Наступили сумерки, и Корбетт встал с тюфяка. Ему хотелось попросить помощи у Ланкастера, но он все еще остерегался доверяться кому-либо. Однако он обратился к скарбничему Ланкастера, попросив его снабдить его кое-чем. Скарбничий удивился, но позволил Корбетту взять то, о чем он попросил. Чиновник спустился по узкой винтовой лестнице в зал — большое помещение под низким потолком с почернелыми балками, с голыми белеными стенами. По обе стороны от стола тянулись скамьи, горело несколько свечей в подсвечниках да угли в заржавелых жаровнях. Французы — как во всеуслышанье заметил Ланкастер — едва позаботились об уюте для английских гостей. В комнатах было грязно, а из кладовки и кухни то и дело долетали причитания: повара обнаруживали, что и того нет, и этого.

Вечерняя трапеза всегда проходила невесело. Ланкастер сердито глядел в тарелку; Ричмонд, в зависимости от расположения духа, или хранил молчание, или хвастался, скучно пересказывая подробности возглавленного им гасконского похода 1295 года, столь плачевно кончившегося и, однако же, столь упорно им прославляемого. Истри, пробормотав «Benedictus», принимался за еду (обычно несвежую, хоть и сдобренную подливами и пряностями) и ни с кем не разговаривал. Уотертон съедал свой ужин быстро, насколько позволяли правила вежливости, а потом откланивался и уходил из-за стола. Так же произошло и в этот вечер: Уотертон кивнул Корбетту, раскланялся перед Ланкастером и удалился.

Корбетт, немного выждав, последовал за ним — той же дорогой, что и вчера. Уотертон и сегодня торопливо шагал к той же таверне. Чиновник, как и вчера, затаился в тени и начал слежку. На сей раз Корбетт наблюдал не только за дверью харчевни, но и постоянно озирался, всматриваясь в сгустившиеся сумерки, однако ничего не увидел и не услышал. Лишь свет и негромкие звуки, доносившиеся из харчевни, нарушали зловещую тишь и уличный мрак.

Наконец явились де Краон и его спутница — и скользнули в таверну, даже не помедлив на пороге и не оглянувшись. Корбетт выждал мгновенье, бесшумно пересек улицу и прильнул к щели между оконными ставнями. У стола сидели Уотертон, де Краон и та девушка. Корбетт глядел на них, но одновременно изо всех напрягал слух, и сердце у него заколотилось. Ему хотелось броситься наутек, бежать от опасности, которая, чуял он, затаилась где-то в тени. Вдруг послышался шорох, и Корбетт обернулся. Попрошайка, стоя на четвереньках и опираясь на деревянные дощечки, завел свою привычную песню: «Одно только су, месье, одно только су». Корбетт запустил пальцы в кошель и медленно протянул нищему монету. Позднее Корбетт сам в точности не мог бы описать, как именно все произошло, хотя случившееся сделалось впоследствии частью его страшных сновидений. Нищий поднял руку и неожиданно выбросил ее к груди Корбетта, сверкнув кинжалом, который прятал под своими лохмотьями. Корбетт успел метнуться вбок, но лезвие задело кольчугу, которая была надета у него под плащом. Корбетт тоже извлек кинжал и нанес нищему удар прямо в обнаженное горло. Тот, выпученными глазами глядя на кровь, хлеставшую ему на грудь, повалился в дорожную грязь.

Корбетт оперся о стену харчевни, силясь унять подступившие к горлу рыданья, и стал осматриваться, но больше никакой опасности не было. Он взглянул на своего несостоявшегося убийцу и брезгливо перевернул его ногой. Не обращая внимания на остекленевшие глаза и на кровавую рваную рану в горле, он обыскал нищего, но ничего не обнаружил. Корбетт снова поднялся и заглянул сквозь ставни, но Уотертон по-прежнему сидел со своими собеседниками, не ведая о мрачной беззвучной трагедии, разыгравшейся под окном харчевни.

