега. Иногда моряки страдали расстройством желудка, бывали неприятности от любви, но в этом случае проблему успешно решали сульфамидные препараты; ну и разумеется, существовал туберкулез. Массовой флюорографии тогда еще не проводили, и в условиях скученного проживания он вполне мог распространиться. Два или три младших офицера с нашей подлодки впоследствии умерли именно от туберкулеза. Как позднее показал рубец на рентгеновском снимке, я и сам подхватил его, но как-то умудрился выздороветь без лечения. Сейчас, конечно, вряд ли возможно подобное.

В это время аккумуляторные батареи на «Силайон» доживали свои последние деньки, поэтому издавали ужасный запах. Один из вентиляционных выходов находился возле моей койки, и я нередко просыпался ночью оттого, что моя носоглотка горит огнем. Думаю, это и стало причиной моей единственной за все время подводной службы болезни.

Это случилось в январе 1940 года, во время третьего боевого похода подлодки. Вскоре после выхода в море я почувствовал себя отвратительно. Мне с трудом удавалось забраться в рубку, а если это и получалось, то устоять там на ногах я не мог. Проконсультироваться мне было не с кем, а поскольку я был единственным человеком, обученным атаковать, то либо мне предстояло выдержать, либо лодке пришлось бы вернуться в базу. Меня не покидала уверенность, что моя выучка позволит мне командовать действиями даже в полумертвом состоянии – а именно таковым я себя и ощущал – и заставит вытерпеть все испытания. В те дни рацион наш был чрезвычайно незатейлив: тушенка и морские крекеры, называемые еще собачьими, – очень уж они напоминали их внешне.

На подводной лодке нет солнечного света, а при тусклом искусственном освещении все лица имели один и тот же неопределенный оттенок. Тогда я не знал симптомов желтухи, которые, несомненно, были налицо, да если бы и знал, то делать мне все равно было нечего. Достаточно странно то, что с течением времени я стал чувствовать себя лучше, несмотря на полное отсутствие специального питания.

В начале боевого похода помимо крекеров у нас был хлеб, которого хватило дней на десять. В нашей сырости он очень быстро утратил и свежесть, и вкусовые качества, поэтому перед едой его приходилось засовывать в духовку, чтобы хоть немного оживить; это позволило продлить его жизнь еще на пару дней. Потом уже приходилось срезать заплесневелую корку, поливать хлеб концентрированным молоком и греть в духовке. Но наступило время, когда не помогали уже никакие ухищрения. Единственное, что оставалось, так это отрезать совсем испортившиеся части и съесть то, что еще было хоть сколько-нибудь съедобным. На самом деле заплесневелый хлеб не так уж и плох, особенно если употреблять его понемногу. Поэтому меня всегда удивляет, что мой спаниель, готовый в принципе есть что угодно, голоден он или сыт, всегда отказывается от заплесневелого хлеба. Возможно, хлеб этот не подходит собакам, но подводникам очень даже годится. Потом на субмаринах появился специально упакованный хлеб, сохраняющий свои качества гораздо дольше, а еще позднее специально обученные коки начали сами печь хлеб на камбузе.

Мы также брали с собой в море много мясных полуфабрикатов. На маленьких лодках холодильник отсутствовал из-за недостатка места, поэтому срок хранения продуктов позволяла продлить предварительная обработка. Некоторые верили, что если мясо начинало портиться, то хорошо было сбрызнуть его «милтоном». Лично я ничего не имел против этого дважды, трижды или даже большее число раз приготовленного мяса. До некоторых пор у нас не было обученных коков: предполагалось, что любой моряк умеет готовить, но я испытал явное облегчение, когда от сырого мяса мы перешли к мясным консервам – тушенке. Позже появилась замечательная консервированная пища, и подводники могли уже позволить себе вкусные супы из банки. Предпринимались попытки научить нас готовить суп с сельдереем, но в то время единственной реальностью оставался лишь суп из бычьих хвостов. Субстанция под названием «Блюдо из мяса и овощей», которое, возможно, рассматривалось некоторыми, включая и авторов, как жаркое, пришлось по вкусу в виде супа.

Во всяком случае, на диете, описанной выше, я постепенно стал чувствовать себя лучше и в конце похода, сходя на берег на восточном побережье Англии во время снежной бури, не ощущал особого дискомфорта даже после суточного дежурства на ходовом мостике в метель. Когда мы наконец пришли в Гарвич, там замерзло даже море.

Мои познания в медицине не отличаются изобретательностью, и я всегда считал бутылку виски и упаковку аспирина лучшим лекарством от всех болезней. И в данном случае я ощущал, что мне не хватает именно виски, чтобы полностью избавиться от хвори. Во время похода мы не пили принципиально, исключением была стопка рома в те дни, когда командир полагал, что какие-либо эксцессы невозможны; обычно это случалось после ночного всплытия, когда аккумуляторные батареи уже поставлены на подзарядку, воздушные компрессоры включены и все дела закончены. Те из офицеров, которые не пили ром, получали по бутылке пива или по маленькой стопке виски. Я никогда не отдавал приказания об этом ежедневном расслабляющем рационе – да и вряд ли кто-либо из других командиров это делал. Никто не мог позволить себе опуститься ниже определенного уровня боевой готовности. Воздействие алкоголя при погружении, в условиях повышенного атмосферного давления и концентрации углекислого газа, могло оказаться непредсказуемым, поэтому при погружениях стопочка никогда не шла в ход. Обычно из-за утечки воздуха из трубопроводов и баллонов высокого давления при всплытии требовалось соблюдать осторожность, даже открывая люк боевой рубки. По крайней мере один человек погиб при подобных обстоятельствах – его вышвырнуло в море, когда он открыл крышку рубочного люка. При всплытии, прежде чем открыть люк, полезно сначала запустить дизель, чтобы снизить давление внутри лодки. Но если погружение происходило в течение длительного времени, то дизели отказывались работать. Они гораздо более требовательны относительно содержания в воздухе кислорода и углекислого газа, чем организм человека.

