– Повесь кольцо на цепь, и себе на шею. Это тебе память о матери.

В свете факела зажегся теплым светом янтарь, и блеснуло серебро.

– Все, идем.

Снаружи уже почти стемнело. На ясном ночном небе были уже различимы крошечный, но яркий серпик Дагстьярны, и несколько звезд Большой Телеги.

– Помоги запереть, мой факел совсем уже света не дает.

Пока Горм возился с большим ключом, Хёрдакнут тщательно отряхнул колени своих узких штанов, поправил пояс, и сказал:

– Что еще надо сказать, но ты это сам уже знаешь. Жизнь не хольмганг[28], верная рука – это важно, но еще важнее – верный друг, что защищает твою спину. Найди друзей, найдешь славу и богатство. А что за друзей ты найдешь на востоке… По мне, лучше б ты отправился не в Гардар, а в Свитью или на Энгульсей. Дорога короче, родичи есть и там, и там, опять же, весть прислать легче, если ты тут вдруг понадобишься. Да… Хельги мне рассказал про ту несуразицу, что ты ему нес про наследование.

– Не несуразицу. У Рагнхильд… – возмутился было Горм.

– Не перебивай. И за тебя бы на тинге кричали, но может статься, время передумать у тебя есть. Вернешься с добычей, жену-другую найдешь, внуками меня порадуешь, и разводи со мной коней и собак, пока моей нити виться. А может статься, все совсем по-другому будет. Худо было бы, не будь у меня ни одного наследника. Ты в ярлы годишься, Хельги тоже. Дай ей пару лет, и Аса тоже справилась бы, если б девчонок в ярлы брали. Как-то не получается у меня дочку воспитывать, тоже мальчишка выходит, из лука стреляет лучше, чем прядет…

Горм запер наконец дверь и протянул ключ ярлу. Ярл повесил его на пояс и сказал:

– Растреноживай коней. Поедешь впереди с факелом. Не хочу, чтоб ты ехал в Гардар, но не могу тебе приказать, чтоб ты остался. Какой конец меча втыкается врагу под ребра, ты знаешь, с луком управляешься, хотя может выйти, скоро будут говорить, что ты стреляешь хуже, чем девчонка. Наша девчонка, то есть. Да, и над игрой с топором тебе еще надо работать. Она полегче пойдет, когда в тебе силы еще прибавится. Тогда сможешь и вовремя остановить удар, а то, когда сверху по голове бьешь, не зная меры, в зубах может застрять, так, что сразу не вытащищь. Продолжай упражняться с каждым оружием и левой, и правой рукой. Если враг не знает, что ты двусмысленный, этим ты его до смерти и удивишь. Да… Вот что я тебе еще с собой дам. Я прикажу Виги вырезать для тебя рунную дощечку с перечнем моих походов – где и когда я был в набеге или по торговле.

Горм подвел Хёрдакнуту Альсвартура. Тот храпел и пытался цапнуть Горма за плечо.

– Дощечку – это чтоб меня вдохновляли твои подвиги?

– Подвиги, копье мне под ребро, – ярл вставил ногу в стремя и, держась левой рукой за луку, оседлал коня. – Подвиги, да… Дело еще вот в чем. Будешь, например, в Бирке, или в, как они его зовут, Дюпплинне, или даже в Уурасе, приглянется тебе какая дева – так прежде, чем тащить ее на сеновал, узнай, когда она родилась, и не проходил ли я там с дружиной за год с небольшим до того.

– А это еще зачем? – спросил Горм, положил факел на тропу, разбежался, вспрыгнул на пятилетка, повернул его, крутанулся в седле, одной ногой зацепившись за луку, подобрал факел и вставил ноги в стремена.

– Неплохо, – довольно сказал Хёрдакнут. – А затем, чтоб ненароком собственную сестру на уду не завертеть.

– Кром, Собака, и Магни с мйольниром! Сколько же у меня таких сестер?

– Спокойнее, спокойнее, езжай вперед. Может, десяток, может, и два. Некоторые, наверно, братьями оказались, так что парней убивай тоже с разбором. Кстати, Нидбьорг, мельничихина дочка…

– И Нидбьорг? Ха! Ну, это ты Хельги говори!

– Что-о? Этот паршивец! Она ж его на десять лет старше!

– Спокойнее, спокойнее, – пришел Гормов черед сказать. – Пока тебе не о чем волноваться, а потом все-таки скажи ему, а то дева видная, как грудью поведет, может овцебыка с копыт сбить. За год с небольшим, говоришь, проходил? Был бы у тебя небольшой, не пришлось бы Виги рунную доску резать!

