Когда мой командир заболел, я по неопытности и незнанию поменял меню питания. Несмотря на жаркую погоду, моряки всегда питались горячей пищей, их примерное меню было таково: ростбиф и йоркширский пудинг, груды обжаренного картофеля и большая рюмка рома. Я решил, что днем им следует есть легкую пищу, а более плотный обед и ром перенести на вечер, когда зайдет солнце, что было, по моему мнению, очень полезно для здоровья. Старшина лодки предупредил, что команда этого не одобрит. Я был молод, глуп и настоял на своем. Вскоре возвратился командир, ощутил возросшее недовольство и восстановил традиционный обед – как раз вовремя, потому что еще немного – и поднялся бы бунт. Я получил ценный урок: британцы консервативны в отношении к еде и глупо пробовать менять их пристрастия к ней одним росчерком пера.

После того как прошло несколько счастливых лет в Китае, я должен был вернуться домой, чтобы принять командование над одной из подводных лодок. Это был еще один шаг в моем послужном списке подводника. Марджори уехала раньше меня, а я должен был сесть на судно компании «P и O» только после того, как меня заменят, а пока мне приказано было ждать на базе. Но случилось то, что иногда бывает, когда наше правительство решает экономить средства. Оно приказало мне ждать крейсер, следующий домой через несколько недель, чтобы не платить за билет. Это означало, что положенного отпуска я не получу, поэтому я решил купить билет домой на собственные средства, за что получил от адмиралтейства щедрое одобрение. Таким образом, мне удалось сэкономить время, чтобы съездить в отпуск за границу перед новым назначением.

Мы с еще одним офицером купили билеты второго класса на немецкое судно по огромной цене 42 фунта – по одному фунту за день в течение шестинедельного плавания. Немецкие суда были единственными судами на Дальнем Востоке, которые постоянно получали средства на военную подготовку, поэтому уже в 1934 году экипаж «Кобленца» был готов принять участие в боевых действиях.

Глава 3

Я КОМАНДИР ПОДВОДНОЙ ЛОДКИ

Для того чтобы стать командиром подводной лодки, следовало пройти кратковременные курсы, на которых отрабатывалось управление подводной лодкой во время атаки. Как и раньше, приборы и оборудование были слишком простыми, поэтому успех атаки почти полностью зависел от умений и навыков командира. Он один мог видеть, что происходит, а так как его зрительное восприятие было ограничено одновременно одним сектором, то он должен был уметь мысленно воссоздавать всю картину происходящего, точно перед ним открывался весь горизонт. Некоторые офицеры никогда не могли овладеть этим навыком, поэтому, даже несмотря на другие свои качества, были не способны сдать экзамен.

Большинство тренировок по атакам проходило на специальном тренажере. Будущий командир подлодки занимал место в помещении, которое представляло собой копию рубки подводной лодки и перемещалось со скоростью, с которой, как предполагалось, шла субмарина. Перископ смотрел на своего рода железнодорожную линию, по которой двигалась модель судна. Все это было сделано, чтобы максимально приблизить учебную ситуацию к действительности. Атакой руководили другие практиканты, которые использовали большую изобретательность в управлении своим кораблем. Если они преуспевали в маневрировании и таранили подлодку, то непременно сообщали об этом своим товарищам на подлодке ударами ботинок в стену их помещения.

Испытаниями руководили опытные подводники, и от них зависело, получите вы похвалу или выговор. Каждую атаку анализировали, и сдать экзамен было не так уж просто. Экзамена подводники не боялись и не очень-то беспокоились, если его не сдавали. Настоящее беспокойство появлялось, когда следовало проводить подводную атаку в море. Командиры должны были позволять практикантам исправлять сделанные ошибки и только в последнюю минуту, когда кораблю угрожала опасность, могли брать управление на себя и включать сирену, звук которой означал погружение. Главная проблема в атаке заключалось не в том, как подойти к намеченной цели и торпедировать ее, а в том, как бы быстрее эту атаку прервать и опуститься на глубину.

После того как практиканты оканчивали подводные командирские курсы, они сдавали экзамен и получали назначение на свои первые лодки, которыми им предстояло командовать. Для молодого офицера это, наверное, было самым замечательным периодом в карьере.

Мне едва исполнилось двадцать восемь, когда я стал командиром подводной лодки «Н.49», что было очень рано для подводника в мирное время. Для военного времени этот возраст считался достаточно солидным, поскольку тогда командирами становились уже в двадцать два года. Но я считаю самым лучшим возрастом для командира двадцать пять – тридцать лет, когда человек не слишком стар, но уже имеет опыт и личное мнение, но достаточно молод для того, чтобы размышлять о посторонних вещах. К тридцати пяти годам большинство мужчин становятся слишком осторожными.

Фактически я командовал лодкой до тридцати восьми лет, но служил на флоте без перерыва. Но были и такие подводники, которые уже ушли со службы, и, когда в свои тридцать с небольшим вернулись вновь, им приходилось очень трудно. Я считаю, что был потенциально намного лучшим командиром в двадцать восемь, чем в тридцать семь лет, несмотря на то что с возрастом приобрел мудрость и опыт.

«H.49» была одной из последних представительниц подводных лодок типа «H». Это были прекрасные небольшие лодки водоизмещением около 450 тонн, созданные в последние годы Первой мировой войны – в основном по американским проектам. Я снова присоединился к портлендской флотилии, хотя моя старая любовь, к «R.4», была пересмотрена. Портлендская флотилия, помимо старых лодок типа «H», имела две лодки нового типа «S», на представительницах которых я должен был воевать в течение войны. Тип «S» был возвращением к здравомыслию после полета фантазии, который привел к появлению огромных неуклюжих лодок типов «O» и «P» и длинных, быстрых, но имевших слабый корпус лодок «речного» класса. Для дальних океанских походов необходима большая лодка. Огромные американские субмарины отлично воевали против японского флота во время Второй мировой войны. Наши небольшие лодки типа «T» тоже проявили себя хорошо. Но лодки, которые могли с одинаковой эффективностью использоваться как в прибрежном районе, так и в океанских глубинах, по моему мнению, ничем не уступали им и были бесспорно лучшими субмаринами Второй мировой войны после немецких 500-тонных субмарин серии VIIC. Но это – личное мнение, и, подобно экономистам, два разных подводника всегда дадут разный ответ.