Как только я вернулся на добрый старый «Сайклоп», наш спасательный корабль в Гарвиче, первым делом вплотную занялся своим здоровьем, а потом отправился в Лондон, чтобы оттуда поехать на поезде в Ливерпуль. Мне дали отпуск продолжительностью в целых четыре дня, и мы с Марджори собирались навестить моих родителей на острове Мэн – у них жила наша маленькая дочка. Однако ночью в поезде мне опять стало плохо.

В Ливерпуль мы приехали холодным, серым утром. Марджори взглянула на меня и тут же определила:

– У тебя желтуха.

Она стала первой, кто впервые за две недели увидел меня при дневном свете – не закутанного в шарф на капитанском мостике во время снегопада и не заросшего бородой. Почти все эти две недели я болел желтухой, но самым удивительным все-таки было то, что до моего лечения виски она словно проходила сама собой, потому что первое время у меня было ощущение, что я долго не протяну.

Помимо нескольких широко распространенных лекарств и небольшого запаса морфия, на субмаринах обычно имелся сундучок, в котором хранился набор страшных инструментов; по крайней мере, эти инструменты казались ужасными тем, кто имел лишь отдаленное понятие о принципах первой помощи. Среди них, например, была трубка, похожая на очень большую полую иглу, которую требовалось воткнуть в живот больному, чтобы облегчить колики. Инструмент казался смертельным, и я всегда смотрел на него с долей тревоги; было понятно, что втыкать его нужно не куда угодно, а в определенное место, поэтому я обратился за квалифицированной медицинской консультацией. Мне ответили:

– Примерно туда, где заканчиваются волосы.

Это мало успокоило мое волнение, поскольку для покрытых наиболее обильной растительностью воинов это означало район адамова яблока – там, где мужчина начинает бритье. К счастью, мне ни разу не пришлось выступать в качестве самодеятельного хирурга, хотя другим повезло куда меньше. В Тихом океане, где лодки уходили на большие расстояния, проводя в походах недели, и где позволялось нарушать тишину эфира, экипажи могли сообщать симптомы болезни, в ответ получая советы медиков; можно было и переводить больных на корабли, отправляющиеся домой.

Я сказал, что болели подводники редко, однако на самом деле во время следующего похода экипаж «Силайон» оказался сраженным эпидемией. Пока в родительском доме меня нянчила моя семья, подлодку вывел в море второй командир флотилии Симпсон, по прозвищу Креветка. Но ему пришлось прервать службу, поскольку почти половина экипажа слегла от болезни, которую посчитали гриппом. Однако лично я считаю, что причиной недомогания стал все тот же газ из аккумуляторной батареи; старая батарея уже выработала свой срок, и перед следующим выходом в море мы установили новую. К тому времени я уже снова был в форме. Батарея для субмарины – это большая и дорогая штука; каждый из элементов весит около тысячи фунтов, а на лодке – в зависимости от ее типа – находилось от 220 до 330 таких элементов.

У меня имеются основания винить в неприятностях батарейный газ. В Рождество 1939 года во время боевого патрулирования мы решили создать на лодке праздничную атмосферу. Смастерили какие-то украшения, натянули на голову бумажные колпаки и устроили гонки заводных машинок вокруг этих самых батарей. Кому-то в кают-компании пришло в голову засунуть в рот термометр, чтобы изобразить сигарету, поскольку дело происходило на глубине и курить было запрещено. Когда термометр извлекли, оказалось, что он показывает 100 градусов по Фаренгейту. Тогда все в кают-компании измерили температуру, она оказалась повышенной у всех. Это никого не взволновало, но, разумеется, не прошло незамеченным. Когда мы установили новые батареи, подобных проблем больше не возникало.

Один из наших старших офицеров (ныне покойный капитан-лейтенант Мартин) однажды даже командовал наступлением в состоянии лежачего больного. Это случилось в более поздние военные годы в Средиземном море. Он лежал на койке с высокой температурой. В зону наблюдения попал танкер, командира вызвали, он собрался с силами и отдал команду к погружению. Им страшно не повезло, поскольку танкер имел право свободного хода, так как должен был заправить итальянский лайнер, перевозивший беженцев. Капитан Мартин, конечно, обладал полной информацией, но в горячке додумался лишь до того, чтобы атаковать. Последствия оказались тяжелыми.

После дипломатических извинений мы согласились освободить танкер, который стоял заблокированным в нейтральном испанском порту Альхесирас, напротив Гибралтара. Там находилось два танкера. Итальянцы, не известив нас и, по крайней мере официально, не известив даже испанские власти, очень изобретательно приспособили один из них для водолазов-взрывников. Они очень умело потопили таким способом несколько кораблей в Гибралтарском проливе; мы не могли понять, как они туда попали. Когда взяли в плен одного из водолазов, он прикрылся историей о том, что его доставили на субмарине. Их служба безопасности работала отменно, и мы ничего не знали об этом танкере, превращенном в базу; сведения об этом поступили гораздо позже. К сожалению, танкер, который мы освободили, оказался не этой самой базой, а то итальянцы получили бы забавную уступку.

