Под яростным кусачим ветром всадники теснее прижимались к спинам лошадей, силясь защититься от холодных порывов, свистевших сквозь пустые глазницы окон и проломы в полуразрушенных стенах старинной церкви. Вожак, наемник-бретонец, бранился и притоптывал ногами, пытаясь хоть немного согреться. Злился он и на неудачу, которой завершилось его нападение, ему неприятно было думать о предстоящем разговоре с чиновником и главным осведомителем Филиппа IV, месье де Краоном, который теперь пробирался через развалины на встречу с ним. Суеверному уму бретонца французский сановник, малорослый и смуглый, закутанный в толстый черный шерстяной плащ, казался исчадьем ада. Обычно бретонец никого не боялся, но подобно тому, как от женщины исходит запах духов, от месье де Краона исходил запах власти, и этот человек знать не желал ни возражений, ни поражений.
Де Краон откинул капюшон плаща и подошел к бретонцу совсем близко.
— Вы напали на них? — Голос чиновника звучал мягко и любезно.
— Да, напали.
— И убили того человека?
Бретонец покачал головой.
— Нет, не убили, — ответил он и тут же отпрянул, заметив внезапно впыхнувшую ненависть во взгляде де Краона. Казалось, де Краон едва сдерживается. Он развернулся назад, прошел несколько шагов прочь, а потом возвратился, и единственным признаком его гнева было то, что он беспрестанно покусывал нижнюю губу. Он вытащил из-под полы мантии шесть мешочков золота.
— Все шесть, — прошипел он, — стали бы вашими, если бы того человека убили. — Затем он приподнял один из мешочков большим и указательным пальцами, холодно воззрился на бретонца и уронил мешочек к ногам солдата. — Но вы потерпели неудачу, поэтому вам достанется только один. — Де Краон зашагал прочь, стискивая под плащом оставшиеся пять мешочков с золотыми монетами с такой силой, что металл врезался ему в ладони. Но француз не обращал внимания на боль: он желал Корбетту смерти. Он ненавидел этого человека как за его миссию, так и за то, чем она могла обернуться. Де Краон ненадолго остановился и обвел взглядом руины алтаря, где только что встречался с наемными головорезами, а потом улыбнулся: ничего, ему еще представится случай свести давние счеты с месье Корбеттом.
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
Симон Фовель, человек Эдуарда I при французском дворе, стоял на коленях в маленькой церкви в студенческом квартале Парижа на левом берегу Сены. Фовель любил эту крошечную, тесную, пахнущую плесенью церквушку: застывшие голые стены и простые очертания наделяли ее очарованием чистоты, превращая в место молитвы, не тронутое блеском и кричащими красками суетного мира. Отнюдь не набожный, циничный Фовель устал от тайн и козней, которыми была полна его повседневная жизнь: от притворства, обмана, от заумных слов и красивых оборотов, за коими скрывались алчность и жажда власти. Об этом Фовелю было известно все; будучи одним из осведомителей короля Эдуарда во Франции, он докладывал английскому владыке обо всем происходящем, старательно отсеивая зерна истины от обильных плевел лжи.
Фовель был
Фовель попытался отогнать посторонние мысли и сосредоточиться на том, что привело его в церковь. Сегодня была годовщина смерти его жены, и каждый год он уделял час для молитв за упокой ее души: день в день, час в час с тем мигом, когда дыхание с хрипом замерло у нее в горле и она скончалась от лихорадки в полном одиночестве, если не считать захудалого священника, потому что Фовеля в то время не было дома — король послал его по делам во Францию. В глубине души Фовель так никогда и не простил себе этого; он принес обет, что в каждую годовщину, в день и в час ее кончины — и его небрежности — Господь будет заставать его в коленопреклоненной молитве. Фовель почесал лысеющую голову, поморщился от холода, проникавшего в его колени и бедра от ледяных плит пола, и попытался отогнать мысль о недавней новости. В Англии появился изменник, и теперь французы были осведомлены обо всех делах Эдуарда не хуже, чем о собственных замыслах и кознях. Фовель предпочел не писать Эдуарду о своих опасениях, понадеявшись, что английское посольство во главе с братом короля Эдуарда, графом Ланкастерским, вскоре достигнет Парижа. Фовель вздохнул.