На следующее утро Корбетт, убедившись в том, что Уотертон вернулся, отправился испрашивать аудиенции у Ланкастера. Он рассказал графу о своих подозрениях и о том, что произошло накануне. Ланкастер почесал еще не бритый подбородок и воззрился на Корбетта:

— А почему вы ожидали, что нищий на вас нападет?

— Потому что некто, похожий на него, — ответил Корбетт, — умертвил Пера и Фовеля.

— Откуда вам это известно?

— Единственным человеком, который, по словам кабатчика, находился поблизости в ту ночь, был именно попрошайка.

— А как было с Фовелем?

— Его зарезали рядом с домом, где он жил. Кошелек у него забрали, чтобы все подумали на грабителей, но рядом на мостовой валялось несколько монеток. Я долго мучился вопросом почему же смерть застигла его возле его же дома, и причем тут монетки? Единственное правдоподобное объяснение — что он собирался подать милостыню. Любой бы оказался беззащитным перед наемным головорезом, переодетым попрошайкой.

— Но почему этот нищий не прикончил вас в первый же вечер?

— Не знаю, — ответил Корбетт. — Наверное, просто не успел. Я бросился наутек.

Граф грузно опустился на стул и принялся поигрывать золотыми кистями, украшавшими его одежду.

— Так вы думаете, предатель — Уотертон? — спросил он.

— Возможно. Но встречи с де Краоном — еще не измена. Поэтому у нас пока нет никаких доказательств.

— Если мы его поймаем с поличным, то не во Франции, — подытожил Ланкастер. — У нас будут и другие случаи. — Тут он поднял взгляд и улыбнулся. — Мы отправляемся в Англию уже послезавтра.

Корбетт был рад покинуть Францию. Слишком опасно было здесь оставаться. Он ведь убил этого нищего — наемника де Краона, и ясно, что француз не забудет и не простит ему этого. Что до Уотертона, то Корбетт был уже наполовину убежден, что тот — изменник, повинный в смерти по меньшей мере двух осведомителей в Париже и в истреблении английского судна вместе со всей командой. В Англии Корбетту предстоит собрать недостающие улики и отправить Уотертона на эшафот в Элмзе.

Уотертон в свой черед продолжал вести себя так, словно ничего не произошло. Впрочем, он удостоился теплых прощальных слов со стороны французов и еще одного кошелька с золотом от Филиппа. У Корбетта больше не было возможности наблюдать за ним, потому что им с Ранульфом предстояло собираться в путь и помогать остальным. Ланкастер торопил англичан; его внезапное объявление об отъезде должно было застать французов врасплох и тем самым сорвать планы возможного предательства. Седлали лошадей, торопливо навьючивали им на спины сундуки, короба и шкатулки, собранные в самую глухую пору ночи. Одни бумаги Ланкастер распорядился запечатать и спрятать, другие — спалить. Выдали вооружение — мечи, доспехи, кинжалы и арбалеты. Корбетт надел кольчугу, взятую у скарбничего, и, переговорив с Ланкастером, заручился позволением графа ехать посередине колонны.

Английское посольство покинуло Париж в назначенный день, развернув знамена и штандарты, поставив солдат во внешних рядах, а чиновников и секретарей — в середине. Под Парижем, всего в миле к северу от виселиц Монфокона, к ним примкнул французский эскорт, состоявший из шести рыцарей и сорока тяжеловооруженных всадников, вкупе с наемниками. Ланкастер без особой охоты принял их покровительство, но, несмотря на возражения рыцарей, поместил французов там, где сам считал нужным. Наблюдая за сгорбленным длинноволосым графом, Корбетт подумал, что кем бы ни был изменник, это явно не Ланкастер.