В тех боевых походах начала войны мало кто из нас имел возможность топить корабли противника, хотя я получил шанс в виде немецкой подлодки уже в своем первом походе. Мы возвращались с Тонкой красной линии в лиман Форт. При проходе мимо Доггер-банки задул ветер; била волна, соблюдение глубины казалось невозможным, и из-за того, что перископ захлестывало, не видели ровным счетом ничего. Мы погрузились, чтобы позавтракать, однако каждые несколько минут поднимались, чтобы оглядеться. В один из таких осмотров заметили небольшую немецкую субмарину, проходившую вблизи нашего борта. Хотя у нас имелись собственные стандарты установки перископа и половина мостика выступала из воды, чтобы перископ имел надежный зазор над водой, она нас не заметила.

Как и всегда при каждой моей встрече с вражеской подлодкой, мы располагались в противоположном направлении, и к тому времени, как успели на полном ходу развернуться, цель уже ушла довольно далеко и теперь показывала нам корму. Чтобы поразить ее, требовалось выпустить на небольшой глубине довольно много торпед, но мы ограничились лишь одним залпом, сразу уйдя на глубину в ожидании взрыва. Он раздался точно в запланированное время, и мы с торжеством поднялись, чтобы выяснить, можно ли кого-то подобрать. К нашему разочарованию, подлодка противника оказалась на поверхности цела и невредима; стрелять из орудия было бесполезно, да к тому же лодка вскоре погрузилась. Единственное объяснение этому факту, пришедшее мне на ум, заключается в том, что торпеда, как и субмарина, с трудом сохраняет уровень глубины, близкий к поверхности. Она прошла под лодкой, в то время как та, поднявшись на волне, снова опустилась. Таким образом субмарина опустилась возле хвоста торпеды, то есть позади боеголовки, нарушив ее траекторию, и торпеда, отклонившись от курса, взорвалась на дне.

Следующая возможность атаковать, или почти атаковать, другой военный корабль в тот первый североморский период представилась лишь в марте 1940 года, во время нашего последнего похода перед началом настоящей подводной войны у берегов Норвегии.

Мы патрулировали внутри «капустного поля», как называли якобы заминированный немцами участок, защищающий Гельголандскую бухту. Заминированным его провозгласили немцы, а истинного положения мы не знали и поначалу относились к нему с должным уважением, хотя со временем корабли начали регулярно пересекать этот участок. Недалеко от нас заступил в боевое патрулирование немецкий противолодочный траулер, который, несмотря на небольшие размеры, представлял хорошую цель для торпед. Чтобы поразить мишень такой величины, требовалось занять безошибочную позицию, поскольку промахнуться было бы непростительно.

Стоило выдать огнем свое присутствие, траулер тут же перешел бы в атаку, а воды в этом месте оказались до неудобства мелкими. Более того, немецкий корабль был оснащен гидрофонами для преследования субмарин, поэтому требовалась особая осторожность – режим подкрадывания. Едва мы занимали нужную позицию, траулер тут же изменял курс и начинал движение в другом направлении, и так продолжалось в течение нескольких часов. Все это время «Силайон» двигалась кругами, которые постоянно сужались. Вскоре движение вражеского корабля сделалось таким странным, что не осталось сомнений: он обнаружил нас гидрофонами и старался засечь нас. Роли поменялись, дичью оказались мы, и, хотя немцам так и не удалось осуществить атаку, мы испытали истинное облегчение, когда наконец оторвались от преследования.

Пытаться потопить небольшие противолодочные корабли – неблагодарное занятие, но когда находишься долгое время в районе патрулирования без всякого дела, то годится и такое.

Во время наших первых боевых походов мы очень мало знали об уровне и методах немецкой противолодочной обороны, поэтому все те многообразные звуки, которые слышали, мы просто не могли идентифицировать. Неизвестность всегда настораживает, и совершенно справедливо, что в условиях постоянной опасности люди с особым подозрением относятся к тем явлениям, которые не в состоянии объяснить. Шумы гораздо лучше передаются в воде, чем в воздухе, и один из звуков, который слышали все наши подлодки, получил название «ворчанье Северного моря». Это ворчанье походило на подводное кипение или бурление и раздавалось всякий раз, когда в поле зрения оказывался траулер. Во время этой «странной войны» Северное море все еще изобиловало рыбацкими судами, поэтому было трудно определить, то ли это настоящие рыболовецкие траулеры, то ли уже переделанные в противолодочные военные корабли. Особое подозрение они вызывали в том случае, если вокруг них не летали чайки, но, как бы то ни было, всегда требовалась осторожность. Вполне естественно, наши подводники заподозрили, что «ворчанье Северного моря» – это шум работы какого-то вражеского детектора, и обратились к ученым с просьбой исследовать явление. В конце концов его определили как звук, издаваемый морскими обитателями, так что, если заключение было верно, причиной тревоги стали дельфины.

Гораздо большее напряжение легло на плечи старших офицеров при переходе от мирной жизни к войне, а не позже, когда к военным действиям удалось уже в какой-то мере приспособиться. И все равно безвредные морские обитатели вызывали беспокойство, даже когда реальный противник уже создал поистине усовершенствованный шумопеленгатор. На подводной лодке, патрулирующей у берегов Таормины, возле Сицилии, услышали продолжительный хлопающий звук, а вскоре после этого из-за горизонта появился бомбардировщик и начал бомбить ее без всякой видимой причины. Хлопки эти слышали и на других лодках. Эти «ужасные удары» вызвали самое подозрительное и неприязненное к себе отношение. Прошло немало времени, прежде чем установили, что звук этот исходит от черепах, стаи которых периодически приплывают в Средиземное море. А хлопки и стук они издают в период любовного ухаживания.