Первое командование подводной лодкой всегда является вехой в жизни подводника. Из первого моего командования я запомнил тот момент, когда я впервые приказал команде закрыть люк и погружаться. До того момента моя роль заключалась в наблюдении и обучении, теперь же я мог на практике реализовать свои навыки и идеи. Легко критиковать других и воображать, что ты непременно сделал бы все лучше, когда ни за что не отвечаешь. Когда же становишься главным, ты понимаешь, какая ответственность ложится на тебя. Позже я командовал сотнями людей, что намного превышало количественный состав команды субмарины, но не знаю другой такой должности, как командир подводной лодки, на которой от человека требуется столько напряжения и ответственности и где от него так много зависит. Работа командира-подводника очень похожа на работу летчика, но, в отличие от пилота самолета, управляющего в одиночку, лодкой управляет вся команда, но слушает указания одного человека, который один знает всю ситуацию и отдает приказы. Во время атаки нет времени объяснять или раздумывать, поэтому приказ командира всегда должен выполняться мгновенно. И все же какое-то время на его выполнение нужно. Опоздай повернуть лодку на пять секунд, и через пять минут ты поймешь, что тебе не хватило как раз пять секунд, чтобы выполнить намеченное.

Конечно, командиру подчиняются беспрекословно, и он является настоящим диктатором, но, с другой стороны, каждый член экипажа, как и сам командир, полагается не только на себя, но и на любого своего товарища. Хороший подводный расчет – гораздо больше, чем просто экипаж; они настолько сильно спаяны, что действуют под руководством командира как единое целое. Если читателю покажется, что я слишком часто использую местоимение «я», то надо учесть: это «я» относится не только ко мне, но и к людям, которых я описываю как единое целое с собой.

Так как лодка полностью зависела от своего командира, командующий флотилией всегда рассчитывал не на названия лодок, а на тех командиров, которые ими управляли. С течением войны, когда вследствие потерь командиры становились все моложе и моложе, выработалась доктрина, по которой все меньшая роль отводилась индивидуальности, но, по сути, командиры субмарин остались индивидуальностями. Когда в конце войны я был назначен на оперативную работу и инспектировал субмарины, уже по тому, как командир отдавал приказы, мог определить, у кого из моих товарищей он в свое время был помощником.

На «H.49» я постоянно держал в голове маршрут, потому что, кроме меня, офицером был только мой помощник, и мне приходилось самому быть штурманом. Конечно же проложить маршрут можно намного лучше, работая с параллельной линейкой и циркулем, но мы должны были как птицы выработать в себе инстинкт безошибочно угадывать, где мы находимся и куда нужно следовать, чтобы не зависеть от двигателей, которые имели свойство часто ломаться. В наше механизированное время мы редко используем органы чувств, но без них вряд ли можно обойтись. Чувство позиции и направления, которым располагали рыбаки и моряки на поверхности, было развито у нас ничуть не хуже, если нам требовалось его использовать.

Помню, однажды во время войны я пытался подойти к берегу в условиях плохой видимости. И вдруг внезапно почувствовал впереди опасность и дал полный назад. Когда туман рассеялся, мы увидели, что впереди в море врезались отвесные утесы, и, если бы я не повернул, мы бы обязательно погибли. Возможно, я отвернул случайно, но знаю одно: если долго концентрироваться на чем-то, то можно предугадать ситуацию и принять верное решение.

Когда я служил на «H.49», разгорелся абиссинский кризис, и почти все наши лодки, даже старые типа «H», были направлены в Средиземноморье на случай войны с Италией. К моей досаде, «Н.49» предстояло остаться в базе – здесь должны были проходить тренировки будущих командиров подводных лодок. Значит, мне предстояло оставить Портленд, который я очень полюбил, и направиться в Блокхауз.

В те дни еще не было пособий, и офицерам приходилось тратить много денег. Нужно признать, что мы не слишком бедствовали, поскольку я, тогда еще лейтенант, имел няню и повара, но постоянные переезды были неприятны. Открытые автомобили очень помогали в этом случае, и, когда мы ехали на своей «лагонде», она была настолько тяжело нагружена, что приходилось очень осторожно управлять ею, дабы не потерять вещи. Однажды нашу собаку, проявившую интерес к мелькнувшему у дороги кролику, снесло с багажа. Марджори к тому же не могла выйти из машины, пока часть вещей не была разгружена, поэтому иногда приходилось искать людей, чтобы они помогли справиться с тяжелым багажом.

Я оставался в Англии на протяжении двух лет, пока учился на командирских курсах и служил на «Н.49». Все остальные годы до войны постоянно находился за границей. Следующие два года я провел на австралийском корабле «Австралия», но это уже другая, совсем не подводная история. В 1938 году вернулся в Средиземноморье командовать подводной лодкой «Силайон».

Подводная лодка «Силайон»

Пребывание в Средиземноморье было чрезвычайно удачным для меня, но иногда очень хотелось вернуться домой. Первой подводной флотилией в Средиземноморье командовал Филипп Рук-Кин, или Рукерс (позже вице-адмирал), по моему мнению, самый дальновидный подводник предвоенных лет. Он не только сделал из нас отличных подводников, но сумел сломать стереотип некоторых мелких и незначительных наставлений подводников во время учений.