Впрочем, предосторожности графа оказались излишними: английским посланникам выпало малоприятное, поспешное, но вполне мирное путешествие к морскому побережью. Когда кавалькада достигла Кале, Корбетт успел вымотаться и натереть себе седлом зад, но все равно очень радовался, что вот-вот покинет Францию. Уотертон держался так же отстраненно и скрытно, как всегда, но ничем не вызывал новых подозрений. Ранульф казался сердитым и насупленным, и Корбетт отнес это за счет всегдашней лени своего слуги, однако у Ранульфа имелись особые причины хмуриться. В Париже он успел вернуться на рю Нель, где жил покойный Фовель, приударить за надменной хозяйкой ночлежки, и полностью насладился плодами своих усилий.

Мадам Арера, как она назвалась, поначалу казалась неприступной, но Ранульф усиленно осаждал ее подарками, ласковыми словами и полными страсти взглядами. Мадам долгое время оставалась холодной и равнодушной, словно прекрасная дама из любовных канцон трубадуров, но постепенно, подобно тому как цветок раскрывает лепестки под лучами солнца, она начинала оттаивать и отвечать взаимностью на напористые ухаживания молодого англичанина. Но конечно, она продолжала ахать и умолять, даже когда Ранульф стаскивал с нее юбки, даже когда она предстала перед ним обнаженной в собственной спальне. Ранульф, не обращая внимания на вздохи и мольбы, стал похлопывать ее по ягодицам, поглаживать по бедрам, грудям и шее, а потом они уже кувыркались и катались по огромной мягкой кровати мадам Арера, и та шумно дышала, вскрикивала и постанывала от сладострастия. И вот теперь Ранульфу пришлось навсегда оборвать эту интрижку; он бросал угрюмые взгляды на своего молчаливого господина, положившего конец его удовольствиям.

Корбетт, не обращая внимания на недовольство слуги, старательно помогал Ланкастеру осуществлять тщательно продуманный план возвращения. Английское судно и сопровождающий военный корабль уже ждали их в порту Кале. Под пристальным взглядом графа англичане, спотыкаясь, всходили на борт, а следом поднимались лошади с поклажей. Ланкастер даже не потрудился поблагодарить французский эскорт: он встал перед ними, плюнул в пыль под копытами их лошадей и, развернувшись, взошел по трапу. В тот же вечер английские корабли отдали швартовы и вышли в Ла-Манш, направляясь к берегам Англии.

Дэвид Тэлбот, йомен, сквайр и наследный владелец процветающих земель и поместий в Херефорде и вдоль пределов Уэльса, скакал что было мочи, спасая свою жизнь. Он все глубже вонзал шпоры в разгоряченные бока своего коня, который несся по изрезанной колеями дороге, пригнув голову и вытянув шею, выбивая подкованными копытами стройных ног облачка белой пыли. Тэлбот повернулся в седле, бросив через плечо быстрый взгляд: за ним наверняка уже снарядили погоню.

Люди Моргана гнались за Тэлботом по этим узким, извилистым валлийским долинам, потому что молодой йомен знал слишком много. Король Эдуард Английский посулил ему золотые горы, если тот привезет ему сведения о зачинщике бунта в Уэльсе, который вел тайные переговоры с французами. И вот теперь у Тэлбота имелись эти сведения, а кроме того, он разузнал имя англичанина-изменника в Эдуардовом совете. Он уже отправил Эдуарду письмо с кое-какими подробностями, но главное известие он доставит самолично и получит заслуженную награду… если только уйдет от погони, если только в службах при замке Моргана уже не обнаружили, что он разгадал, как именно английский шпион посылал сведения лорду-изменнику в Уэльс.