– И то, маленький не видно, а большой не стыдно, – Хёрдакнут довольно хмыкнул.

Гормов факел почти не разгонял сгустившуюся темноту. Серп Дагстьярны и полоса Стьорнувегра помогали ненамного лучше, до восхода луны оставалось изрядно, но кони чувствовали тропу достаточно уверенно, чтобы размеренно идти шагом. Горму было слышно, как Хёрдакнут бормочет себе под нос что-то про уд, про Норн, про паршивцев, и про копье под ребро. Стал слышаться лай собак на окраине усадьбы, на лугу чуть ближе к кургану всхрюкнул и заревел старый мамонт Таннгриснт.

– Отец, – Горм вдруг повернулся назад в седле. – А что за решеткой в кургане?

Ярл засопел и ничего не ответил.

Глава 6

По равнине, густо покрытой высоченной, в два роста сильного воина, травой, бежал боевой панцирный слон. К роговым пластинам его природной брони были кое-где приклепаны стальные щитки, сталью был окован перемазанный в полузасохших крови и мозгах левый бивень. Правый бивень сломался почти у основания в битве, которая осталась в пятидесяти или более того рёст к юго-западу. Ноги слона были утыканы стрелами, упряжь изрублена в попытке своротить со спины могучего животного стрельницу для лучников, которая теперь опасно качалась с каждым слоновьим шагом. В стрельнице, держась уже из последних сил за деревянные распоры, чтобы не вылететь, который час тряслись Горм и Кнур, коротая время беседой.

– И мало того, что пастух меня дрыном отходил, прозванок так и прилип, – под смех Горма закончил Кнур свой рассказ.

– Да, не повезло тебе с погонялом. Теперь тебе надо сделать что-нибудь еще более запоминающееся – может, так от него избавишься. Например, «Кнур, убийца семи троллей.»

– Для начала неплохо бы слона остановить. Эта скотина нас скоро до ледников дотащит…

– Дальше едешь, тише будешь, – Горм, насколько позволяла тряска, оглядел окоём.

В том направлении, куда бежал слон, и правда уже проблескивала стена отступавшего к горам льда, чьи талые воды питали рост исполинских трав.

– И угораздило меня влезть в эту граничную распрю. Особенно если учесть, что это было даже и не по дороге… – посетовал сын Хёрдакнута.

– Кто ж знал-то! Добычу Йорунд обещал знатную, обратно ж, не при каждом ярле три слона…

– Не помоги Отрыгу Свароговы жрецы, наше было бы поле. В толк не возьму – как они собрали такую прорву мышей в бочки? И как они знали?

– Жрецы, они не только жрать горазды. Видать, где-то у них записано было, чем слонов напугать. А, что про это говорить. Расскажи лучше, как ты сразу троих зарубил в поединке. Из этого, поди, хороший прозванок бы вышел.

– Кром, уже и до Гардара эта байка дошла. Совсем все не так было, как рассказывают, и когда я поправляю, никто не верит.

– Расскажи, как было. Деваться нам все равно некуда, пока эта тварь не остановится.

– Жалко слона, на самом деле. Они ему не только два бочонка с мышами прямо перед хоботом разбили, а еще и скипидара под хвост плеснули. Ну, будь по-твоему. Было это на переправе через Бларлёкр, к юго-западу от земель поморцев. Пока ждали лодку, пристал ко мне Скап Полтора Уха – кто я, да откуда еду. Я все ему ответил по чести, а он тупую пургу на породу мою погнал. Я ему и говорю: «По обходительности твоей, сам ты, видно, очень редких кровей. Не иначе, как слепой тролль с трехногой болотной жабой совокупился.» Слово за слово, получил он по морде, а тут и окажись, что еще три бонда на переправе – его друзья, и они его подначили вызвать меня на поединок. Слушай, может, слон замедляется? – Горм подтянулся на руках к краю стрельницы.

– Может, и так – трясти меньше стало, – согласился Кнур. – Ты рассказывай.

– Хольмганг устроили там же, на косе у берега, мечи со щитами. У Скапа хоть язык был что помело, а рука оказалась крепкая, и первым ударом он мне пол-щита срубил. Я вторую половину в него кинул, он свой щит поднял, так что открылся снизу. Тут я его мечом и достал, во внутреннюю сторону правого бедра. В колено целил, не хотел его убивать – думал, обездвижу дурня, заплатит он три марки серебра, как заведено, и конец делу. Но тут кровь хлестанула, еще недолго он на ногах держался и продолжал меня и мою бедную маму поносить, потом упал, дернулся пару раз, и околел. Я до этого никого один на один не убивал, и мне на миг не по себе стало – к тому же, кровищи в этом Скапе было немерено, меня всего залило. Точно замедляется!