Эти правила были обязательны, но, возможно, покажется невероятным, что между 1927-м и 1938 годами я ни разу не погружал субмарину ночью, не принял участие в учениях флота в темное время суток, без сигнально-отличительных огней. Для каждого разумного подводника было очевидно, что ночная атака на поверхности будет играть главную роль в предстоящей войне, но нам не разрешали практиковаться в ней из боязни столкновения, которое случилось бы, если бы наша атака или контратаки условного противника оказались эффективными. Так как Великобритания потеряла в подводной войне большое количество транспортных судов и потопила больше чем кто-либо вражеских подводных лодок, существовала традиция преувеличивать превосходство наших противолодочных сил, которые, по общему признанию, были лучшими в мире. Все учебные занятия, которые мы выполняли, назначались в соответствии с этой непродуманной доктриной.

Например, субмарины могут одинаково хорошо действовать как в вертикальной, так и в горизонтальной плоскости. Но наши упражнения были рассчитаны только на горизонтальную плоскость, потому мы не имели оборудования, позволяющего оценивать глубину погружения субмарины и глубину, на которой следовало ожидать взрыва глубинных бомб кораблей противника.

Напрасно мы оспаривали результаты флотских учений, и обычно нас считали потопленными, не принимая в расчет глубину, на которой мы находились. Только несколько месяцев спустя мы начали учиться иметь дело с субмариной; много наших судов было потеряно, а много немецких – спаслось, потому что в адмиралтействе не слушали своих подводников.

На объединенных учениях флота весной 1939 года Рук-Кин разрешил лодкам действовать ночью без сигнально-отличительных огней. Бикфорд на «Салмон» и я на «Силайон» провели значительную часть ночи посреди «вражеского» флота, оставаясь для него невидимыми. Бикфорд «торпедировал» судно «Коурегиос», и оно было вынуждено снизить скорость до двух узлов. Спустя несколько месяцев «Коурегиос» был потоплен немецкой подводной лодкой. Капитан крейсера, торпедированного «Силайон», не признал повреждений. Когда несколько дней спустя в Гибралтаре я спросил его, почему он так поступил, он ответил, что субмарина не имела никакого права находиться в надводном положении посреди флота ночью, без огней. А несколько месяцев спустя в Атлантике началась битва с всплывающими на поверхность среди ночи немецкими подводными лодкам.

Мы также практиковали тактику «волчьей стаи», и, хотя впоследствии ее в основном использовали немцы, не было причин ею не заниматься.

Я думаю, что даже командиры подводных лодок неосознанно находились под влиянием тех учений, которые проводились перед войной. Самолетов очень боялись, несмотря на их примитивное оборудование и вооружение. Поэтому нам постоянно рекомендовали сразу же идти на глубину, где они не могли нас обнаружить. Стэнли по прозвищу Фон Крешмер, один из моих командиров подводных лодок во время моего командования в 1945 году Тихоокеанской флотилией, придумал способ борьбы с японскими противолодочными гидросамолетами «Джейк», который назвали Тетушка Салли. При этом он не стал самым лучшим мастером этого приема. «Джейк» был небольшим самолетом и мог нести только две глубинные бомбы. Сбросив их, он переставал создавать опасность и не мог нам больше угрожать. Методика приема заключалась в том, чтобы при приближении «Джейка» всплыть на поверхность. Как только он начнет атаку, следовало резко погружаться и уходить подальше от того места, куда сбрасывались бомбы. Если субмарина начинала погружаться слишком быстро, японцы бомбы не сбрасывали, если слишком медленно, обычно она погибала. Поэтому применение этого приема требовало точного расчета.

Гидросамолет «Джейк»

Война закончилась быстрей, чем Тетушка Салли преуспела в борьбе с самолетами, и, я думаю, его мало кто применял, кроме Стэнли. Но это был один из тех примеров, который разрушил неоправданные довоенные представления о борьбе с неприятелем.

Имея упрямую натуру и считая нужным анализировать некоторые результаты учений, я постоянно упражнялся в анализе. И в то время как штабное командование разбирало противолодочные успехи этих учений, я больше внимания уделял неудачам. Когда я был вынужден признать, что на этот раз, возможно, «был потоплен», я искал, где сделал ошибку, и выявлял не одну, а еще и множество других ошибок, которые до этого были скрыты от меня. Безотносительно всех «за» и «против» этих исследований, они должны были наделить меня уверенностью в моих знаниях и опыте. Если бы я бездумно следовал всем указаниям штаба, то непременно был бы уничтожен прежде, чем ввязался в бой.

1939 год был наполнен ожиданиями и постоянными передвижениями. День и ночь первая подводная флотилия не прекращала учения. Поэтому книга паролей, которую я создал, в это время осталась для меня неизменной на три с половиной года войны.

Несмотря на тревоги лета 1939 года, остров Мальта остался в памяти веселым местечком. Большая часть флота и в конечном счете наша плавучая база была направлена в Александрию. Те субмарины, которые остались, были расположены в старом форте на острове Маноель, в Марса-Мусетто, второй гавани Ла-Валетта. Много лет там не жил никто, кроме песчаных мух, но в любом случае многие из нас, когда не выходили в море, спали на берегу в форте Маноель. Лазаретто, другое древнее селение на небольшом острове, стал штабом знаменитой десятой флотилии до конца всей войны.

В клубе устраивали танцы, ночи напролет длились вечеринки, мы круглые сутки купались и устраивали пикники, скандалили и сплетничали, участвовали в гонках и играли в различные игры. Тень наступающей войны не вселяла в нас отчаяния и страха. Так что Мальта в перерыве между войнами веселилась и веселилась до того момента, пока не наступил конец затянувшемуся мирному времени.

Много военных книг написано теми, кто не служил в те годы, или теми, кто видел в них одни лишь потрясения и несчастья. Для меня же, профессионального моряка, еще достаточно молодого, чтобы участвовать в войне, казалось, наступил кульминационный момент всей жизни.