Надо спастись, ускакать прочь из этих коварных долин, зажатых между холмами, заросшими утесником, — там, за кустами, могли укрываться лучники Моргана. Валлийцы знали эти дороги через долины как свои пять пальцев, Тэлбот и раньше наблюдал, как они предупреждают друг друга, как по холмам загораются сигнальные огни. Тэлбот снова оглянулся — и сердце у него замерло: он увидел на другом конце долины своих преследователей в развевающихся черных плащах, грозивших нагнать его. Тэлбот припал к шее коня, подгоняя его и словами, и жестокими, уже обагренными кровью шпорами. Вот уже показался выход из узкой долины, и Тэлбот, издав вопль облегчения, приподнялся в седле, — и потому смерть наступила мгновенно. Тонкая острая проволока, натянутая поперек устья долины, рассекла ему шею, и голова, разбрызгивая кровь, мячом покатилась в дорожную пыль.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Корбетт ждал у двери комнаты в дальнем конце одного из беленых коридоров, которые отходили от большого зала в Вестминстерском дворце. Он уже не один раз оглядывался и вперялся в деревянный потолок или подходил к окну, чтобы приоткрыть ставень и посмотреть на королевские сады, уже начинавшие цвести под теплым весенним солнышком. Прошло около двух недель с тех пор, как Корбетт достиг Дувра и доехал до Лондона, но там его внезапно подкосила лихорадка, у него болела и голова, и все тело. Ланкастер поместил его у себя, велев поправляться, а сам со свитой отправился с донесением к королю.

За Корбеттом несколько дней кряду присматривал заботливый, как никогда, Ранульф, который всегда начинал тревожиться, если его господин хворал, ибо, случись тому умереть, он лишился бы куска хлеба. Позвали лекаря, и тот хотел было пустить больному кровь — по его словам, для того, чтобы вместе с нею вышла лихорадка, а заодно успокоились бы зловредные соки. Когда же Корбетт пригрозил перерезать ему глотку, лекарь мгновенно придумал другой способ исцеления: он велел прикладывать к животу английского чиновника камень нефрит и потчевать его травяным отваром из дикой петрушки, укропа, имбиря и корицы. Названные ингредиенты следовало истолочь в кашицу, а подавать варево, смешав с горячим вином. Корбетт уснул, обливаясь потом, в его сны вторгалась лихорадка и кошмары, где он заново переживал ужас, который испытал в Париже, умертвляя попрошайку-убийцу.

Потом он пробудился — ослабевший, но уже не объятый жаром. Лихорадка прошла. Снова явился лекарь, искренне подивившись тому, что предписанное им средство сработало, пробормотал Ранульфу новые наставления, взял солидную плату и поспешно удалился, видимо опасаясь, как бы больному внезапно не сделалось хуже. Вскоре к Корбетту вернулись силы, а несколько дней спустя он получил королевское предписание явиться в Вестминстер. И вот теперь Корбетт гадал, сколько еще придется ждать, вслушиваясь в звуки, долетавшие из палаты, где Эдуард уже давно произносил пламенно-гневные речи. Наконец, двери распахнулись, и король самолично пригласил Корбетта войти. Смущенный секретарь за столом, пытаясь скрыть тревогу, внимательно разглядывал свои записи, а в кресле восседал Ланкастер, слегка подавшись вперед, чтобы не затекало изуродованное плечо.

И король, и его брат были облачены в скромные темные одеяния — сюрко и плащи; единственной уступкой моде были усеянные драгоценными каменьями броши, застежки и тяжелые перстни. Да и сам зал напоминал больше походный шатер в военном лагере: покрытые пятнами гобелены висели криво, железный подсвечник на стене был перевернут, грязный тростник на полу сбился в кучи. По делано терпеливому выражению на лице Ланкастера и по красноватым пятнам на скулах короля Корбетт догадался, что между властительными братьями велись жаркие споры.

Король отпустил секретаря, воззрился на Корбетта и махнул ему рукой, приглашая сесть на скамью возле стены.

— Садитесь, садитесь, мастер Корбетт, — прорычал он. — Не думаю, что у вас имеются для меня новости получше. Поездка во Францию обернулась фарсом, Филипп обхитрил, оскорбил вас и выставил на посмешище. Вы ничего не узнали и ничего не услышали, кроме издевок. Боже мой, да вы удрали, как побитые щенки, поджав хвосты!