– Может, скипидар наконец выдохся?

– Хорошо бы. Ну, мне не по себе стало, а Скаповы дружки – я даже не знаю, как их звали всех, один вроде Кьяллак был – Скаповы дружки все на меня как навалились и давай мне руки крутить. Повязали меня, пинков надавали, и стали решать, что дальше делать. Тот, который был Кьяллак, хотел мне глаза выколоть и утопить, но двое других его отговорили – к переправе к тому времени еще бонды подошли, свидетели. Так эти плюгавцы сговорились оттащить меня в ремнях к местному законоговорителю, чтоб тот тинг созвал, и меня судить, за то что я якобы Скапа убил не на хольмганге, а ни с того, ни с сего. Их трое, я один, весь в Скаповой крови, заблеванный, заплеванный, битый весь – кто мне такому поверит? Им еще конь мой и меч, видно, приглянулись. Кьяллак хотел родичем Скапа назваться, чтобы виру за него получить, или, еще лучше, дождаться, чтобы меня объявили изгнанником, и тут же прикончить. Погрузили меня, коня, и Скапа дохлого на их лодку, переправились на другой берег, там городишко был, Порг, Прах, что-то такое, а чуть поодаль замок на горе, Висгард. К тому времени уже стемнело, Кьяллак в замок за законоговорителем пошел, а я лежу в луже, и его клятвопреступные дружки то зимнее пиво из бочонка пьют, то меня пинают, то плюются. Ну, пришел законоговоритель, говорит, расскажи, как было. Я ему сказал, что честно на хольмганге Скапа уложил. Говорю, испытай меня огнем, испытай меня кипятком, увидишь, моя правда. Он ко мне наклоняется, кричит: «Врешь ты все, Кьяллак все мне выдал, как ты родича его без подначки зарезал, как овцетеленка, да при трех свидетелях,» – и трясет меня, будто от гнева, а сам в руки мне нож сует.

– Поди ты!

– Законоговоритель поднялся, Кьяллаку говорит, тинг созовем, судить будем, посвети мне факелом, сейчас на доске с законом прочту, сколько марок серебра виру за родича твоего взять. Кьяллак к нему подошел, а он ему доской с законом так снизу заехал в челюсть, что тот свалился, как подкошенный. Я к тому времени ремни на руках разрезал, подкатился одному из Кьяллаковых дружков в ноги, сбил его, тот пока за мечом лез, я ему нож в висок. В горло хотел, слышал, в черепе нож застревает, и точно – ни туда, ни сюда. А законоговоритель той же доской с законом Кьяллаку череп раскроил. Третий вшивец бежать бросился, я в него мечом второго вшивца бросил, меч попал плашмя, но с шагу его сбил. Он в луже поскользнулся, забарахтался, законоговоритель ему сапогом на шею наступил, стоит, и мне говорит: «Я тебе поверил, а не этим сквернавцам. Лодку видишь? Ее хозяина два дня назад с перерезанным горлом из реки вытащили. А на тинге не видать бы тебе правды – Кьяллака пол-города боялось.» Тут и третий вшивец отправился в Хель за Скапом вдогонку.

– Что у вас на донях говорят? «Той земле не стоять, где закон начнут ломать?» – Кнур рассмеялся. А у поморцев другое присловье – «Не бойся закона, бойся судьи.» Так им, дурням, и надо. Труп утопить, и то не могут. Надо было живот распороть, тогда бы не всплыл. Еще лучше, распороть и камней натолкать.

– А ты откуда знаешь? – насторожился Горм.

– Отцова кузница у моста через Вайну. Он много кому коней ковал, а бывало, привезет кто шлем мятый с кусками черепа внутри, или лапшу из кольчуги, всю от крови ржавую – а он, горемыка, все чини, да слушай, о чем давальцы толкуют. И я с ним заедино. – Кнур на миг задумался о чем-то, выражение его лица сделалось почти мечтательным. – Так про сказ о хольмганге с тремя… Ты хоть знаешь, откуда он взялся и что говорят?

– Вот откуда, я думаю. Законоговоритель мне велел про дело вообще не болтать, а он, мол, всем расскажет, что было так. Я на хольмганге убил Скапа, Кьяллак меня свез на другой берег и там вызвал на бой, отомстить за родича. Законоговорителя, его Роал зовут, кстати, определил в свидетели, а когда поединок начался, его дружки вмешались, и я их всех троих и порешил. Ему, говорит, пустая печаль со Скаповой и Кьяллаковой сворой вязаться, я с глаз долой, и все, а город смердеть меньше будет без этих четырех.