И еще раз черепахи стали причиной напрасного волнения. На одной из субмарин в Средиземном море обнаружили, что со всех сторон лодка окружена бугорками мин, поставленных на небольшой глубине и лишь слегка прикрытых водой. Стоило командиру взглянуть в перископ, как он видел кругом эти мины, и ему немалых мучений стоило обойти их благополучно. Когда все на борту уже обессилели от ожидания беды, одна из мин вдруг нырнула. Оказалось, милые черепашки просто грелись на поверхности воды.

Для того чтобы сгладить скуку первых боевых походов в ожидании вражеского флота или хотя бы единичного корабля, было решено, что нам следует организовать бортовые проверки экипажа. Суда под нейтральным флагом все еще ходили в Северном море, поэтому было решено, что подлодки должны иметь право останавливать суда и осматривать их. Если досмотровая группа находила что-нибудь подозрительное, она имела право отправлять судно на британскую территорию Северного моря для более тщательного досмотра. Одним из выводов, которые мы извлекли из этих досмотров, стало то, что лишние люди на борту (экипажи потопленных судов) не только занимают много места, но также и потребляют много воздуха, которым должны были дышать мы. Мы обнаружили, что начинаем задыхаться. Явление позднее стало вполне привычным, но в то время еще было в новое.

Причина его заключалась в повышении концентрации в воздухе углекислого газа, который мы выдыхаем. Он не только вызывает удушье, но делает тебя холодным, словно моллюск, и таким же глупым. Фактически, как и другие слабые отравляющие вещества, он притупляет способность трезво оценивать реальность, делая каждого до глупости храбрым. Хотя нашими досмотрами мы ничего не достигли, они предупредили нас об опасности отравления углекислым газом, и к тому времени, когда норвежская кампания вошла в силу, мы уже были обеспечены столь необходимыми поглотителями углекислого газа.

Мне довелось остановить два торговых судна: одно выдавало себя за латвийское, а другое – за финское. Хотя они и выслали шлюпку, погода оказалась слишком бурной, чтобы открывать люк субмарины и высылать досмотровую партию. Тонкий легкий корпус совершенно исключал швартовку шлюпки при любой, кроме спокойной, погоде. Визит и обследование в данной ситуации оказывались просто-напросто невыполнимым мероприятием. Если бы торговое судно и отказалось остановиться и выслать шлюпку, вы ничего не смогли бы с этим поделать; торпедировать торговое судно, особенно нейтральное, на той стадии войны оказалось бы чрезвычайно непопулярной мерой с политической точки зрения.

«Салмон» перехватила большой немецкий лайнер «Бремен», пересекший линию блокады. Он отказался остановиться, и командир подводной лодки Бикфорд позволил ему уйти невредимым. Самое большее, на что была способна его маленькая пушечка, так это нанести «Бремену» какое-нибудь мелкое повреждение. Корабль к тому же имел в два с лишним раза большую скорость. Невозможно одновременно и вести переговоры, и атаковать торпедами. Все, что мы могли сделать, так это возвести великодушие «Салмон» в фактор пропаганды. С точки зрения подводника, война до апреля 1940 года действительно была странной, но она преподнесла нам много полезных уроков.

Глава 6

ПЕРВАЯ КРОВЬ

В конце марта 1940 года стало очевидно: что-то непременно должно вскоре произойти. Все наши подводные лодки были собраны для боевых патрулирований и пополнены. Все операции и передвижения наших субмарин строго засекретили. Мы не знали, где будем патрулировать, пока не выходили в море.

Макс К. Хортон, командующий подводными силами ВМФ Великобритании, умел с точностью оценивать положение на военном театре и имел большой авторитет среди подводников. Но даже он в то время не мог получить от правительства разрешения ведения неограниченной подводной войны. Мы вздохнули с облегчением, когда нам разрешили топить любые вражеские транспорты. Нейтральным торговым судам разрешалось проходить свободно только после досмотра.

Наши лодки должны были быть сконцентрированы в проливе Скагеррак и у входа в пролив Каттегат, где проходит самый узкий участок между Данией и Швецией, но «Силайон» была направлена вниз от южной оконечности Каттегата к проливам Бельт и Зунд патрулировать вход в Балтийское море. Нам не было известно, собираются ли немцы нападать на Швецию или Норвегию, и нас послали в этот район на тот случай, если они попытаются высадиться на юго-западном берегу Швеции. Ничего не скажешь – почетная миссия, хотя вряд ли это было то, чего мы ожидали.

1 апреля 1940 года третья подводная флотилия, в которую входили все лодки типа «S», отошла от нашей плавучей базы, «Циклопа», такого же старого, как первые подводные лодки, и отправилась в канал Ист-Кост, который надо было охранять. Субмарины других флотилий восточного побережья Англии поступили таким же образом. Обычно наши минные тральщики ограждали побережье, а конвой противника доверяли встречать нам, и мы всегда надеялись на хорошую охоту. Противник из-за этого должен был заботиться об охране своих конвоев.

Около банки Смита «Силайон» впервые встретилась с вражеским кораблем, который шел в полной темноте. Мы находились в наших водах, поэтому корабль мог быть как своим, так и вражеским. Как только мы осветили неизвестный корабль прожектором, в ответ он стал быстро уходить. Неопознанный корабль был небольшим и намного превосходил нашу подводную лодку в скорости, вследствие чего очень быстро исчез. Корабль, очевидно, был минным заградителем. Мы сразу же послали об этом донесение, и вражеские мины были протралены раньше, чем смогли причинить какой-либо вред нашим судам. Утром 7 апреля, пройдя через Северное море и Скагеррак, мы подошли к северной оконечности Дании, мысу Скаген. Никогда не забуду того ясного весеннего воскресенья, когда, лавируя между мелководьем у Нидегенского маяка, я понял, что мы оказались на войне; возможно, в следующий раз пройти через этот канал будет не так просто.