Марджори уехала домой, забрав с собой ребенка, а Билл Сладен (теперь капитан-лейтенант Сладен, кавалер ордена «За боевые заслуги»), Бикфорд и я остались в гавани Лазаретто. Красивый, талантливый Бики несколько месяцев спустя стал очень известным со своей подводной лодкой «Салмон». Припоминаю, что, пока мы бесконечно обсуждали тактику, которой будем придерживаться, Бики взбирался на крутые утесы южной оконечности Мальты. И когда позже, в ходе войны, мы часто подходили к берегу возле этих утесов, мне казалось, что я вижу фигуру веселого Бики, девиз которого всегда был: «Живей! Живей! Отдохнуть вы всегда успеете». Вот он и успел отдохнуть, погибнув совсем молодым летом 1940 года.

Время от времени «Силайон» направлялась в Александрию, чтобы принять участие в учениях флота по противолодочной обороне. Александрия – восхитительное место, и, когда командиры подводных лодок выходили в ее гавань, у них было много времени для отдыха. Некоторые из них участвовали в гонках, играли в гольф в спортивном клубе, катались на серфинге в Сиди-Бише, стреляли на озере Мазорин, а я имел обыкновение нанимать лодку и ловить рыбу. По вечерам на рынках Александрии начиналась торговля, главными продавцами конечно же были левантийские купцы, потомки знаменитых купцов древности. Если вам удавалось сторговаться с ними, это вызывало у них бурю эмоций. Ближе к полуночи мы обычно ходили по кабаре, которыми так славилась Александрия.

Меня часто спрашивали, заболевают ли люди клаустрофобией[3] при плавании на субмаринах, но я мог лишь ответить, что почувствовал симптомы этой болезни единственный раз, когда начал ходить по ночным клубам Александрии. В городе было очень много девушек, занятых «обработкой» иностранцев, в основном венгерки, ухоженные до известной степени, красиво одетые и очень дорогие. Танец был только началом – после этого они требовали шампанского, букеты роз и разные безделушки. Несомненно, они продавались новичкам, и те уезжали с пустыми карманами.

Иногда мы дурачились и развлекали друг друга. Так, однажды Хьюго Ньютон, первый помощник на «Силайон», надел феску, белый халат и, прикинувшись продавцом арахиса, стал расхаживать среди ничего не подозревающих моряков. Разоблачен он был только спустя час.

В это время я часто выигрывал в бридж и после игры обычно заходил в «Эклисиор», чтобы спустить выигрыш. Как частый посетитель, я получал от одной венгерской девушки скидку или бутылку шампанского по низкой цене. Взамен я однажды пригласил ее на нашу плавучую базу «Мэйдстоун», выпить и посмотреть мою подводную лодку.

Она была той девушкой, которую невозможно было не заметить, уж не говоря о том, что на нее нельзя было не обратить внимания в военном порту. Поэтому, когда шел с ней на свою лодку, я знал, что на нас, перегнувшись через борта своих кораблей, смотрят наши моряки. Вначале все было хорошо, мы спустились по трапу в торпедный отсек. И вдруг она схватилась за горло, сказала, что задыхается, и попыталась подняться по трапу. Однако у нее ничего не получилось, и она стала кричать. Я не знал в то время о клаустрофобии, но прекрасно понимал, что если она сейчас поднимется наверх с криками, то моя команда истолкует ситуацию по-своему, и я никогда не избавлюсь от пятна на репутации. Момент был неприятный, и на рассуждения времени не было.

Я обхватил ее вокруг талии, дотащил до офицерской кают-компании и дал двойную порцию виски. Это сработало, и потом я давал виски всем, кто боялся клаустрофобии. Но тот опыт оказался для меня неприятным.

Обычно люди думают, что нахождение в подлодке во время глубинной атаки сильно действует на команду. Шум вражеских винтов и ожидание скорого взрыва. Сброшены ли бомбы в нужный момент? Установлены ли они на нужную глубину? Ты знаешь, что выхода нет, и тебе не остается ничего иного, как ждать. Затем раздается грохот, гаснет свет, и лодка выходит из-под управления. А потом тишина и слабый, еле различимый звук воды от потекших сальников.

Самое опасное на подводной лодке – попадание воды. Некоторые члены экипажа заняты ремонтом или восстановлением управляемости подводной лодки, в то время как большая часть команды обычно ждет следующей атаки и не может ничего предпринять.

Осознание, что спасения не будет, известно подводникам всех национальностей. Нормальная реакция людей в этот момент сводится к тому, что они хотят куда-нибудь убежать с субмарины. Лица становятся бледными, а в ногах появляется такая сила, о которой они раньше не подозревали. Против желания убежать нужно бороться, сознательно или подсознательно. Подводник не должен паниковать, он знает, что погибнет или спасется только вместе с подводной лодкой, и поэтому не может выжить один и должен бороться за живучесть корабля вместе со всеми. Он вместе со своими товарищами часть лодки и поэтому в первую очередь должен заботиться о ее существовании. Конечно, команда подводной лодки состоит из самых храбрых моряков, которые попали туда по разным причинам, но тем не менее, поверьте мне, хотя мое описание не вполне адекватно происходящему и картина может показаться ужасной, все не так уж плохо. Хотя, конечно, вряд ли кто-то получает от этого удовлетворение.

Но все эти подробности были нам еще неизвестны. Можно было об этом думать, но не обсуждать. Война началась для нас на Маноеле, когда по радио мы услышали выступление нашего премьер-министра.

Впервые я видел, как проходят назначения на боевое патрулирование. И это меня расстраивало. Вместо того чтобы выходить в свободное плавание и изучать маршруты тральщиков и патрулей, вычислять вероятные области постановки минных заграждений, действуя самостоятельно, нам приказывали не самовольничать, а выполнять конкретные приказы в определенных районах действия.

В мирное время во время учений лодка занимает определенную позицию, так как действия противника заранее известны. В военное время подводная лодка не должна быть ограничена какими-либо рамками. Время суток, ветер, солнце и луна, небо и море, глубина или мелководье – все влияет на ее тактику.

Флажок на карте – это одно дело, а субмарина, которую этот значок обозначает, – совсем другое. Выпустите ее в море, и она сама найдет место, где ее действие эффективно. Но в то время нам необходимы были такие «карточные» маневры – нам всем недоставало знаний для настоящей борьбы.

Беспокойные недели прошли; мы завидовали нашим друзьям, служащим на флотилиях Северного моря, которые наблюдали за боевыми действиями или даже в них участвовали, хотя в тот период войны такая вероятность была крайне мала. Я постоянно волновался, что война окончится прежде, чем мы примем в ней участие.

Все перемещения кораблей были окутаны тайной. Узнавать о том, где находятся товарищи, нам часто приходилось от их жен или санитарок военных госпиталей. Время от времени нас предупреждали, что мы скоро вернемся домой. Сине-фиолетовая окраска наших субмарин для Средиземноморья была поспешно заменена серой специально для Северного моря. Торговцы, узнавшие о нашей отправке, закрыли кредит. Но когда опасность перебазирования исчезла и наши лодки снова сменили окраску на синюю, кредиты снова стали для нас возможны.

В середине октября 1939 года нам наконец сообщили, что мы отправляемся на север. В конце войны подводные лодки будут совершать переходы поодиночке и в безопасности, но тогда наш второй дивизион, в котором я был старшим офицером, должен был идти домой в полном составе и надводном положении. «Силайон», «Салмон» (Бикфорд), «Шарк» (Бакли) и «Снаппер» (Кинг) должны были действовать вместе, так как знали друг друга и тактику поведения при различных обстоятельствах. К тому же, насколько позволило время, мы были практически готовы к войне. И все же субмарина «Силайон» единственная из этих четырех лодок умерла естественной смертью. Прежде чем наступила следующая осень, «Салмон» и «Шарк» нашли свой постоянный причал на дне Северного моря. Несколько месяцев спустя «Снаппер» исчезла неподалеку от Ушанта.

Мы думали не об опасностях, а только о том, что наконец-то отправляемся на войну и если поспешим, то можем успеть до того, как она закончится. На самом же деле прошло долгих шесть лет до того момента, когда закончилась война. В тот момент я служил на Тихоокеанском флоте, и у меня появилось чувство, что все позади, но при этом я ощутил такое опустошение, какого не испытывал в 1939 году, когда закончился мир. На войне я научился сражаться, я управлял подводной лодкой, о чем мечтал всю жизнь. Что еще мог желать военный моряк?

Мы очень весело провели вечер в Гибралтаре, где остановились, чтобы заправиться топливом и получить разведывательную информацию. Я помню, что в тот день мне выпал огромный выигрыш от однорукого бандита[4] в «Рок-отеле». Нам оставалось сделать последний рывок. Проходя мимо портов испанского и португальского Атлантического побережья, мы изучали особенности потенциальной блокады, полагая, что в будущем такой случай нам представится. Два с половиной года спустя, когда мы направились на юг, чтобы участвовать в средиземноморской кампании, оказалось, что те же самые суда по-прежнему стояли в портах.

Одна спокойная ночь сменялась другой. Наши подводные лодки шли друг за другом на север вдоль португальского побережья. Вскоре мы заметили суда, идущие в темноте на запад. Я решил, что нам следует обойти их так, чтобы на фоне молодой луны рассмотреть получше и определить тип и принадлежность. И в случае если они окажутся вражескими, атаковать всем вместе или, как это называли немцы, «волчьей стаей», что в мирное время мы часто отрабатывали на учениях. Но Бики не захотел ждать и, думая, что мы не видим эти корабли, покинул строй и пошел в атаку. Я приказал ему вернуться сигнальными огнями. Луна осветила нос и трубы, которые могли принадлежать только французскому эскадренному миноносцу. «Салмон», поняв, что это французский корабль, дала сигнал о своей принадлежности и замедлила ход. Очевидно, его сигнал не поняли. Когда мы возвратились, в адмиралтействе меня спросили, видели ли нас немецкие подводные лодки, которые атаковали французский конвой.

Немецкая подводная лодка была замечена в Бискайском заливе, и нам дали приказ выйти в море и найти ее. Полагали, что она должна быть на поверхности и мы увидим ее первыми. Это была безрассудная тактика. Если вы хотите охотиться на субмарину, то необходимо погрузиться под воду, иначе из охотника вы превратитесь в жертву.

У «Снаппер» барахлил двигатель, и наше продвижение с каждым днем замедлялось, но не произошло ни одного инцидента до прибытия в Портленд. Мы столкнулись с одним из вспомогательных противолодочных кораблей, опознанным как наш собственный. Мы запустили опознавательные ракеты, но экипаж корабля состоял, вероятно, из малоопытных моряков, к тому же жаждавших крови. Не обращая внимания на сигнальные огни, они двинулись на нас. Я отдал приказ «полный вперед», с тревогой наблюдая, сможет ли «Снаппер» спастись. Миновало несколько томительных минут ожидания, и я увидел, как «Снаппер» набрала скорость и через некоторое время исчезла под водой.

Когда мы вернулись на базу, я спросил Билла Кинга, как им удалось набрать скорость и почему он постоянно задерживал нас, ссылаясь на неисправности двигателя. Он сказал, что вызвал механика на мостик и показывал, что произойдет, если тот, вернувшись в машинное отделение, не увеличит обороты. Главный механик, как оказалось, не ударил в грязь лицом.