– Поди как вышло. А теперь послушай, мне как это рассказали. Перво-наперво, говорят, Скап, кого ты поначалу убил, на коня твоего блюзгал – масть ему не понравилась. Слушай, а что за масть была у коня-то?[29]

– Да ты сам его ковал два дня назад!

– И то, конь как конь, вороно-пегий. Сейчас на нем, поди, какой-нибудь Отрыгов снузник скачет.

– Скап и конь… Это было перво-наперво. А что второ-навторо?

– Потом, говорят, его друзья все трое вызвали тебя на поединок, а ты им сам и сказал, что если будешь биться с ними по очереди, да первый же тебя убьет, остальным их доля мести не достанется, так что на хольмганг ты выйдешь зараз супротив трех. Вышел, говорят, и всем троим карачуна и задал – одному мечом в висок, другому нижней гардой того же меча в череп сверху, а третьему краем щита в горло. Ты не серчай, но вот что я тебе скажу. Правильно никто твоей правды не слушает – сказ-то крепко лучше. По твоей правде выходит, Скап – мурло, дружки его – булгачи напраслинные, законоговоритель доской с законом черепа мозжит, а ты всего двоих убил, да и тех по очереди. А в сказе все, как положено – честный бой, месть, и кругом молодечество. И еще, не возьми уж в обиду. Скромный поединщик двоих убьет, одного приврет, все и рады. А ты, сдается мне, из тех хвастунов, кто нарочно все преуменьшает. Бросай это, у нас говорят, унижение паче гордости…

– Аааа! Слоновьи вши! – Горм трясущимся пальцем указал на нескольких бледных, щетинистых, членистых, усатых, многоногих тварей, объявившихся на краю стрельницы.

– Бей их! Да не сапогом! Топором руби, вон на петле!

После расправы со вшами, Горм и Кнур некоторое время болтались молча, потом Кнур сказал:

– Плохой это знак, что вши к нам лезут. Слон, видно, много крови потерял. Смотри, спотыкается…

Земля уже довольно давно шла вверх. Неподалеку передовым в отряде предгорных возвышенностей стоял небольшой холм. Слон сделал еще несколько неуверенных шагов, остановился, и зашатался.

– Прыгай! – Горм перевалил ноги через борт. – Я расстегну подпругу, ты пахвенный ремень!

– Зачем? – Кнур вывалился из стрельницы и повис на пахвенном ремне.

– Если слон упадет, он больше не встанет! Надо его разгрузить!

Горм и Кнур недолго возились с чудовищными ремнями, подстеганными войлоком, на которых держалась стрельница. Грудной и подбрюшный ремни расстегивать не пришлось – они были перерублены. Наконец, сооружение качнулось последний раз и с треском ломающихся распорок съехало со спины слона, едва не пришибив обоих молодых воинов. Слон стоял, все дрожа боками и опустив голову. Из некоторых его ран продолжала течь кровь.

– Надо что-то быстро сделать с этой дыркой в правой передней ноге. Зашить он нам ее не даст, дай я ее хоть мхом заткнуть попробую, – Горм обернулся по сторонам в поисках мха.

– Попробуй войлок.

– Тоже дело, – Горм выдрал несколько полос войлока из горы слоновьей упряжи, разлохматил их, и, приговаривая: «Тихо, слоник, тихо,» – прижал войлок к кровоточащему проему между двумя роговыми пластинами.

Слон повернул голову, насколько позволяла закованная в родную роговую и добавленную умельцами пластинчатую стальную броню шея. Светло-карий глаз, размером ненамного больше овцебычьего, печально уставился на Горма.

– А как это будет держаться? Сделай пару дырок в пластинах, пропусти эти ремни через них, и привяжи крест-накрест, – Кнур протянул Горму ремешок, наскоро смотанный с куска каркаса стрельницы.

Слон то ли понимал, что ему пытаются помочь, то ли просто не имел уже сил сопротивляться, но стоял тихо, пока Горм кое-как не замедлил кровотечение.

– Ловко это ты. Видно, не впервой?

– Слону перевязку? В первый раз, Собака мне свидетель. У нас мамонты. Это Гардар – родина слонов. Хотя слон, мамонт… Вся разница – панцирь или шерсть, – сказал Горм, рубя мечом траву.

– Слоник, слоник, поешь травки, – сын ярла поднял на руках охапку великанской травы.

Слон не сразу сообразил, что теперь от него надо мелочи в кольчуге, но все-таки неуверенно взял траву в хобот, отправил ее в рот, забавно открывавшийся вдоль, как кошель, и принялся жевать.