Мы медленно продвигались на юг вдоль западного края канала, в то время как под нашем килем было всего лишь несколько фатомов[8] воды, а в воздухе находился вражеский самолет, патрулирующий этот район.

По другой стороне канала под нейтральными флагами постоянно курсировали торговые суда Балтийских и Скандинавских стран. На север в Норвегию шли большие немецкие танкеры, тяжело нагруженные суда, представляющие для нас легкую мишень, так как их, за исключением противолодочных кораблей, патрулирующих канал, никто не сопровождал. Но были ли они транспортными судами? Для меня транспортом могло быть и пассажирское судно, тот же лайнер с солдатами на верхней палубе. Откуда я мог знать, размещены ли в его трюмах германские солдаты. Проходя по узким проливам через Балтийское море, немцы скрывали свои намерения как от датчан и шведов, так и от нас. Я все еще был связан по рукам и ногам Гаагской конвенцией и, какие бы ни имел подозрения, ничего не мог сделать. Несмотря на нашу обеспокоенность, немецкое вторжение в Норвегию проходило без каких-либо помех. Мне приходилось повиноваться приказам Макса K. Хортона.

Немецкий флот вначале не пользовался каналом, чтобы скрыть свое вторжение. А когда мы достигли южного края Каттегата, им снова пришлось отказаться от прохождения по нему. Мы могли одновременно закрыть только один из выходов из Балтийского моря, поэтому пространство, по которому передвигался противник, всегда оставалось открытым. Оглядываясь теперь назад, я думаю, что много жизней можно было спасти, если бы мы в то время действовали иначе. Несомненно, наше вторжение началось удачно. Через пару дней Берти Пизи одним залпом в Скагерраке отправил на дно судно с 8000 вражеских солдат. Но дальше дела наши пошли не так уж хорошо. Немецкий флот находился южнее нас и не был готов к действиям, имея малые шансы ускользнуть через узкие северные каналы.

Вскоре на юге нас подстерегли новые неприятности. Из-за таяния снегов вода в Балтийском море и Каттегате становилась все более пресной,[9] в результате чего мы становились все «тяжелее». В конце концов нам пришлось, чтобы не утонуть, постоянно продувать балластные цистерны. Мы прибыли в Зунд и заняли нашу боевую позицию, охраняя восточный вход в Балтийское море. Мелководье, спокойное море и постоянное дежурство в воздухе вражеских ВВС, способных заметить нас, – худшие условия для подводного плавания. В целях безопасности той же ночью, войдя в пролив, мы сожгли всю секретную документацию, за исключением нескольких необходимых сигнальных книг. Если бы нас потопили, вражеские водолазы легко смогли бы достать все наши бумаги.

Нам не приходилось скучать. Казалось, все рыболовецкие суда Дании и Швеции собрались в Бельте и Зунде. Днем мы находились в постоянной опасности быть ими протараненными, ночью же, поскольку поднимались на поверхность и через бинокль искали немецкие военные корабли, старались не попасться им на глаза, чтобы они не могли сообщить о нашем присутствии противнику. К счастью, я имел дополнительного офицера, Джорджа Сальта, недавно сдавшего экзамен на командира подлодки, но еще не получившего нового назначения на собственную субмарину. Джордж был веселым парнем, никто не мог предположить, что он выигрывал чемпионат военно-морского флота по сквошу в течение нескольких лет. Его присутствие причинило в итоге много беспокойства в Нортвейсе – штабе подводных лодок, поскольку он попал на лодку прежде, чем мы узнали, куда отправляемся. Шансов на то, что «Силайон» вернется, было немного, а Макс Хортон ни за что не желал терять сразу двух командиров. Джордж не погиб во время нашего плавания, ему суждено было погибнуть чуть позже, на своей подлодке во время средиземноморской кампании.

Тем временем мы мучались ожиданием. При той спокойной погоде и безветрии, вкупе с постоянным дежурством ВВС и фатомом под килем, наши возможности были слишком ограниченны.

Палубы не мылись, и к тому же в коридорах стояли санитарные ведра. На субмарине пользование гальюном дело весьма непростое. Если вы выполнили все операции в правильном порядке, то сливали отходы за борт, если же нарушали порядок, то все отходы выливались на вас. Но даже когда отходы спускали правильно, при этом шли пузыри, и существовала вероятность того, что в тихую погоду вас по ним сможет засечь вражеский самолет. Помню смешной случай, свидетелем которого стал, когда при всплытии на поверхность однажды ночью подводник, выносивший санитарные ведра, поскользнулся и выплеснул их содержимое на моряков, наблюдавших за ним.

Наконец, 11 апреля, спустя четыре дня после того, как вошли в Каттегат, мы встретили немецкий корабль. Теперь ограничения в действиях подлодок, наложенные на нас Черчиллем, были сняты.

Нам приказали с запада перехватить поврежденный линейный корабль «Шеер», торпедированный лодкой «Спеарфиш» и теперь буксируемый на юг. Позиция была крайне неудобная, поскольку пролив в этом районе был очень мелководным. Наша «Силайон» опустилась на перископную глубину (приблизительно восемь фатомов), в то время как под нашем килем осталось не более фатома. Но «Шеер» так и не прошел мимо нас. В тот период германское вторжение в Норвегию главным образом проходило в стороне от нас, и шансов встретить вражеское судно было очень мало. Мы уже почти окончательно отчаялись вступить в войну, когда заметили транспорт. Судно не имело кормового флага, но я смог прочитать название. Мы принялись лихорадочно искать названия немецких военных кораблей и судов в специальной книге, где имелись фотографии и были приведены тактико-технические данные кораблей. «Оттебурга» в этом списке не оказалось. Мы разрешили ему следовать дальше.