— Ваше Величество, — медленно заговорил Корбетт, — а чего еще вы ожидали? Простите меня за откровенность, но я сомневаюсь, что мы сможем поймать шпиона во Франции. Ведь он здесь — в вашем совете.

Эдуард бросил сердитый взгляд на Корбетта, но тот продолжал:

— Во-первых, — он начал загибать пальцы на руке, — мы умертвили наемника, убившего Фовеля и, возможно, Пера. Во-вторых, мы точно знаем, что Уотертон под подозрением. — Корбетт кивнул в сторону Ланкастера. — В ходе нашего путешествия в Англию я дал графу подробный отчет. Наконец, мы убедились в том, что Филипп в самом деле строит против нас козни и захват Гаскони — только часть его замысла.

Король с усталым видом опустил голову на руки.

— Простите меня, — пробурчал он, поднимая глаза. — Вы, Корбетт, и ты, брат мой Ланкастер, — единственные люди, кому я могу довериться. — Он бросил Корбетту засаленный пергамент. — Донесение от Дэвида Тэлбота, сквайра и королевского слуги. Это последнее письмо, присланное им. Пять дней назад его обезглавленное тело нашли у входа в одну из долин Уэльса: еще одна смерть на счету Филиппа.

Корбетт стал медленно читать письмо Тэлбота, написанное неуклюжим, грубым почерком.

«Дэвид Тэлбот, сквайр, Его Величеству Эдуарду, королю Англии, шлет пожелания здоровья и поклон. Довожу до Вашего сведения, что я с великим прилежанием занимался Вашими делами в Уэльсе и в графстве Гламоргане. Довожу также до Вашего сведения, что я внимательно следил за замком и слугами лорда Моргана и что названный лорд Морган, несмотря на то, что недавно вошел в мир с королем, участвует с заговоре с чужеземными врагами короля. Я видел, как к побережью подходят французские корабли и кое-кто с этих кораблей на гребных лодках доплывал до берега, и их вводили в замок лорда Моргана. Я провел собственный розыск и обнаружил, что принимал лорд Морган у себя и вестников от недовольных лордов из Шотландии. Сдается мне, Ваше Величество, что лорд Морган по-прежнему враждебен к Вам и что он сносится с врагами Вашими как здесь, так и за морем. А главное лицо, за всем этим стоящее, — это, как Вы знаете, Филипп Французский, каковой намеревается изничтожить Вашу вотчину во Франции и взволновать на мятежи против Вас Шотландию, Уэльс и Ирландию. Также считаю нужным доложить Вам, что я видел, как с тех французских кораблей сгружают оружие, и что у лорда Моргана имеются недавно обретенные богатства. Ваше Величество, прошу Вас вмешаться, иначе Вы потерпите большой урон. Да хранит Вас Господь. Писано в Пите, в марте года 1296».

Корбетт поглядел на Эдуарда:

— А кто этот Морган?

— Один валлийский лорд. Он недавно воевал с графом Глостерским, сдался и вошел в мир со мной.

Корбетт взглянул на измученное лицо Эдуарда:

— Так почему бы его не схватить как изменника?

— Это же только молва, — раздраженно возразил король. — У нас нет никаких доказательств, кроме писем Тэлбота. А самого Тэлбота уже нет в живых.

Ланкастер поднялся и, шаркая, подошел к раскрытому окну.

— Вот что, — сказал граф спокойным голосом. — Все это — предвестники. Пер, Фовель, Тэлбот, французский след в Уэльсе, все это — лишь предвестники большого предательства. Нужно найти этого предателя, и тогда мы сможем искоренить самую измену.

Воцарилась тишина: Эдуард взглянул на брата.

— Уотертон! — резко отчеканил король. — Наверняка предатель — Уотертон: мать у него была француженка, а сам он чересчур богат даже для сына состоятельного купца. Кроме того, отец Уотертона принадлежал к сторонникам де Монфора.

Корбетт распрямился и бросил быстрый взгляд на короля. В 1265 году де Монфор, знаменитый зачинщик восстания против Генриха III, отца нынешнего короля, потерпел окончательное поражение в битве при Ившеме, и тем было покончено с кровавой междоусобной войной. Лондон и особенно тамошние купцы были горячими приверженцами де Монфора. Из них сотни погибли или подверглись наказанию за свои мятежные взгляды. Эти застарелые раны до сих пор гноились. И Корбетту больше других это было известно: несколько лет назад Эдуард уже поручал ему найти и истребить заговорщиков — поборников покойного Монфора.

— Ваше Величество, — вмешался Корбетт, — у нас достаточно улик! Велите схватить Уотертона и положить конец его измене.

— Легко советовать, — возразил Эдуард. — А как же доказательства? Они вам не нужны?

— Нет.

— А что, если вы не правы? Что, если Уотертон — лишь пешка? Не забывайте, он ведь из домочадцев Ричмонда и сам граф рекомендовал его мне в секретари, — а тот же граф загубил мое войско в Гаскони!

— Значит, вы подозреваете графа Ричмонда? — спросил Корбетт.

— Он владеет землями во Франции, да и Бог один ведает, как он умудрился загубить мое войско.

Эдуард поднялся с места и стал вышагивать по залу.

— Французы, — продолжал он, — напали на Гасконь в 1293 году. Осенью 1294 года Ричмонд высадил и разместил мое войско в Ла-Реоли. Весной 1295 года французы осадили этот город, и через две недели — две недели! — Ричмонд бросил на произвол судьбы и город и войско!

— Ваше Величество полагает, что предатель — Ричмонд? — спросил Корбетт.

— Возможно, вполне возможно, — ответил Эдуард.

— Если изменник находится здесь, в Вестминстере, — встрял Ланкастер, — то как же он сносится с французами? Ведь у Филиппа нет посланников в Лондоне, а все порты и корабли обыскиваются. Ни один из наших людей во французских портах не замечал, чтобы кто-нибудь обменивался письмами.

— Может быть, они действуют через Уэльс или Шотландию? — с надеждой предположил Корбетт.

— Нет, — возразил король. — Сведения передаются слишком быстро. Похоже, Филипп узнает о моих замыслах за считанные дни. Нет, — повторил король, — сведения передают прямо отсюда!

— А шлют ли отсюда какие-нибудь письма во Францию? — спросил Корбетт.

— Конечно, — ответил Эдуард. — Официальные письма Филиппу, а также письма заложникам.

— Заложникам?

— Ну да. Когда Ричмонд сдался, некоторые рыцари сумели откупиться, лишь предоставив французам заложников вместо себя, — в основном своих детей. И теперь эти рыцари все время им пишут.

— А кто-нибудь из этих рыцарей служит в совете или причастен делам совета?

— Нет, — ответил король. — Только Тюбервиль, Томас де Тюбервиль. Барон из Глостершира. Он рыцарь палаты и начальник гвардии.

— А он может подслушивать?

— Нет, — сказал Эдуард. — Никто не смог бы подслушивать через дубовые двери и каменные стены. Вдобавок Тюбервиль ненавидит французов — это ясно из его писем.

— Откуда об этом известно Вашему Величеству?

— С его писем, как и со всех прочих, снимаются копии. Они хранятся в Канцелярии.

— Довольно! — нетерпеливо вмешался Ланкастер. — Довольно разговоров! Все указывает на Ричмонда. Хорошо бы нам схватить его самого, и Уотертона, и Тюбервиля, и всех, кто ему близок, в придачу, да и бросить в темницу!

Эдуард снова встал и зашагал по залу.

— Нет, — возразил он. — Еще не время. — Он протянул руку к Корбетту. — Вы должны расследовать то, о чем нам стало известно. Для начала вы навестите лорда Моргана в Уэльсе и зададите ему кое-какие вопросы по существу.