Субмарин боялись все, и нередко им больше угрожали свои собственные корабли и самолеты, а не силы противника. Примерно в одно время с теми событиями, о которых я рассказываю, наша лодка, возвращавшаяся в базу из Северного моря, послала сигнал: «Расчетное время прибытия 9.00, если наши самолеты прекратят нас бомбить».

Подводная лодка – враг для всех, и не только наземные службы и самолеты ошибались в определении ее принадлежности. Трагедия свершилась из-за грубой ошибки, когда одна из наших субмарин, не опознав свою же подлодку, торпедировала ее и пустила на дно со всем экипажем.[5] Классический случай имел место в Первую мировую войну, когда итальянцы были нашими союзниками. Патрульный корабль в Средиземноморье сообщил на Мальту о потоплении немецкой подводной лодки. Вскоре с этого же корабля поступило донесение: «С сожалением сообщаем, что оставшиеся в живых говорят по-итальянски».

Глава 4

ТЕХНИЧЕСКИЕ ОСОБЕННОСТИ

Я попытаюсь избежать технических подробностей и расскажу читателям то, что поможет им понять наши действия, приведу лишь краткую техническую информацию о подводной лодке, которая поможет лучше понять то, о чем написано на страницах этой книги.

Роль подводных лодок в военных операциях 1939–1945 годов

Субмарина – настоящая боевая машина, способная действовать под водой, оставаясь невидимой для противника. Но в общем, субмарины во Второй мировой войне более эффективно действовали на поверхности, чем под водой. Погружение было защитной мерой. Однако противолодочные средства становились все более совершенными, особенно после появления радара, и субмарина должна была все больше и больше действовать под водой, потеряв при этом свое наступательное качество. К концу войны из-за скорости передвижения под водой немцы вернулись к практике действий подводных лодок как в Первую мировую, надстраивая к своим подлодкам шнорхель, через который поступал воздух, необходимый для работы дизель-генератора, и выводился отработанный газ, так что не требовалось всплытия на поверхность.

Атомная подводная лодка была создана в ответ на усовершенствования противолодочной техники. Вооружение на лодках после этого изменилось: на смену достаточно дешевому оружию, которого было на корабле очень много, пришло единичное, но дорогое, в результате чего и стоимость самих субмарин значительно возросла. Однако, несмотря на мощность субмарины, она не может находиться в разных районах океана, и поэтому для защиты территории всегда была важна их численность.

Подводная лодка Второй мировой войны была «ныряющей», так как большую часть времени она находилась на поверхности океана. Ее успех оценивался количеством тоннажа вражеских потерь. Это было самое выгодное оружие с обеих сторон. Кроме того, лодка не только действовала против вражеских кораблей и судов, но и была активным участником противолодочной обороны. Ванклин однажды потопил два вражеских судна, на которых погибло столько людей, сколько не было на всех кораблях, потопленных нашими подводными лодками, вместе взятыми, в течение средиземноморской кампании.

Однажды во время осады на Мальте, когда появилась свободная минута, я подсчитал, что на каждый 16-фунтовый снаряд 3-дюймовой пушки нашей «Сафари» приходится 10 потопленных вражеских тонн. Противник же, в отличие от нас, израсходовал гораздо больше глубинных бомб, мин и снарядов, не принеся нам никакого урона. Мои подсчеты также показали, что неприятелю требовалось в пять раз больше, чем нам, боеприпасов, чтобы поразить цель. Количество топлива, которое им пришлось израсходовать, охотясь на нас, по сравнению со скромным потреблением наших дизелей, исчислялось астрономическими цифрами.

Подводные лодки, особенно в период Второй мировой войны, были универсальным оружием. Субмарины использовались как торпедные катера, канонерские лодки, минные заградители, транспортно-десантные корабли, плавучие базы, танкеры, навигационные маяки, проводники надводных кораблей, спасательные станции для самолетов, разведывательные суда, конвои эскортов, противолодочные корабли, электростанции, чтобы поставлять электрический ток.

Но главная их задача заключалась в уменьшении вражеских поставок по морю, что достигалось потоплением судов. На мой взгляд, благодаря тому, что торпедная атака была самым эффективным способом потопить суда и корабли неприятеля, субмарина во Вторую мировую войну была исключительно подводной лодкой. Немцы и американцы топили большинство плавсредств противника с поверхности в ночное время в открытом море, охотясь на большие конвои и полагаясь на то, что небольшой силуэт субмарины был практически невидим в темноте. Британцы, действовавшие в хорошо охраняемых водах европейского континента и Северной Африки, очень редко использовали артиллерию и в основном атаковали из подводного положения.

Большое преимущество подводной лодки заключается в том, что она может долгое время действовать против противника, не заходя на свою базу и не завися от нее. Единственное, что было плохо на субмарине, так это то, что она, в отличие от самолетов, которые в известной степени играли одинаковую с ней роль, не могла быстро уйти с места атаки. Ей всегда приходилось получать свою порцию от ответной вражеской атаки.

Охота на субмарины

Уход от преследования в большей степени зависел от применения вашего опыта и умения. Вы могли собрать некоторую информацию относительно местонахождения врага и его действий, прослушивая работу его винтов с помощью гидроакустической станции, в режиме шумопеленгации или эхолокации. Когда неприятель засекал вашу лодку, вы знали, что он обнаружил вас и очень скоро последует атака глубинными бомбами. Но главным образом противник полагался на чрезвычайно чувствительные гидрофоны, которые легко улавливали шум ваших винтов или малейший шум вспомогательных механизмов. Для того чтобы избежать обнаружения, следовало соблюдать общее правило, состоящее в том, чтобы идти на самой маленькой скорости, при которой шум электромотора и вращения винтов становился почти не засекаемым гидролокатором.