Вскоре мы заметили другое судно, шедшее вдалеке от нас, и должны были использовать полный ход, чтобы сблизиться с ним, потому что наша лодка слишком плохо управлялась в мелководном фарватере. Наконец мы подошли ближе. Судно оказалось датским, но из-за быстрого хода нас заметили вражеские корабли, и нам пришлось быстро скрыться в морской пучине.

В тот же день мы заметили мостик другого судна, показавшегося на горизонте, и еще раз приготовились к атаке. Однако снова заметили вражеские противолодочные корабли и сбавили ход. Мы заметили флаг на корме судна, но из-за безветрия не смогли определить его принадлежность, поскольку он висел на флагштоке без всяких признаков жизни. Все, что мы заметили, так это красный цвет. Но такую окраску имели советские, датские и норвежские кормовые флаги. Судно стало медленно уходить из поля нашего зрения. Ситуация с каждой минутой становилась для нас все более угнетающей.

И вдруг, за несколько мгновений до того, как судно должно было скрыться, подул небольшой ветерок. Кормовой флаг на судне развернулся, и мы отчетливо увидели свастику.

С большого, почти 3000 ярдов расстояния мы выпустили две торпеды.

Противолодочные корабли, которые беспокоили нас ранее, недавно скрылись за горизонтом, а вражеские самолеты улетели на север. Это был один из тех редких для субмарины случаев, когда можно было наблюдать за выстрелом. Обычно после пуска торпеды лодка сразу уходит на глубину, чтобы не попасть под вражеский огонь. В нашем положении уйти на глубину было нельзя, и мы могли остаться на перископной глубине.

В нетерпении мы отсчитывали секунды. При 45 узлах торпеде требовалось около двух минут, чтобы поразить цель. Командир минно-торпедной боевой части считал секунды. Прошло две минуты, но немецкое судно продолжало путь.

Ужасное чувство отчаяния переполняло меня; после долгих месяцев ожидания мы получили шанс атаковать и промахнулись.

Внезапно взмыл в небо огромный столб воды. Корма неприятельского судна стала уходить под воду, а нос медленно подниматься. Судно уходило под воду в вертикальном положении, а так как глубина была небольшая, мостик, мачты и труба остались над водой. Команда «Силайон» наблюдала в перископ первую жертву своей атаки.

Действия подводников часто сравниваются со звериной игрой, но подводники не более звери, чем кто-либо еще. Никто не вправе критиковать подводников, если не испытал на себе состояния, когда на него охотятся.

Я помню моториста, который, после того как посмотрел в перископ, с тревогой спросил меня:

– С командой все будет в порядке, сэр?

Я ответил, что, поскольку на море штиль и земля недалеко, они доберутся до берега на своих шлюпках в целости и сохранности. Он был счастлив, получив такой ответ.

Через несколько боевых походов, когда нам действительно пришлось очень трудно и мы торпедировали судно, помню, когда уходили, тот же самый моторист спросил:

– Какая погода наверху, сэр?

– Отличная. Полный штиль, – ответил я.

– О черт! – воскликнул он. – Боюсь, эти ублюдки уйдут.

Мы потопили наше первое судно, но это дало нам немного удовлетворения. Мы получали сообщения, что наши лодки, действующие на севере, в Скагерраке, топят суда направо и налево. Мы же торчали на этом мелководье, напичканном траулерами, в то время как главный театр военных действий был вдалеке от нас. Наступало новолуние, и при таком «освещении» наши действия были крайне ограниченны.

Когда наступила ночь, мы уже на протяжении семнадцати с половиной часов находились под водой. Санитарные ведра были наполнены, мы пережили охоту и атаку. Стало трудно дышать. В штатной ситуации экипаж работает в три вахты, и обычно, если нет рутинной работы, две трети команды всегда отдыхает. Это состояние, когда вахту несет только треть команды, называется «вахтой погружения», и всякий, кто фактически не занят работой, сидит или лежит, чтобы не тратить такой необходимый кислород. Мы находились под водой около суток, поэтому израсходовали почти весь воздух. За последние месяцы мы привыкли к постоянной нехватке кислорода. Мы всплыли, проветрили лодку и зарядили аккумуляторные батареи.

Наконец я получил команду идти на север; это очень облегчило наше положение. Я не представлял себе, что мы могли действовать в новолуние.

Той же ночью ко мне пришел старшина и доложил о нарушителе дисциплины. С нарушителями обычно разбирался первый помощник, и только если того требовали обстоятельства – командир. Но в тот момент мой помощник стоял на вахте, поэтому нарушителя привели ко мне. Нарушения дисциплины на подводных лодках были очень редки. Я помню только один подобный случай на «Силайон» до этого. Однако субмарина, находящаяся на задании, не то место, чтобы придумывать особое наказание. Жизнь на субмарине сама по себе гораздо сложней любого официального наказания.

Добронравные люди, наказывающие за жестокость заключением под стражу, забывают, что для матроса на небольшом корабле камеры, хотя условия в них и намного суровее, чем на суше, не такое уж страшное наказание. К таким наказаниям всегда относились с иронией. Постоянная пища, бесперебойный сон, безопасность, теплое и сухое жилое помещение – всего этого у моряка никогда не было.