Корбетт сник — но, взглянув в холодные, усталые глаза короля, сразу понял, что любые возражения встретят беспощадный отпор.

На следующий день Корбетт с Ранульфом уже собирались в путь. Ранульф протестовал, но Корбетт строго приказал ему выполнить все распоряжения, так как им понадобятся одежда, оружие, продовольствие и лошади. Сам Корбетт отправился побродить по улицам: ему хотелось поразмышлять в одиночестве, обдумать недавнюю беседу с королем. Он вышел на Чипсайд — эта широкая дорога, тянувшаяся с востока на запад, служила главной торговой улицей города: там находились и Зерновой рынок, и бойни, и тюрьма Тан, и Большой акведук, снабжавший весь город водой.

Под навесами для защиты от яркого солнца шла бойкая торговля всякой всячиной — от чулок или свежего хлеба, только что из печи, до пары позолоченных шпор или атласной рубашки с батистовыми кружевами. Показалось похоронное шествие, возглавляемое монахом — безмолвным, мрачным, в темном одеянии, с тоскливым взглядом из-под капюшона. Следом шли скорбящие родственники, а в конце процессии несколько человек несли на плечах гроб с усопшим. До Корбетта донесся женский плач и низкий собачий вой. Подобное зрелище совсем не вязалось с таким солнечным днем. Всюду толпился народ, правоведы в меховых плащах спешили в Вестминстер, крестьяне в коричневых или зеленых рубахах что есть силы пихали свои повозки к рынкам, не обращая внимания на насмешки голодранцев, норовивших что-нибудь стянуть. С цоканьем прошла колонна верховых лучников, сопровождая пеших узников: руки несчастных были привязаны к седлам, а лодыжки скованы цепями.

По улице изящной поступью прошла куртизанка с накрашенным лицом и выщипанными бровями. Чтобы не выпачкать отороченное кружевами платье, она приподняла подол рукой в красной бархатной перчатке. Женщина бросила притворно застенчивый взгляд на Корбетта и пошла дальше. Шум и толкотня усиливались — торговцы дергали его за рукав и оглушительно нахваливали свой товар. Корбетт уже пожалел, что решил побродить по городу, и стал проталкиваться сквозь толпу к прохладному погребку «Пустельга в шлеме».

Это оказалась грязная таверна с низким деревянным потолком, столы стояли где попало, а вдоль стен выстроились рядами огромные чаны и бочки. Корбетт попросил эля и миску рыбной похлебки: обычно, когда он ел в одиночестве, ему легко думалось. Ему не давало покоя то, что он узнал: несмотря на победы, одержанные в Шотландии, король изнывал от тревоги, мечась, словно пес на цепи, бросаясь на тени и хватая зубами воздух. Корбетт понимал причину такой тревоги, но он знал точно, что врага можно изловить лишь путем тщательных расспросов и умозаключений, опирающихся на законы логики. Корбетт задумчиво отхлебнул из кружки и составил в уме перечень пунктов касательно изменника:

Первое. Предатель — в числе приближенных короля Эдуарда.

Второе. Предатель располагает неким хитрым средством быстро передавать сведения французам, незаметно для Эдуардовых ищеек и соглядатаев.

Третье. Предатель, по-видимому, входит в число домочадцев графа Ричмонда, который всего несколько месяцев назад потерпел позорный крах при попытке отстоять Гасконь, — а именно в ту пору, по мнению короля, и началась утечка важнейших сведений к французам.

Четвертое. Будет только справедливо, если Корбетт начнет опрос с домочадцев Ричмонда, имеющих какое-либо отношение к королевскому совету.

Корбетт улыбнулся сам себе. У него улучшилось настроение: решив, что нужно делать дальше, он вышел из харчевни и отправился к себе, в дом на Темз-стрит. Ранульф удивился, впервые за много недель увидев улыбку на лице господина, и немедленно воспользовался его расположением, отпросившись «по делу». Корбетт, рассеянно улыбаясь, кивнул, и Ранульф быстро унесся прочь, пока хозяин не передумал. «Делом» было давно задуманное соблазнение одной красотки, а Корбетт в любую минуту мог заподозрить, что что-то не так. Ранульф с грохотом сбежал по лестнице, а вослед ему уже раздавались жалобные звуки флейты, на которой его господин всегда играл, пытаясь разрешить какую-нибудь заковыристую задачку.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

На следующий день Корбетт снова отправился в Вестминстерский дворец. Ему хотелось побеседовать с графом Ричмондом, но «милорд, — как сообщил ему надменный сквайр, — отсутствует, выполняя тайное поручение Его Величества». Тогда Корбетт решил отискать Тюбервиля, но и того не оказалось на месте: он отлучился в город по делам, — и Корбетту ничего не оставалось, как слоняться по дворцу. Он прогулялся к церкви аббатства, любуясь теплым солнечным светом и наблюдая за каменщиками, которые сновали будто муравьи по лесам, возведенным у северной стены. Корбетта всегда поражали эти волшебники, колдовавшие с камнем. Он с восхищением переводил взгляд с ажурной каменной резьбы на огромных ухмыляющихся горгулий с личинами не то людей, не то собак, не то грифонов и прочих чудовищ. Пробили монастырские колокола, созывая к молитве, и Корбетт снова направил стопы к Большому залу.

Там уже толпились законники, чиновники, просители и истцы. Были там и шерифы из разных графств, явившиеся предоставить отчеты для пасхальной проверки, и королевские управляющие из графства Корнуолл — в пышных нарядах, запыленных и перепачканных в дорожной грязи. Они выглядели страшно утомленными и просили указаний, странно, в нос, выговаривая слова. Корбетт огляделся по сторонам, отметил про себя, сколько штрихов осталось на одной из дневных свечей, и, покинув зал, зашагал по пустым коридорам, зажатым меж каменных стен, в палату заседаний совета.

Тюбервиля он в конце концов застал в его комнате. Мужчина тридцати или тридцати пяти весен от роду, с коротко стриженными светлыми волосами и узким худым лицом, Тюбервиль обладал внешностью прирожденного вояки. Он казался бы хищником, беспощадным убийцей, если бы не полные губы и живые, настороженные глаза. На нем была кольчуга, в поверх нее — длинное белое сюрко, изукрашенное королевскими гербами Англии и перетянутое крепким кожаным поясом с мечом и кинжалом в ножнах. Когда Корбетт вошел, Тюбервиль стоял у окна. Ставни были распахнуты, чтобы внутрь, в тесное и пыльное караульное помещение, проникало больше света. Единственными предметами обстановки здесь были стол и две скамьи, стоявшие вдоль стены. Пол был каменный, голый, а стены покрывала местами отслоившаяся известка.

При появлении Корбетта Тюбервиль оглянулся и на его вопрос: «Сэр Томас Тюбервиль?» буркнул: «Он самый».

— Меня зовут Хьюго Корбетт, я старший секретарь Канцелярии. И послан к вам по особому делу короля.

— Что еще за особое дело?

— Я расследую недавний разгром в Гаскони.

Корбетт заметил, как глаза рыцаря сузились от гнева.

— А у вас имеется письменное предписание, разрешение на эти расспросы? — спросил Тюбервилль.

— Нет, — ответил Корбетт. — Вам оно непременно нужно? Что ж, я могу — мы можем — сейчас же отправиться к королю и поговорить с ним.

Лицо Тюбервиля вдруг расплылось в почти мальчишеской улыбке.

— Садитесь. — Он жестом указал Корбетту на скамью, налил вина в две оловянные кружки и снова подошел к Корбетту. — Держите, — проговорил он. — Прошу меня простить, если я был груб.

Корбетт принял вино.