После того как вас обнаружат, следует резко менять скорость хода, сбивая противника со следа, а также изменить курс и глубину погружения. Не следовало этого делать, пока не начиналась атака и особенно если вас преследовало несколько кораблей противника, которые по шуму легко определят ваше местонахождение. Вам следует подождать, пока противник выпустит свои заряды, и только потом увеличивать скорость и менять курс, чтобы уйти из-под огня. Этот маневр требует расчета, особенно если вы находитесь в мелководном районе моря. Чтобы ускользнуть от преследователей, следует использовать плотность морской воды и изменения температуры и солености воды, которые могут помочь заглушить радиолокацию. Можно также использовать морской прибой или шум потопленных вами кораблей, но лучше всего уходить под шум падающих на вас глубинных бомб.

У командира лодки во время преследования нет времени испугаться. Для команды, как мне казалось, эта ситуация выглядит страшнее, хотя большинство из них в это время постоянно заняты управлением лодкой, поскольку командир постоянно отдает приказы о поворотах, ускорении и приостановке движения. Тем не менее они не теряли бодрости духа и нередко высказывали критические замечания в адрес тех ребят, которые сверху бросали на них бомбы. Их выражения были не всегда парламентскими, и главная их суть заключалась в пожелании прекратить затянувшуюся бомбежку.

Я не думаю, что кому-нибудь могла понравиться атака глубинными бомбами, но к ней в конце концов привыкали. Когда слышится всплеск направленной на вашу лодку бомбы, на несколько секунд все закрывают глаза и на субмарине наступает тишина, в течение которой команда ожидает, попадет ли она в их лодку или разорвется где-то вдалеке.

Если взрыв не достиг цели, команда ликует. Если же бомба разорвалась настолько близко к лодке, что неминуемо должна причинить ущерб, каждый почтет своим долгом сделать критический анализ вражеской техники.

Погружение

Субмарина не может погрузиться или всплыть на поверхность, стабилизировать глубину или изменить ее без большой осторожности и умелого управления. Все корабли как женщины, и субмарина среди них – очень своевольная леди, которая всегда должна находиться в хорошем расположении духа.

Для того чтобы сделать ее действительно управляемой, вы должны постоянно за ней ухаживать. Судьба субмарины зависит от прочности ее корпуса. Это – очень прочная стальная труба в форме сигары, заключающая в себе все необходимые механизмы, жилые помещения, а также торпеды. Некоторые лодки имели торпедные аппараты, расположенные вне прочного корпуса, но управляемые изнутри, так же как и внутренние торпедные аппараты. «Силайон» и «Сафари» имели по шесть торпедных аппаратов, расположенных в носовом отсеке, по три с каждой стороны; кроме того, было еще шесть запасных торпед, что доводило общее число торпед до двенадцати. Вне прочного корпуса располагались: боевая рубка, артиллерийское орудие, горизонтальные и вертикальные рули, винты и перископы.

Даже когда лодка шла в надводном положении, совсем небольшая часть прочного корпуса поднималась над волнами. Эта была стальная обшивка прочного корпуса, называемая легкий корпус. В ней много отверстий, которые позволяют легко опускаться под воду. До некоторой степени субмарина была бы более эффективна без надстроек; чем меньше надстроек, тем легче управлять лодкой под водой.[6] Но когда приходится действовать на поверхности, нужно иметь какую-то надстройку над основным корпусом, чтобы наблюдать за морем и не быть смытым. Боевая рубка соединялась с прочным корпусом посредством непроницаемого люка. И поэтому даже если боевая рубка затоплялась, что могло случиться при попадании артиллерийского снаряда, повреждении глубинной бомбой или столкновении, вы могли рассчитывать на то, что прочный корпус лодки останется водонепроницаемым. Орудийная рубка была похожа на боевую рубку, но уступала последней по размеру.

Вне прочного корпуса находились главные балластные цистерны, установленные с обеих сторон. Все они, за исключением цистерны номер 1, были булевыми,[7] сделанными из легкого металла и приваренными к прочному корпусу.

Они были заполнены водой, когда подводная лодка находилось под водой, и полны воздуха, когда лодка выплывала на поверхность. Погружаясь, вы открывали клапаны главных балластных цистерн. Эти клапаны назывались воздушными, поскольку через них выходил воздух и закачивалась вода. Главный балласт содержал достаточно воды, чтобы уйти на дно с большей или меньшей скоростью. Чтобы всплыть на поверхность, продували воздухом главный балласт, воздушные клапаны закрывались, воздух, подаваемый под высоким давлением, вытеснял воду из цистерн, позволяя вашей лодке всплыть.

Чем большую плавучесть имела ваша подлодка, тем дольше наполнялись цистерны и больше времени уходило на погружение. В любом случае не следовало до конца освобождать балластные цистерны, и по сравнению с надводными кораблями субмарины имели очень небольшую плавучесть. Лодка типа «S» при благоприятных обстоятельствах погружалась под воду приблизительно за пятьдесят секунд. Если погода была штормовая, дул сильный ветер на нос, то времени для погружения требовалось больше, поскольку цистерны заполнялись не так быстро. Находясь во вражеских водах, можно было не полностью заполнить цистерны главного балласта, чтобы держать на поверхности только одну боевую рубку, то есть идти в крейсерном положении. В подводной войне все зависит от сбалансированности действий экипажа. Если вы правильно балансируете, вам нечего опасаться.

Как я уже сказал выше, от вашего погружения зависит судьба и безопасность лодки. Очень часто нужно было погружаться спешно, поэтому главная задача, которая стояла перед вами, заключалась в умении правильно производить дифферентовку лодки.

Каждый день, даже каждый час, водоизмещение субмарины изменяется. Ваша лодка могла быть наполнена торпедами, топливом и запасами пресной воды. Вы могли при последнем погружении израсходовать часть своих запасов. Кроме того, ваши трюмы могли бы быть сухими или иметь воду, которая просочилась через сальники крепления руля, корпуса.

Для того чтобы компенсировать расход топлива и удифферентировать лодку, морскую воду подавали в топливные танки, таким образом топливо поднималось и попадало в двигатель. Будучи более тяжелой, чем топливо, морская вода оставалась у основания топливного резервуара и смешивалась с ним очень редко даже в штормовую погоду.

Для большей остойчивости и управляемости при погружении внутри лодки имелись вспомогательные балластные цистерны. Первый помощник подсчитывал, сколько воды требуется поместить в них, чтобы правильно распределить балласт и гарантировать погружение лодки в нужный момент. В дополнение к этому он должен был сбалансировать лодку так, чтобы она не была перегружена на носу и слишком легкой в корме. Вес должен был быть строго сбалансирован.

Если первый помощник ошибется в расчетах и балласта не хватит, вы не сможете уйти от вражеского эскадренного миноносца, идущего на вас на скорости 30 узлов, или самолета, вылетевшего из-под облаков. Если же балласт окажется слишком большим, то вы успеете погрузиться, но будете неспособны остановить погружение, даже начав продувать балласт. В этом случае возможен удар о дно, это очень плохо. При контакте с крутым и скалистым дном лодка может получить повреждение или пробоину, в песчаном и ровном дне может застрять и никогда не выбраться. Чем больше будет глубина, тем опаснее окажется для вас погружение. При погружении на каждые два фута глубины давление увеличивается почти на один фунт на квадратный дюйм. Так как корпус подводной лодки очень большой, то вскоре при погружении давление может стать критическим.

Для каждой лодки рассчитана определенная глубина погружения. Для «Силайон» она составляла 200 футов, для «Сафари» – 350 футов. На «Силайон» во время одной атаки глубинными бомбами я опустился на глубину 300 футов, отчего корпус лодки начал тревожно трещать и скрипеть. На «Сафари» во время атаки я регулярно погружался на глубину 450 футов, но корпус выдерживал давление. Я видел лодку типа «S», «Струборн», которая, потеряв управление, опустилась на глубину 500 футов. Ее обшивка стала трещать по швам, и, хотя выдержала, шпангоуты лодки выступали как ребра у скаковой лошади. Ей понадобился капитальный ремонт. Корпуса «Силайон» и «Сафари» были клепаные и, когда лодки погружались на опасную глубину, начинали скрипеть, что говорило нам о необходимости всплытия. Сварной корпус более поздних лодок хотя и выдерживал большее давление, но не мог предупредить вас об опасности. Он мог лопнуть внезапно, но, само собой разумеется, не могу говорить об этом, не имея опыта.

С одной стороны, заклепки более уязвимы во время глубинной атаки, но с другой, благодаря им можно было уйти на глубину, где бомба будет меньше воздействовать на корпус. Но во всяком случае вы погружаетесь в глубину, чтобы использовать в своих интересах скачок плотности воды, увеличить расстояние между вами и вражескими кораблями. Это было обычное хорошее вычисление риска. Чтобы погрузиться, следовало «утяжелить» лодку. Но из-за действовавшего на нее давления она становилась меньше, следовательно, вытесняла меньше воды, и для компенсации приходилось выкачивать ее из вспомогательных балластных цистерн.

Из всего вышесказанного следует, что никто не требовал от первого помощника абсолютно точных расчетов балласта. Всегда лучше было взять больше, потому что на войне лучше перебрать, чем недобрать, иначе вас потопят прежде, чем вы начнете погружаться. Достаточно было сделать приблизительные расчеты, и лодка уходила под воду, и при этом вы могли задействовать передние и задние горизонтальные рули для того, чтобы управлять погружением. Конечно, при расчете вы могли допустить серьезную ошибку, и лодка начинала погружаться слишком быстро, но, когда на вас охотятся, необходимо как можно быстрее опуститься под воду. Поэтому для управления лодкой первый помощник использовал различные методы: то подпускал воду в цистерны, то откачивал излишек, постепенно снижая скорость погружения до наименее возможной. Для того чтобы лодка правильно погружалась, нужно было задействовать все рули погружения (горизонтальные) лодки.

В подводном положении главный рулевой управлял кормовыми горизонтальными рулями, а второй рулевой горизонтальными рулями носовой части лодки. Чтобы удержать субмарину на глубине, особенно при нахождении в море, и совершать при этом маневры, от рулевых требовались немалая сноровка и умение. Опытный рулевой в тихую погоду может сбалансировать лодку так, что она способна полностью остановиться и зависнуть. Поднимая перископ, вы вытесняете несколько галлонов воды, и это может привести к тому, что вы всплывете. Опустите его, и вы начнете погружаться. Поэтому любые маневры всегда требует очень точной дифферентовки.

На субмарине все происходит слишком медленно, и, чтобы разогнать или остановить почти тысячетонную лодку типа «S», требуется много времени. Если вы намерены сохранить над ней полный контроль, вам надо все заранее предвидеть и начинать принимать меры, чтобы удержать своевольную дамочку до того момента, когда она начнет капризничать.

Перископы

На наших подлодках было по два перископа: перископ большой светосилы (H.P.) и командирский, или маленький, перископ. Оба длиной приблизительно по 34 фута.

H.P.-перископ был бифокален и давал нам шестикратное или полуторакратное увеличение дальности обзора. Вследствие потери части изображения в многочисленных призмах и линзах, полуторакратное увеличение давало нам ту же картину, которую мы могли увидеть с помощью обычного зрения. Для определения расстояния до объекта следовало иметь большой опыт.

Можно было увеличить дальность обзора перископа с помощью специального рычага; однако следовало приложить соответствующую силу, так как стоило немножко переусердствовать, как происходила ошибка в определении расстояния до цели, что могло привести к столкновению.