Молиться он не мог. Вскоре колокола должны были зазвонить к вечерне, возвещая время службы, а заодно и час, когда уже пора гасить огни. Фовель поднялся, потянулся и попробовал растереть закоченевшие бедра. В Париже по ночам было опасно, и Фовель уже начал испытывать тревогу за Николаса Пера, шпиона из английского архива, который внезапно перестал являться на встречи. Жив Пер или мертв? Фовель этого не знал. Что ж, с ответами на такие вопросы придется повременить до приезда Ланкастера.
Фовель низко опустил капюшон на лицо, обвел взглядом пустой, зловещий интерьер церкви и вышел на узкую темную улицу. Еще попадались редкие прохожие, но Фовель торопливо зашагал, спеша добраться до дома. Из темноты к нему ринулся попрошайка, скуля о подаянии. Фовель оттолкнул его, но нищий увязался за ним вслед, продолжая дергать за плащ и скрипучим голосом вымаливая хоть одно су. Фовель, бормоча проклятья, пытался отделаться от него, но тот не отставал, преследуя его, будто назойливый бес, громко понося и ругая его. Наконец, уже почти дойдя до дома, Фовель не выдержал, остановился, обернулся и запустил пальцы в кошель.
«Вот, возьми и убирайся!» — Нищий вцепился Фовелю в запястье, и тот, от природы наблюдательный, еще подивился, до чего теплые и сильные у того руки. С таким нужно держать ухо востро — но слишком поздно: он уже начал валиться назад, а попрошайка между тем замахнулся другой рукой и вонзил кинжал Фовелю прямо в горло.
Корбетт протискивался сквозь шумную людскую толчею с ее бьющими в нос запахами. Он провел в Париже уже неделю и пытался забыть о своих трудных поручениях, расхаживая по этой самозваной столице Европы. Париж простирался по обоим берегам Сены; расширяясь, этот город, выросший вокруг замков и поместий короля, вместил в себя и роскошные дома купцов, и лачуги ремесленников.
Центр Парижа располагался на Иль-де-ла-Ситэ — островке посреди Сены, где высился собор Парижской Богоматери и королевский дворец Лувр. Парижем правили короли, но по-настоящему заправляли в нем цеха ремесленников. У каждой отрасли имелся свой квартал: аптекари занимали центр города, книготорговцы, продавцы пергамента, писцы, иллюстраторы сидели в Латинском квартале на левом берегу Сены; менялы, ростовщики и ювелиры — в Гран-Пор. Приближаясь к Гран-Шатле, Корбетт заметил, что ремесленники, которым запрещалось назойливо зазывать покупателей, вывешивали возле своих лавок огромные вывески — например, гигантскую перчатку, пестик или шляпу.
Париж был преуспевающим городом с оживленными рыночными площадями: хлебом торговали на Пляс-Ма-рибэ, мясом — на Гран-Шатлэ, колбасами — на Сен-Жермен, цветами и безделушками — на Пети-Пор. Корбетт прошелся по широкой улице, где впору было разъехаться двум или трем повозкам, до Орбери, или большого Травяного рынка, на пристани напротив Иль-де-ла-Ситэ. Корбетт любил аромат пряных толченых трав, напоминавший ему о родном западном Суссексе. Он был по природе человеком замкнутым, но нравились ему и толпы, и наглое лукавство купцов, сбывающих свой товар. Корбетт шел между прилавками и пытался высмотреть, кто из мясников выпустил кровь из мяса, а кто подкрасил этой кровью жабры залежалой рыбы, чтобы придать ей свежий вид. Его приводило в восторг подобное мошенничество, позволявшее выдавать видимость за суть.