И все-таки нарушитель дисциплины был, причем им, к моему удивлению, оказался наш кок. Я спросил старшину, в чем же виноват этот человек, и тот попросил меня посмотреть на его руки. Посмотрев, я увидел, что они очень чистые. Я поглядел на руки старшины и на свои собственные, покрытые грязью. Нарушение кока было очевидным.

Я потребовал объяснений, и кок смущенно ответил, что рук не мыл. Внезапно он что-то вспомнил и сказал:

– О! Я знаю, сэр, почему они такие чистые. Я же катал для команды фрикадельки.

В ту же ночь после того, как луна исчезла, наша самонадеянная атака на скрытое тьмой судно едва не обернулась для нас трагедией. В темноте определить на глаз расстояние очень трудно. Глядя на одно и то же судно, можно посчитать, что оно большое и находится вдалеке или небольшое и идет рядом с вами. Мы подошли почти к самому противолодочному кораблю, когда я понял свою ошибку и прошел незамеченным под его кормой. Урок был выучен. И в следующий раз, атакуя ночью, мы проявляли большую осторожность.

На другой день Каттегат был пуст. И, что привело нас в бешенство, Макс Хортон наконец-то дал нам свободу действий. Мы могли атаковать во вражеских водах любое судно, которое заметим. Для «Силайон» время было потеряно, все ушли на север, и не было видно ни одного судна.

Но рыболовецкие суда тоже исчезли, и впервые с тех пор, как мы пришли в Каттегат, я мог получить небольшой отдых.

В это время я обнаружил очень важную особенность своего организма. В экстремальной ситуации человеческий организм, оказывается, проявляет невиданные способности. Перед лицом опасности все чувства обостряются и организм почти не нуждается в отдыхе. Двадцать минут сна здесь, пятнадцать там – вот и все, что вам необходимо. Вы выходите из кратковременного, но глубокого сна в полной боевой готовности и сохраняете кристально чистый ум. Я уверен, что сон продолжительностью более семи часов не так уж необходим и полезен. Такой сон можно позволить себе только в мирное время и при постоянном режиме. Если же вы позволите себе длительный сон на море, то выйдете из него сонливым и с притупленным сознанием.

Большинство животных засыпают после еды. Слышал, что для людей это вредно, но в нашей жизни это было широко распространено, и я полагаю, для человека естественно спать после еды. Но сон, по моему мнению, должен быть глубоким и коротким. Как только научитесь спать таким образом, будете чувствовать себя после сна бодрым и готовым к любой работе. При мирных условиях на суше военный моряк, прикорнувший за рабочим столом минут на двадцать, достоин порицания.

В то время шумно обсуждался вопрос относительно того, можно ли командиру подводной лодки использовать бензедрин или другой возбуждающий препарат, наподобие тех, которые давали в немецких парашютно-десантных войсках. Идея была привлекательна. Во время длительного боевого патрулирования командир на лодке единственный может принимать решения и руководить всей работой лодки, поэтому, когда подступала усталость, бодрствующий препарат мог продлить его работоспособность. Трудность заключалось в том, что рано или поздно действие его заканчивалось, и человек снова хотел спать, и, ко всему прочему, наступало полное истощение организма, восстановить силы после которого можно было только через месяцы.

Макс К. Хортон не разрешил принимать эти препараты и оказался совершенно прав. Я никогда не слышал о том, чтобы этот вопрос ставили на обсуждение позже. Возможно, эта проблема получила обсуждение лишь потому, что весной и летом 1940 года мы находились в ужасном положении, практически на краю гибели.

Итак, этой же ночью нам приказали возвратиться, и, к счастью, мы шли на север.

Так как наш путь пролегал через узкие каналы, ночью мы всплыли и шли в надводном положении, и надо же такому случиться, что забарахлил наш главный мотор. Старший механик и его команда пытались устранить неполадки. Один из двигателей вышел из строя, и на оставшийся приходилась двойная нагрузка. Наша маневренность в результате этого была отчасти утрачена. Наступило 13 апреля 1940 года. Внезапно нас осветило несколько прожекторов. Неподалеку, прямо по курсу, мы увидели выстроившиеся в строй фронта восемь противолодочных кораблей, перегородивших канал. Мы должны были срочно погрузиться, поскольку они неслись к нам, и застыть на дне, чтобы не дать себя засечь. Это означало отключить гирокомпас и остаться с магнитным компасом, который не исключал ошибок. Размагничивающее устройство было в то время еще несовершенно, и, размагнитив корпус, чтобы защититься от магнитных мин, мы размагнитили и наш магнитный компас, который стал работать неточно.

Экипаж обернул гаечные ключи тряпками, чтобы при работе не создавать шума и не дать себя обнаружить. Мы медленно повернули назад, слушая по гидроакустической станции наших противников, и, хотя один корабль прошел прямо над нами, нас не заметили.

Слышать шум винтов проходящего над вами судна очень неприятно. Оператор гидроакустической станции, который может услышать эти звуки на более дальнем расстоянии, сообщает о движении «охотника». Но когда тот подходит близко, вы можете слышать его и без гидрофонов. Если он проходит над вами наверху, это означает, что глубинные бомбы, возможно, были сброшены, и вам осталось жить считаные секунды. Вам остается молиться о том, чтобы они оказались установлены на неправильную глубину. В мелководном фарватере Каттегата нельзя скрыться на глубине. К тому же ваша глубина известна противнику.