– Дать ему время, может, оклемается. Ему эта трава и еда, и питье, – Горм похлопал слона по колену и вздохнул. У нас вот с едой и питьем худо. У меня с собой ничего, кроме меча, ножа, и этой вот рунной дощечки.

– А у меня три куска утятины сушеной, пара морковок, топор, нож, огниво, да вот молоток.

– А зачем молоток?

– Никогда не знаешь, когда пригодится. Кувалда была б еще лучше, да неловь ее таскать.

– Стрелы у нас есть, все равно их нужно будет из слона повытаскивать. С луками хуже.

– Да, они с лучниками, а лучники, поди, уже воронов да лис кормят. Можно скоро-наскоро сработать луки из стрельничных распоров. Дрянь выйдет, но птиц стрелять, поди, сойдет. Но на что нам птицы, у нас же слон есть?

– Вот тебе и новое прозвище – «Кнур – съел слона.» Одно только плохо…

– Что?

– Никто про него не узнает, потому что где ты съешь слона, там же и сдохнешь. Обратно пешком шестьдесят или сколько рёст через болото, где слон, который тебе жизнь спас, и которого ты намылился тупо сожрать, проваливался по брюхо?

– И то, про болото я не подумал…

– Ты прямо как та крыса, – Горм рассмеялся.

– Какая еще крыса?

– Ну, поймали две крысы слона, спорят, сварить или изжарить, решили сварить, одна пошла за котлом, долго ходила, долго тащила, вернулась, слона нет. Спрашивает другую крысу – слон-то где? А другая крыса сидит такая вся довольная, в зубах ковыряет, и говорит: «Слон? А, слон… Убежал.»

Слон с мрачным сомнением посмотрел на Горма и Кнура, копнул землю передней ногой, чуть не потерял равновесие, уцепился хоботом за траву, вырвал охапку, и, в зряшной слоновьей надежде, что никто ничего не заметил, пихнул траву в рот, всем своим видом стараясь выразить нарочитое слоновье достоинство.

– Чего? – спросил Кнур.

– Не понял?

– Нет, погоди, понял – у нас котла нет, так?

Просмеявшись, Горм ответил:

– Верно, нет у нас котла для варки слонов, так что придется птичек стрелять. Но как мы их поднимем из этой травы? Хотя на холме ее вроде меньше… И что это за холм такой? Глянем?

Холм и вправду выглядел странно – как будто кучей земли засыпало каменный короб, и один угол остался торчать. Более того, в одном месте у подножия, земля недавно просела, и на дне углубления виднелась древняя, полурассыпавшаяся кладка. Горм огляделся – куски камня, кое-где торчавшие из влажной почвы под пологом травы, тоже, видно, были кем-то обтесаны в незапамятные времена, а теперь напоминали мелкие булыжники, сохранявшие намеки на прямоугольность.

– Похоже, здесь что-то было еще до Фимбулвинтера, – сказал сын ярла.

– Почему? – спросил сын кузнеца.

– Эти следы ледник оставил. Он же камни обкатал и кладку вскрыл.

– Верно. Забавно глянуть, что. Вдруг сокровище?

– Я бы сокровище сейчас сменял на лук и пару легавых, но, может, воду там найдем? Земля вроде влажная. Придержи-ка меня, – Горм лег на склон углубления и потянулся к кладке. Кнур схватил его за сапоги. После нескольких попыток, Горму удалось расшатать один из кусков кладки. Камень провалился в пустоту, а за ним – еще три или четыре. Судя по звуку, камни летели недолго, и точно – раздался плеск неглубокой воды. В открывшуюся дыру вполне можно было пролезть. Кнур вернулся к остаткам стрельницы, подобрал несколько кусков дерева, наиболее очевидно непригодных для изготовления чего-либо более полезного, намотал на них войлочную подстежку, содранную с ремней упряжи, и отнес наскоро сделанные факелы, еще один кусок дерева, и пахвенный ремень к яме.

– С нашей удачей, сейчас мы туда спустимся, и будет нам не сокровище, а чудовище, – сказал Кнур, забивая кусок дерева молотком в землю через железное кольцо, вшитое в конец ремня. – Вот, и молоток пригодился.

Слон, медленно дергал хоботом траву, пихал ее в рот, и с явным неодобрением наблюдал, как Кнур зажег первый факел и протянул его Горму. Горм некоторое время пытался сообразить, как можно спуститься по ремню, держа в левой руке факел, а в правой меч, потом засунул меч обратно в ножны, висевшие на поясе, взял факел в зубы, и сел на край ямы, взявшись обеими руками за ремень.