Ведь и в политике творится то же самое! Корбетта удивляло все то, что происходило в Париже со дня его приезда, и ему требовалось время, чтобы поразмыслить и во всем разобраться. Английским посланникам отвели для постоя большое поместье возле главного парижского моста через Сену — беспорядочную громадину с зубчатыми стенами, островерхими башнями и огромным внутренним двором. Англичане вскоре почувствовали себя как дома: у людей вроде Бласкетта имелись и свои достоинства, ибо, движимые собственным властолюбием, они быстро установили порядок, закупили снеди, потребовали навести чистоту на кухне, — жизнь налаживалась. На третий день после прибытия в Париж глав английского посольства позвали в Лувр, на встречу с королем Филиппом и его советниками. Они собрались в большом зале дворца, украшенном ярко пламенеющими, кроваво-красными стягами, изысканными занавесами и сине-золотыми эмблемами французского королевского дома.
Пол был застлан свежесрезанным камышом, пересыпанным весенними цветами, а вокруг тяжелого дубового стола, стоявшего на помосте в дальнем конце зала, горело множество восковых свечей в тяжелых железных шандалах. По одну сторону стола сидели Ланкастер, Корбетт и другие английские посланники. Когда внезапно раздался резкий звук трубы и в зал вошли король Филипп и его приближенные, посланцы поднялись. Корбетта в первый же миг поразила величественная наружность французского короля, облаченного в синий бархатный наряд, отороченный драгоценным белоснежным горностаем, расшитый серебряными геральдическими лилиями и перехваченный широким золотым поясом. Светлые волосы короля, на которых сверкал серебряный венец, ниспадали до плеч, обрамляя белое лицо с узкими глазами, орлиным носом и тонкими бескровными губами.
Филипп IV, от каждого жеста которого исходило величие, кивнул Ланкастеру, а потом, усевшись в огромное дубовое кресло во главе стола, утомленным взмахом руки в пурпурной перчатке дал знак английским послам и собственным приближенным, чтобы те занимали свои места. Корбетт сел, но чуть не вскочил снова, когда вдруг с удивлением заметил возле французского короля маленькую темную фигурку: этот человек глядел на него в упор, даже не пытаясь скрыть злобного выражения. Корбетт снова всмотрелся в него, все еще не веря своим глазам, но ошибки быть не могло: то был Амори де Краон, тайный агент французской короны. Несколько лет назад Корбетту доводилось встречаться с ним в Шотландии, и, судя по злобной искорке в глазах де Краона, французский сановник не забыл и не простил Корбетту его ума и находчивости. Корбетт отвел взгляд, чтобы собраться с мыслями, и спрятал удивление под непроницаемой учтивой улыбкой.
Филипп IV распорядился, чтобы писцы уселись позади него за маленьким столом, и приступил к привычным придворным церемониям — представлению гостей и заботливым расспросам о здоровье «дорогого кузена Эдуарда Английского». Корбетт искоса наблюдал за Ланкастером, которому все это притворство было настолько поперек горла, что он чуть не давился яростью. Тем временем французский король, неподвижно восседая в кресле, все говорил и говорил, сухо и монотонно, уставившись куда-то поверх голов английских посланников. Не удосуживаясь сделать паузу, чтобы Ланкастер мог что-либо ответить, Филипп вкратце обрисовывал положение дел с Гасконью, как оно ему виделось: он — сюзерен этого герцогства, и пускай Эдуард — король Англии, но, будучи герцогом Гасконским, он приходится французскому королю вассалом; а так как гасконские сеньоры Эдуарда напали на собственность французов, то Эдуард нарушил феодальные узы верности, следовательно, герцогство должно быть конфисковано в пользу сюзерена, то есть французского короля. Тут Ланкастер уже не мог сдержать гнева.
— Ваше Величество, — перебил он, — может быть, у вас и были справедливые поводы напасть на герцогство, однако по какому праву вы продолжаете удерживать его?
— О, тут все очень просто, — бархатным голоском ответил де Краон. — Французские войска рассредоточены по всему герцогству, а значит, — тут он широко повел руками в стороны, — мы, затаив дыхание, ждем, что вы на это скажете.
Ангийские посланцы уже обсуждали между собой стратегию и тактику, которых им следует придерживаться в ходе встречи с французами, и тогда Ланкастер, преодолев свою неприязнь к Корбетту, попросил его вмешаться, когда тот сочтет нужным. Теперь Корбетт решил, что подходящий момент настал.