Нечего было надеяться и на то, чтобы попытаться пройти мимо противолодочных кораблей незамеченными в подводном положении с неисправным двигателем и на одном винте. Мы должны были выйти в более глубокие водные просторы. Вражеские суда стали постепенно отдаляться, но вскоре появились снова. Эти часы были для нас самыми беспокойными. Рано или поздно мы должны были всплыть для зарядки аккумуляторной батареи. Вскоре должен был наступить день, а запас электроэнергии заканчивался.

Шумы кораблей противника становились все слабее и вскоре стихли. Мы все еще видели патруль, перекрывший канал. Не было никакой надежды миновать их строй ночью. Нельзя было также предположить, что на следующую ночь их там не будет. Они знали, что мы находимся южнее и должны снова попытаться прорваться.

Но глубоководный канал не был единственным выходом. Через него можно было пройти как в погруженном положении, так и в надводном. Глубокую часть канала охраняли немцы, мы же решили попытаться пройти через мели Коббер-Грунда на датской стороне.

Ожидали они от нас такого отчаянного шага? У нас не осталось бы шансов на спасение, если бы они засекли нас. Но выбора не было. К следующей ночи наша батарея почти совсем разрядится, а луна будет светить еще ярче.

«Силайон» двинулась поперек песчаной отмели на одном винте и с сомнительным компасом. Мы вышли до рассвета, оставляя противника с запада. Противолодочные суда постепенно исчезли из нашего поля зрения, только теперь мы видели свет их прожекторов, направленных на канал. Мы не заряжали батареи, поскольку должны были идти на максимальной скорости. Но наконец из машинного отделения раздался долгожданный и радостный голос старшего механика, который сообщил нам по переговорной трубе, что они починили двигатель. Теперь мы могли позволить себе зарядить батареи, которые были нам необходимы на следующий день.

Когда закончился день 13 апреля, мы снова ушли под воду, и перед нами было открытое море. Идти через узкий канал было делом нелегким, но мы все же справились со своей задачей.

Мы все еще замечали множество противолодочных кораблей, но впереди нас лежало открытое глубокое море. Сначала мы заметили группу из восьми кораблей, возможно, тех же самых, которые мы встретили ранее. Мы ушли на большую глубину, чтобы пройти мимо них. Один из кораблей, очевидно, услышал шумы и пошел на сближение с нами. Мы прекратили всякую работу и стали ждать действий противника. Хотя и знали, как следует поступать в такой ситуации, но не имели опыта, чтобы проверить приемы на практике. Мы располагали хорошей для своего времени подводной лодкой и обученным экипажем. Нам нужна была только практика. Позднее положение изменилось, мы набрались опыта, нести службу стало легче, но не хватало ощущения новизны.

Мы избавились от преследования и пошли на север, но вскоре на нашем пути стала еще одна группа немецких кораблей. В этот раз их было три. Они все еще прилежно бомбили воображаемого противника в то время, когда мы обходили их стороной, предоставив им играть в свою игру. Они не были единственными кораблями, которые бомбили в Скагерраке. Немцы постоянно сбрасывали противолодочные бомбы, и их рев можно было слышать даже на большом расстоянии. Звук специфическим образом распространяется в воде. Отдаленный взрыв может показаться настолько близким, что вы воображаете, будто попали в вашу лодку.

Приблизительно в то же время нашим флотом была потоплена немецкая подводная лодка, но часть экипажа выбралась на поверхность. Они утверждали, что их бомбили за день или два до этого, и даже указали время. Расследование показало, что в это время действительно происходила атака глубинными бомбами, но достаточно далеко от места нахождения немецкой лодки. Таким образом, получилось, что немецкая субмарина, приняв разрывы глубинных бомб, происходившие вдалеке от нее, за взрывы в непосредственной близости, всплыла.

Страны «Оси», борясь с подводными лодками противника, использовали такую тактику: постоянно сбрасывали глубинные бомбы, иногда просто для того, чтобы напугать неприятеля. Шум на расстоянии мало чем отличается от рева разъяренного льва и часто приводит в оцепенение. Когда глубинная бомба взрывается в непосредственной близости, разрыв производит очень сильный шум, но реальное испытание наступает, когда лодку начинает качать, гаснет освещение, осыпается краска и т. д. Среди широкого выбора оборудования, которое позже мы имели на американских подводных лодках, было устройство, определяющее координаты разорвавшейся неподалеку от вас глубинной бомбы.

Я так и не понял, зачем нужно знать, на какой глубине произошел взрыв, ведь гораздо интереснее знать, где взорвется следующая бомба. Это было сложное оборудование с кучей всяких проводов и разноцветных лампочек, точно на рождественской елке. Я знал только одного командира, который научился управлять этим сложным оборудованием. Когда я спросил, как же действует устройство, он ответил, что во время одного из взрывов лампочки замигали как бешеные и вдруг одна из них взорвалась, напугав нас больше, чем взрыв глубинной бомбы.

Я лично считал это оборудование бесполезным, но каждый командир питает слабость к каким-нибудь безделушкам, без которых, как он считает, не выживет в войне. Я также не был исключением и, как любой моряк, трепетно относился к суевериям. Всегда считал, что, если вам жизненно необходима та или иная вещь, всегда берите ее с собой. Именно поэтому я с пониманием относился к тем командирам, которые пользовались этим оборудованием и считали его необходимым.

Грохот глубинных бомб был настолько част в Скагерраке, что, казалось, ни на минуту не прекращался. Иногда действительно кого-то бомбили, но в большинстве случаев бомбили просто для устрашения.

«Ансон»

По сравнению с Каттегатом Скагеррак оказался очень безопасным местом. Наконец мы имели под килем достаточную глубину и жаждали крови. Но пока шли домой, нам так никто и не попался.