— Ваше Величество, — вставил он, прежде чем Ланкастер успел бы ответить градом новых опрометчивых замечаний. — Означает ли это, что наши страны ныне находятся в состоянии войны? В таком случае, — он развел руки, передразнивая жест де Краона, — наша встреча окончена, и мы просим позволения удалиться.
— Месье Корбетт, — ответил французский король, и на его лице мелькнула улыбка. — Вы неверно истолковали слова де Краона — он всего лишь описывал положение дел таким, каково оно есть, — но не каковым ему следовало бы быть.
Тут англичане ухватились за этот оборот, «следовало бы быть», и последовало длительное, подробное обсуждение дальнейших переговоров. Корбетт сидел с отстраненным и бесстрастным видом, прекрасно сознавая, что и де Краон, и его господин Филипп IV исподволь наблюдают за ним. В воздухе, будто пушинки, носились слова «аллод», «лен», «феод» и «сюзерен», и Корбетт сделал вывод, что французы намереваются удерживать за собой герцогство как можно дольше. И все-таки и он, и Ланкастер, который переговаривался с ним тихим шепотом, пришли к заключению, что французы не просто тянут время: захват Гаскони — явно лишь часть какой-то более крупной игры.
Споры продолжались до тех пор, пока обе стороны не сошлись на том, что дебаты следует возобновить, выждав некоторое время. Впрочем, оставались и еще не затронутые вопросы, и Ланкастер бесцеремонно взял слово.
— Ваше Величество, — проговорил он торопливо, — в Париже бесследно исчез человек английского короля Симон Фовель.
— Не бесследно, — саркастически ответил де Краон. — С сожалением приходится сообщить, что месье Фовель мертв. Его убили — возможно, кто-то из оборванцев, которые целыми шайками бродят по городу.
Его слова вызвали среди англичан ропот недовольства.
— Это никуда не годится! — вскричал Ланкастер. — На нас нападали в предместье Парижа, а теперь в самом городе убит человек английского короля! Неужели предписания французского государя не стоят и ломаного гроша и священную неприкосновенность послов можно с легкостью нарушать?
— Месье Ланкастер! — воскликнул Филипп. — Поглядите фактам в лицо: на наших посланников тоже нападали в Англии, а происшествие под Парижем достойно сожаления, но мы ведь уже принесли вам свои извинения и заверения в том, что мэр города начал усиленные поиски преступников. Что же касается месье Фовеля, — тут король понизил голос, — то, похоже, ваш человек пропустил мимо ушей наши советы. Ведь он, вопреки нашим увещаниям, ходил по улицам один, в ночную пору. Разумеется, мы сожалеем об обоих происшествиях, но их ведь было только два — не правда ли?
Ланкастер почувствовал подвох и вовремя прикусил язык. Ведь Филипп заманивал англичан в ловушку, надеясь, что они проговорятся о нападении на корабль «Святой Христофор» и о смерти Николаса Пера. Корбетт понимал, что, упомяни Ланкастер об этих происшествиях, ему пришлось бы объяснять, какие тайные задания были поручены «Святому Христофору» и Перу. Однако Филипп IV не спешил оставлять начатую тему.
— Ваш государь, наш любезный кузен, — продолжал он, — переживает непростые времена. В своих письмах ко мне он делает туманные намеки на измену и на изменников, окружающих его. — Филипп медленно растопырил пальцы. — Но что мы можем поделать?
Англичане, в том числе и Корбетт, были настолько ошарашены, что не нашли ответа на такое явное глумление; Ланкастер поднялся, отвесил поклон и сделал своим спутникам знак удалиться.
ГЛАВА ПЯТАЯ
Последовавший разговор был кратким и мрачным. Ланкастер подытожил мнение англичан: Филипп будет держаться за Гасконь по возможности долго и согласится вернуть ее лишь на условиях, исключительно выгодных для самих французов. К тому же Филипп IV уверен, что сила за ним (остальным приходилось лишь с горечью признать это), и намерен пустить в ход некий замысел против Эдуарда. Но больше всего англичан встревожило другое: нескрываемая издевка, с которой Филипп ронял намеки на то, что ему известно о существовании измены внутри совета Эдуарда, и говорил о гибели Фовеля и нападении на бовэской дороге, бередя свежую рану.
Нетрудно было предугадать, как отзовутся на речь Ланкастера его спутники: Ричмонд пришел в сильное волнение; Истри хладнокровно заметил, что они сделали все, что было в их силах, а теперь пора уезжать; Уотертон хранил молчание, ему, по-видимому, не терпелось поскорее уйти. Наконец, Ланкастер всех отпустил, но Корбетта попросил остаться. Граф закрыл дверь и заговорил безо всяких обиняков.
— Вы мне не нравитесь, Корбетт, — заявил он. — Вы слишком скрытны, слишком себе на уме. У вас нет опыта на поприще дипломата, и все же мой августейший брат послал вас сюда, явно доверяя вам больше, — тут в голосе Ланкастера послышалась горечь, — нежели мне!
Корбетт ничего на это не ответил, и граф продолжил:
— Полагаю, что вас, мастер Корбетт, отрядили сюда с тем, чтобы вы выследили и поймали изменника. Так вот, говорю вам: пора начинать.
— Что ж, дельный совет, — саркастически заметил Корбетт. — Как вы полагаете, с чего именно следует начинать?
— Что значит — «с чего»? — недовольно отозвался граф. — Вам надлежит продолжать следить за всеми нами, а я, мастер Корбетт, тем временем буду следить за вами!
— А далее?
— Далее — узнайте, кто убил Пера и Фовеля!
Корбетту очень бы хотелось, чтобы граф сообщил, как именно это следует узнать, но тот уже повернулся к нему спиной, давая понять, что беседа окончена.
И вот теперь Корбетт в сопровождении говорливого Ранульфа обходил улицы, переулки и закоулки Парижа. Кое-что касательно Пера и Фовеля им удалось разузнать. Сведения о последнем были очень скудны: краткое описание наружности этого человека, название таверны, куда тот обычно захаживал. После усердных поисков, бесконечных расспросов и косых взглядов, которые вызывал иноземный выговор Корбетта, англичанину удалось выяснить, в какой харчевне видели Пера в последний раз. Но это мало что дало: трактирщик, уродливый коротышка, хмуро описал человека, по приметам похожего на Пера, который пил и ел у него в тот самый вечер; нет, он был один; нет, он и ушел один, никто за ним не следовал, и единственным, кто покинул таверну одновременно с ним, был калека-нищий. Корбетт попытался было продолжить расспросы, но кабатчик лишь нахмурился, отвернулся и сплюнул.
Тогда Корбетт решил наведаться в дом, где нанимал комнату Фовель. Они с Ранульфом стали проталкиваться сквозь толпу, собравшуюся на берегу Сены в ожидании лодок, которые должны были вот-вот подвезти овощи из ближайших деревень. Перейдя по одному из больших каменных мостов, переброшенных через Сену, они углубились в лабиринт извилистых улочек позади украшенного каменной резьбой фасада собора Парижской Богоматери. Ранульф донимал Корбетта всякими вопросами, но его господин отказывался отвечать, и тот наконец обиженно насупился и замолчал. Наконец они нашли рю Нель — узкий переулок со сточной канавой посередине. Дома, узкие и высокие, в три-четыре этажа, каждый из которых норовил высунуться вперед над нижним, теснили друг друга — темные доски, грязно-белая штукатурка. Оконные проемы прикрывали лишь деревянные ставни, изредка — роговые пластины, еще реже — цветное стекло. Корбетт нашел нужное строение и постучал в засаленную дверь. Внутри послышалась какая-то возня, дверь распахнулась, и на английского чиновника заносчиво уставилась средних лет женщина в пышном фланелевом платье.
— Qu’est ce que?[2]
— Je suis Anglais, — ответил Корбетт. — Je cherche…[3]
— Я говорю по-английски, — прервала его женщина. — Я сама родом из Девона, а покойный муж был виноторговцем из Бордо. Когда он умер, я превратила часть дома в постоялый двор для англичан, что приезжают в Париж. Я догадываюсь, — продолжала она на вдохе, — вы, верно, пришли из-за месье Фовеля?
Корбетт улыбнулся:
— Разумеется, мадам, я был бы рад узнать что-то о его смерти. — Он подумал, что женщина пригласит его в дом, но она только оперлась о дверной косяк и пожала плечами.
— Да мне и рассказывать-то не о чем, — ответила она и махнула рукой в сторону грязной мостовой. — Его нашли вон там, с перерезанным горлом!
— И это все?
— Все, — сказала она и поглядела сначала на Корбетта, а потом на Ранульфа, который бесстыдно глазел на нее. Женщина зарделась от его откровенной, восхищенной улыбки и растерялась.
— Да, это все, — запнулась она, — если не считать монеток.
— Монеток?
Женщина снова показала куда-то вниз, на булыжники мостовой:
— Там, рядом с его телом, валялось несколько су.
— Они выпали у него из кошелька?
— Нет, из ладони — как будто он собирался отдать их кому-то.
— Кому?
— Откуда мне знать? — удивилась женщина. — Может быть, уличному попрошайке?
— А-а. — Корбетт испустил долгий вздох.
Возможно, подумал он, вполне возможно. Что ж, пускай ему неизвестно, почему погибли Пер и Фовель и кто отдавал приказ их убить, зато он догадывался, кто и как исполнил это приказ. Пробормотав слова благодарности, Корбетт уже повернулся было прочь, но женщина окликнула его:
— Месье, вам не нужен ночлег? — Корбетт улыбнулся и покачал головой. Ему сюда возвращаться незачем — а вот Ранульф, судя по выражению его лица, явно вознамерился это сделать.
Корбетт возвратился к английским послам, преисполненный уверенности в том, что знает, что случилось с Пером и Фовелем. Пускай это всего лишь подозрение — взвешенное предположение, и пускай оно даже верно, — все равно надо дождаться момента, когда можно будет воспользоваться добытыми сведениями. А тем временем Корбетт решил внимательнее присмотреться к своим спутникам. Ланкастера и Ричмонда он предпочел оставить в покое; Истри, похоже, бесчувственный чурбан, он проводит почти все время у себя в комнатушке; а потому Корбетт сосредоточился на Уотертоне. Последний выказал себя блестящим секретарем: записка, которую он составил, подводя итоги встречи с Филиппом, — свидетельство ясного, проницательного ума. В порядке любезности англичане и французы обменялись дипломатическими нотами в память о встрече в Лувре, и Филиппу IV так понравилась работа английского секретаря, что он даже распорядился пожаловать ему кошель золота.
И все же Уотертон оставался для Корбетта загадкой: он был скрытным и замкнутым и пользовался любым случаем, чтобы покинуть общество товарищей и отправиться бродить по улицам, и если его услуги писца не требовались, он возвращался лишь на заре. Само по себе это не вызывало у Корбетта подозрений, ведь Париж с его злачными местами издавна привлекал к себе многих, однако день ото дня Уотертон становился все более скрытным. Заметил Корбетт и то, что всякий раз, как в отведенное им поместье наведывались французские чиновники или вестники, они непременно осведомлялись, дома ли месье Уотертон, и порой приносили ему подарки. Однажды Корбетту даже показалось, что кто-то из французов потихоньку сунул Уотертону пергаментный свиток.
Наконец Корбетт поручил Ранульфу проследить за Уотертоном, отправившимся на очередную ночную вылазку, однако слуга его вернулся ни с чем.
— Некоторое время я шел за ним, — усталым голосом доложил Ранульф, — но потом меня окружила толпа пьянчуг и, узнав, что я англичанин, принялась дразнить и пихать меня. Когда я от них отделался, Уотертона уже и след простыл.
Корбетт утвердился в своих подозрениях и решил самолично допросить Уотертона.
Он тщательно выбрал время: в воскресенье, после мессы, он зашел к Уотертону в его маленькую, без окон, спальню. Английский секретарь сидел за столом, загроможденным свитками пергамента, кусочками пемзы, перьями и чернильницами, и торопливо писал черновик письма. Корбетт, попросив прощенья за вторжение, завел бессвязный разговор о погоде, о недавней встрече с французами и о том, когда же им можно будет вернуться в Англию. Уотертон держался вежливо, но осторожно, на его узком удлиненном лице читалась лишь усталость и напряжение. Корбетт отметил, что на его собеседнике весьма богатый наряд: сапоги мягкой кожи, плащ и чулки тонкой шерсти, камзол с пышным кружевным воротником. На шее у него красовалась серебряная цепочка, а на мизинце левой руки поблескивало кольцо с аметистом. «Да он, пожалуй, волокита», — подумал Корбетт.
— Я вызываю у вас любопытство, мастер Корбетт? — неожиданно спросил Уотертон.
— Вы — очень искусный секретарь, — ответил Корбетт. — И вместе с тем вы весьма скрытны. Я мало что знаю о вас.
— А зачем вам знать много?
Корбетт пожал плечами.
— Мы же все тут словно взаперти, — ответил он. — Нам всем грозит общая опасность, а вы расхаживаете по Парижу — и даже после вечерних колоколов! Это неблагоразумно.
Уотертон взялся за тонкий, опасный с виду нож для бумаги и принялся отрезать кусочек пергамента, ведя лезвие точно по намеченной черте, а потом натер пергамент кусочком серой пемзы до тех пор, пока поверхность его не засияла, будто гладкий шелк. После этого он оторвался от работы и поднял глаза на собеседника:
— На что вы намекаете, Корбетт?
— Ни на что. Я ни на что не намекал, а просто задал вам вопрос.
Уотертон досадливо надул губы и отшвырнул кусочек пемзы.
— Знаете что, Корбетт? — отрывисто проговорил он. — Это мое личное дело. Вы на меня пялитесь, точно деревенская сплетница. Мой отец был состоятельным купцом, а потому и я небеден. Мать моя была француженкой, а потому я бегло говорю на здешнем языке и совсем не боюсь ходить по французскому городу. Достаточно объяснений?
Корбетт кивнул.
— Прошу прощения, — сказал он, не чувствуя в душе ни капли раскаяния. — Я лишь задал вопрос.
Уотертон, бросив на него хмурый взгляд, опять принялся скрести пергамент, и Корбетт удалился, горько сожалея о том, что разговор этот не принес никакой пользы. Хуже того — только насторожил Уотертона: теперь тот станет еще бдительнее.
Корбетт не стал делиться своими подозрениями с Ланкастером — тот старательно избегал его со времени последнего разговора. Вдобавок граф огласил день, когда посольству предстояло пуститься в обратный путь, и теперь распоряжался сборами. Граф не позабыл о нападении на бовэской дороге и потому потребовал предоставить английской кавалькаде надежных провожатых и усиленный вооруженный эскорт до самого побережья. Филипп, разумеется, отклонил такое требование, посетовав, что Ланкастер, похоже, совсем не доверяет ему. Увязнув в новых сложных переговорах, граф сделался еще более вспыльчивым, чему способствовали лукавые намеки и плохо скрытые насмешки со стороны французского двора.
Корбетт выжидал. Дом, где жили англичане, посещали французские посланцы и чиновники, и однажды тут не могло быть ошибки — Корбетт увидел, как Уотертону передают свиток пергамента. У него возник соблазн поймать сотоварища с поличным, но он понимал, что если допустит промах, то выставит себя дураком. Но в тот же вечер, закутавшись в толстый солдатский плащ, опоясавшись мечом и кинжалом, Корбетт вслед за Уотертоном выскользнул на улицу и последовал за ним по лабиринту улиц и переулков, пересекая городские площади и минуя погруженные в темноту дома. Корбетт шел медленно, следя лишь, чтобы тот, за кем он идет, оставался в пределах видимости, — на случай, если этого ночного гуляку, английского секретаря, тайно сопровождают неведомые молчаливые покровители.
Наконец, Уотертон зашел в таверну. Корбетт остановился неподалеку и принялся наблюдать за освещенным дверным проемом и квадратными окнами, закрытыми ставнями. Улицы были пустынны — разве что изредка пройдет пьяный попрошайка или звякнет кольчуга: это ночная стража квартала совершала свой пеший обход. Корбетт, стоя в тени, хорошо рассмотрел этих воинов, освещенных трепещущим светом смоляного факела, что нес их предводитель. Если не считать звуков тихого пения и громыханья посуды, доносившихся из харчевни, ночная тишина казалась почти гнетущей. Начал накрапывать прохладный дождик. Корбетт вздрогнул, когда крыса, выкарабкавшись из кучи отбросов в углу, вдруг заверещала и забила лапами: крупный кот, беззвучно впившись в нее цепкими челюстями, исчез в темноте.
Дома, стоявшие по другую сторону улицы, казались высокой и сплошной мрачной громадой, а еще выше нависало облачное ночное небо: полная весенняя луна внезапно скрылась за грозными дождевыми тучами. Корбетта охватил озноб, и он плотнее закутался в плащ. Он не сводил глаз с узкой полоски света под дверью таверны. Когда же Уотертон выйдет? Или он собирается кутить всю ночь? А может быть, человек, на встречу с которым он спешил, уже там? Корбетт корил себя за глупость: ему нужно было искать ответа на этот вопрос, когда Уотертон еще только заходил в харчевню, а теперь он даже не осмеливался приблизиться к двери.
Тревожные мысли Корбетта неожиданно прервал топот каблуков по мостовой. Из тьмы вынырнули две фигуры в плащах с капюшоном. Одна из них сразу зашла в харчевню, а вторая остановилась в свете ламп возле двери, откинула капюшон и быстро оглянулась по сторонам. Корбетт застыл от волнения — это же де Краон! Англичанин подождал, пока оба посетителя не скроются в таверне, а через некоторое время пересек улицу и прильнул к щелке между оконными ставнями.
Помещение скудно освещали масляные светильники. Корбетт оглядел грязноватый зал и увидел, что рядом с Уотертоном сидят де Краон и его спутник — точнее, спутница. Из-под сброшенного капюшона показались иссиня-черные волосы и лицо, красоте коего позавидовала бы сама Елена Троянская: алебастровая кожа, полные алые губы, огромные темные глаза. Несмотря на плохое освещение, можно было разглядеть, что Уотертон доволен и очень рад своим собеседникам. Он взял девушку за запястья и громко потребовал у трактирщика вина — лучшего, какое имеется в заведении. Корбетту было достаточно увиденного, и он уже собрался уходить, как вдруг чуть не вскрикнул от страха: позади него копошилось какое-то взъерошенное существо.
— Одно только су, — заскулил нищий. — Бога ради, одно только су!
Корбетт всмотрелся в перепачканное лицо и блестящие глаза попрошайки — и, осторожно обойдя его, метнулся прочь и помчался быстрее ветра по грязной неосвещенной улице. Через некоторое время он остановился, чтобы прислушаться — нет ли погони, а потом, с трудом переводя дух, вновь понесся дальше. Несколько раз он сбивался с пути, попадая в грязные закоулки или увязая в забитых нечистотами канавах. Он чертыхался, пробираясь через груды мусора, поскальзываясь и забрызгивая себя помоями. Один раз ему пришлось укрываться от ночного дозора, а в другой раз он сам сбил с ног жалкую нищенку, которая шагнула из тени, чтобы попросить милостыню. Корбетт вытащил кинжал и, держа его прямо перед собой, продолжал бежать — пока наконец не достиг своего пристанища.
ГЛАВА ШЕСТАЯ
Следующее утро Корбетт провел в своей комнате, отослав Ранульфа с пустячным поручением. Ужасы предыдущего вечера истощили его силы. При одной только мысли об устрашающей тишине пустынных ночных улиц, о том, как близок он был к смерти, ему делалось дурно. Невыносимо было думать и о предстоящем возвращении. Корбетт оставался у себя весь день, пытаясь хоть как-то осмыслить те сведения, которыми располагал. Уотертон, наполовину француз, состоял секретарем при королевском совете Англии и, следовательно, был посвящен в тайные замыслы короля Эдуарда; Уотертон вел себя подозрительно, французы явно заискивали перед ним, по ночам он встречался с де Краоном, все свои дела держал в строжайшей тайне и, похоже, обладал сказочным богатством. Но он ли — изменник? И кто та девушка? И каким образом Уотертон мог передавать сведения де Краону из Англии?
Поделиться книгой: