– А что с Йормунреком за нелады?

– Всякое треплют, но вот что я знаю точно. Это рассказал нашему Краки Стрекалу один из бондов Торлейва Мудрого. Когда Хакон ярл ходил в морские набеги, сам начальствовал первым кораблем, а Торлейву давал второй. Однажды в начале похода, стояли они вместе на якоре во фьорде где-то у Мёра…

– Мёр – это где?

– За Свитьей на северо-запад. Отец мимо того берега за нарвалами ходит. Ты, как обычно, ничего мне не даешь рассказать, не перебивая. Стоят они во фьорде, а тут к ним подходит еще один корабль, Скофти, Хаконова шурина, с новостями. Скофти кричит Торлейву, мол, снимись с якоря ненадолго, у меня для ярла новости есть. Ну, Торлейв послал кого-то поднимать якорь, но тут Йормунрек как закричит Скофти: «Я хочу, чтоб Торлейвов драккар[18] здесь стоял, пусть здесь и стоит, ищи себе другого места.» А где оно, в узком фьорде-то? Ну, Хакон дал Йормунреку оплеуху, и крикнул Торлейву: «Того же получить не хочешь, снимайся с якоря.» Развели свару из пустого дела. Торлейв переставил свой драккар, Скофти передал Хакону вести с южного Мёра, и разошлись.

– Так что за странные дела-то?

– Опять ты перебиваешь… Пару лет спустя, Йормунрек уже жил у Торлейва. Выпросил он у Торлейва драккар на тридцать весельных портов, шатры, дружину, – ты губу-то не раскатывай – говорит, на лютичей пойти. А сам пошел на запад, к Мёру. Там все пути по воде, как чуть отойдешь вглубь земли от берега – лес, горы, ледники, лоси двухголовые… Хакон оставил Мёр шурину, Скофти. И Скофти все время на снеккаре[19] ходил из одного фьорда в другой, от одного поместья к другому – с одним бондом поохотится, у другого попирует, третьему троллей пугнет… Вот, Йормунрек его подстерег и убил, тем же летом, что у нас гостил. Собственного дядю, из-за пустячной ссоры.

– Может, еще что там у них было не пустячное, а мы не знаем?

– Кто знает, это даже не Свитья, это земля за Раумарики. Холод, лед, тролли, зима длится не полгода, а две трети… Дикие они, сами почти как тролли. Некоторые, говорят, даже и не как тролли, а вообще с троллями намешаны.

Хельги снова вытащил удочку. Горм посмотрел на малька и вздохнул.

– Похоже, брат, лов на живца у тебя кончился. Лови теперь на мертвеца.

Глава 4

– Как гром небесный, обрушились они на нас.[20] Двадцать кораблей вошли в пролив, встали у низкого берега напротив Лимен Мойридио[21], и из них вышли дикари в кольчугах поверх шерстяных туник, в штанах, с железными мечами, и стали грабить пригороды.

– А наше войско? – спросил наместник (в давнем прошлом жрец и толкователь знамений), также называвшийся старинным словом «диэксагог».

– Какое войско? Кроме портовой стражи, все, что у нас осталось, это два дромона, келандион, и дворцовая охрана, все двадцать стражей. Портовая стража подняла цепь у входа в гавань, но варвары в гавань и не входили. Их галеры сидят так неглубоко, что гавань им не нужна – дикари их вытаскивают на любой песчаный берег.

– А где ж был келандион-сифонофор[22]? Почему не спалил этих отвратительных животных в штанах вместе с их корытами?

– Келандион не мог выйти из гавани – стража подняла цепь…

– Позор и горе нам, позор и горе.

– Они разграбили пригороды, и всех, кто сопротивлялся грабежу, убили. Кого зарубили, кого утопили, и уже девятнадцать подворий сожгли.

– А город?

– И город пал бы, но видно, Четырнадцать Сил не совсем еще от нас отвернулись. Варвары погрузили награбленное на корабли и уплыли.

– Боюсь я, что это не заступничество Четырнадцати.

– А что же, как не их провидение?

– Скорее, у дикарей место для добычи кончилось. Позор и горе…

– Воистину. Когда я думал, что город падет, я велел достать багряные одежды из сокровищницы. Я привез их сюда. Все, что вблизи от берега, теперь под угрозой разграбления.

Картопатриос поднял руку. Стражники у дверного прохода, ведшего из тронного зала, раздвинули скрещенные копья. Двое в пыльных, запятнанных кровью доспехах внесли в зал на копьях, продетых в массивные кольца на боках, источенный червями древний сундук. Воины с лязгом поставили ношу на мозаичный пол.

Тира наблюдала за происходящим, сидя, поджав ноги, на ступенях трона. Она уже давно знала, что лучший способ спрятаться от вельмож и военачальников – на виду. Чем могущественнее вельможа, тем меньше он замечает прислугу и детей. А даже если и заметит, скоро позабудет, если тихо сидеть, так что можно услышать много занятного. С нянькой, травником, или поваром такое не проходит. Время от времени, впрочем, любопытство требует обозначиться.

– Я хочу лицезреть багряные одежды.

– Кто впустил в тронный зал это дитя? – впервые заметил присутствие Тиры картопатриос в кливанионе[23] из стальных полос с узором, насеченным золотом.

– Да будет воля мегалеи, – сказал наместник, и поклонился.

В его взгляде читалось неодобрение – то ли слишком простой туникой Тиры, то ли тем, что он забыл о ее присутствии, то ли самим обстоятельством ее существования вместо сына, которого приличествовало оставить гегемону.

Лицо военачальника приблизилось цветом к подбою его плаща. Он с лязгом опустился на колено, приложил руку к груди, и склонил голову:

– Да будет воля мегалеи!

Тира подошла к сундуку. На его крышке виднелись полустертые знаки – могучее дерево, венец, дракон.

– Открывайте.

Картопатриос поднялся с колена, сделал два шага, и снова преклонился, теперь перед сундуком. Помимо лязга, его движения сопровождались выделением сложной смеси запахов, в которой присутствовали конский пот, розовое масло, и что-то не совсем хорошее – Тира не могла с уверенностью определить – может быть, волчий жмых.

Предводитель войска, по слову которого в былое время готовы были бы сокрушающей поступью вступить в бой шесть тысяч меченосцев, с головы до пят закованных в сталь, нажал на бок сундука. За поднявшейся на пружине крышкой оказались три выступающих диска с буквами на ободах. Диэксагог склонился рядом с воином, и повернул каждый диск. Что-то зажужжало, но крышка сундука осталась неподвижной. Наместник безуспешно подергал ее. Сундук пискнул. Военачальник взял крышку за углы, потянул… Крышка не открылась, но петли, на которых она держалась с другой стороны, отвалились. Картопатриос встал, поднял злополучную крышку, и с треском опустил ее на пол. Вельможа, воин, и наследница древнего трона заглянули в сундук.

Наместник схватился рукой за ворот туники и завыл. Со дна сундука, из кучи обрывков красной материи и кусков золотого шитья, на него недовольно смотрела здоровенная крыса, прикрывая своим телом нескольких маленьких крысят. Картопатриос потянулся к мечу.

– Нет! – Тира отстранила его руку. – Она защищает свой дом и своих детей. Как наши подданные.

Тира сняла с пояса туники сафьянный мешочек и развязала его. Внутри были найденная накануне странная раковина с приросшей внутри может-быть-жемчужиной, хрустальный шарик, мраморный шарик, и несколько слипшихся вместе засахаренных орешков. «От гавани до загородного дворца день, может, два, пути,» – прикинула Тира. – «Бедная крыса и крысята, получается, все это время ничего не ели, кроме священных багряных одежд, а это вряд ли питательно. Хотя за пять тысяч лет они, наверное, сильно засалились.»

Девочка отломила один орешек и бросила его в сундук. Крыса, до этого стоявшая столбиком над детенышами, обнажив в угрозе резцы, опустилась на четвереньки, обнюхала орех, взяла его в передние лапы и стала истово грызть.

– Велика не по возрасту мудрость мегалеи, – воин озадаченно смотрел на крысу. – Нельзя просто так истребить тварь, упитавшуюся сокровенным.

«Кого бы попросить пристроить крыску, пока ее не прикончили или не сделали священным животным,» – думала Тира. – «Не няньку, не конюшего… а вот повариха скажет травнику, а тот запросто сможет крысу с крысятами выпустить где-нибудь в лесу.»

– Позор и горе нам, позор и горе! – сквозь слезы все повторял диэксагог.

Глава 5

– Лет сто назад, мало кто держал лошадей. Олени, или, к примеру, овцебыки, могут сами перезимовать – роют снег, выкапывают ягель, в пургу в кучу сбиваются. А коню надо на зиму сено запасать, в тепле его держать, выгуливать. Возни много, для скотины, что работает только летом. Теперь теплее стало, можно и зимой верхом ездить, но мало кто понимает, копье ему под ребро, что конь – не просто рабочая скотина. Конь – это оружие.

Так рассуждал ярл Хёрдакнут, пока его вороной, в девятнадцать рук ростом, жеребец Альсвартур шел шагом по отмеченной каменными оберегами тропе, что вилась по склону кургана. Горм ехал, опустив поводья, на пятнистом пятилетке, который брел за жеребцом, изредка останавливаясь, чтобы щипнуть сочной свежей травы, пробивавшейся сквозь сухую старую по обе стороны от тропы.

– Не балуй лошадёнка, прибери поводья. Конь – это оружие. На коне не проедешь в один день сто двадцать рёст, как на собачьей упряжке. Коня не оставишь посреди поля в пургу, как оленя. Но на собачьей упряжке или на олене нельзя прыгнуть через ров, разбить стену щитов, заехать на корабль неприятеля, стоящий у берега, и зарубить враждебного ярла. Мы не для хозяйства держим лошадей, а для войны. Кто первым посадит всю дружину в доспехах на настоящих боевых коней, будет властелином всего Танемарка, и никто перед ним не устоит.

– Вот, может Хельги это и сделает.

– Честно говоря, на тебя у меня больше надежды было бы. Хельги еще совсем мальчонка.

– Дай ему несколько лет.

– Кто ж знает, что за несколько лет случиться может.

– Да разве ж ты, отче, в одночасье стар стал? Кто утром дружинников так загонял, что они падать стали, а сам еще кругами вокруг них бегал, и кричал: «Чем тяжелей в учении, тем легче в набеге?[24]»

– Так-то оно так, только знаешь, что это значит, когда в моем возрасте ты просыпаешься, а у тебя ничего не болит?

– Значит, не перепил накануне?

– Сдох ты, вот что это значит! Тридцать лет назад с лошади упал, все ничего было. Теперь к дождю спина болит. Плечо болит, где поморец рубанул. Нога болит, где дырка была от стрелы. Зубы, и то болеть стали. И потом, никто не знает, когда и какой Норны конец твоей нити отмерят. Может, завтра Гнупа Вонючие Штаны придет, копье ему под ребро, Йеллинг подпалит, и угорим.

– Ну, тогда и всем нашим печалям конец? Только не подпалит он ни Ноннебакке, ни тем более Йеллинг. Его все собаки за пять рёст[25] учуют, когда он опять в штаны опорожнится.

– «Но не со страху, а от лютой ненависти.» Так он и сказал Свигецлейфу ярлу.

Отец и сын вместе засмеялись. Тропа расширилась на прямом участке перед тяжелой дубовой дверью у входа в курган, и их кони шли рядом. Хёрдакнут лихо спрыгнул с коня, тут же спохватился, и горестно закряхтел, схватившись за спину.

– Сунна заходит, туман ложится. Сейчас время между днем и ночью, и оно как раз подходит для того, чтобы открыть эту дверь. За ней – место между мирами живых и мертвых.

Ярл отстегнул от седла тяжелый меховой кошель с медной оковкой, положил его на землю, снял с пояса кольцо с одним увесистым ключом, вставил его в замочную скважину, и обеими руками повернул. В толще дерева что-то лязгнуло.

– Стреножь коней, Горм, я зажгу факелы.

Из-за отворенной ярлом двери потянул холодный ветер.

– Врать не буду, мне не по себе немного, – сказал Горм, мягким ремешком стреноживая жеребца.

– Жены карлов про драугров и привидений рассказывают? – рассмеялся наполовину из-за двери Хёрдакнут. – Даже если из этих рассказов хоть что-то правда, здесь лежат наши мертвые, и если они и встанут, то за нас, а не против нас. Неси кошель, держи факел.

За дверью был высокий проход, венчавшийся вверху не каменной дугой, а парами плит, наклоненных друг к другу под острым углом. Через несколько десятков шагов проход расширился, и показалась палата, потолок которой был подперт четырьмя столбами из цельного гранита. Крытые сланцем полки вдоль стен были пусты.

– Здесь будут лежать твои с Хельги и Асой внуки и правнуки, – объяснил Хёрдакнут.

За первой палатой, проход снова сузился, но теперь вдоль одной из стен шла длинная ступень. Проход два раза повернул, за ним показалась узкая лестница, за ней еще одна зала, с возвышением из осадочного камня, окружавшим единственный восьмиугольный столб из той же породы посередине. На возвышении стояли две домовины, левая – в искусной резьбе, та, что посередине – исполинских размеров, никак не украшенная, и со сдвинутой крышкой. Перед возвышением с домовинами стоял окованный железом ларь,

– За нас, говоришь, встанут? – с сомнением сказал Горм.

– Из этой вставать пока некому. Она моя. Та, что слева – твоей матери. А справа положат Рагнхильд, если после моей смерти она не выйдет замуж снова.

Горм подошел к резной домовине и провел рукой по крышке. Дерево было сухим и холодным.

– Никто не знает, когда и какой Норны конец твоей нити отмерят, – повторил Хёрдакнут. – Идем дальше.

Проход спускался и поворачивал еще по два раза. Дальше вглубь, каменная работа стала еще грубее и тяжелее. За последним поворотом факелы осветили еще одну дубовую дверь, окованную железными полосами. Хёрдакнут запустил руку за обметанный крест-накрест тонкой золотой нитью ворот синей шерстяной туники, и вытащил ключ поменьше первого на кожаной тесьме. Замок открылся легко, но сдвинуть дверь с места оказалось довольно трудно, и Горму пришлось налечь на нее вместе с Хёрдакнутом. Вскоре за дверью кладка кончилась, и дальше проход был то ли высечен в скале, то ли расширен из природной расщелины в камне. Еще через несколько десятков шагов, свет факелов Хёрдакнута и Горма потерялся в пещере, такой большой, что дальней стены и потолка, поддерживаемого природными столбами из лепешек известняковых наростов, не было видно.

Горму то ли явилось, то ли показалось, что на грани видимости, огни осветили кресло, на котором сидел, положив руки на колени, исполин в короне. Его лицо было скрыто тенью.

– А это Кром, – невозмутимо сказал Хёрдакнут, и направился к исполину.

– Кром? – переспросил Горм.

По приближении ярла с уже начинавшим чадить факелом, исполин оказался вместе с креслом грубо вытесанным из камня. Суровое чело украшал железный венец. На его коленях лежал огромный, старой работы меч с рунами, серебром насеченными вдоль лезвия – «Кром победитель.» Перед истуканом стояла колода с кучей бараньих и овцебычьих костей, лежавших там, судя по всему, очень давно. Недалеко от колоды, на полу пещеры стояла полуразвалившаяся высокая корзина с несколькими факелами. Хёрдакнут протянул один свежий факел Горму, зажег другой от своего, и кивнул вправо. Там виднелась полка с еще несколькими домовинами на сланцевых плитах, парой длинных свертков, и блестящим бронзовым подносом на треножнике. На подносе отблескивала золотом и серебром горка украшений.

– Тут отец мой с матерью лежат. Давай кошель.

Ярл высыпал на поднос несколько эмалевых фибул, маленькую золотую шкатулку, и кинжал с черненым узором на серебряных ножнах и серебряной же рукояти.

– Чтоб сокровищ прибывало понемногу. А вон Сигварт Драконий Глаз[26], мой дед, два прадеда, бабка, энгульсейского конунга дочь, и несколько прабабок. В этой домовине Рагнара, моего прадеда, с Энгульсея и привезли, после того, как его там змеиным ядом отравили. Так распух, особую колоду пришлось вытесывать, видишь, какая широкая. Сигварт с братьями за него мстить пошел, а так вышло, друзей нашел и жену привез. Тестя вот, правда, один из братьев его прикончил, секирой позвоночник ему разрубил, от шеи до крестца. Знатный был удар, тот двоюродный дед, говорят, берсерком был, да плохую смерть ему Норны отмерили. Вон там прапрадед и три прапрабабки, одна из них себя зарезала, чтоб ее похоронили вместе с прапрадедом.

– А две другие?

– А они себя резать не захотели, поэтому их задушили. Время было давнее, зимы долгие, забавы простые. К прапрадеду с его задушенными наложницами мы не пойдем, сталь в то время делать толком не умели. А вот у деда твоего кое-что одолжим.

Хёрдакнут поставил факел в держалку, предусмотрительно приделанную кем-то в старые времена с простыми забавами к известняковому столбу, и развернул один из свертков. В нем оказалось несколько мечей и копий, включая длинный меч с очень странным лезвием, слегка изогнутым, и острым только с одной стороны.

– Это не железо, – полуспросил Горм.

– Бронза, но им бриться можно. Не знаю, откуда Рагнар его привез, никогда такого меча не видел. А это что? – ярл поднял в воздух меч с роскошной золотой рукоятью и гардой, украшенной большим красным самоцветом.

Лезвие рассыпалось в прах.

– Тонкая, однако, работа. А вот этим, говорят, отец убил тролля, – Хёрдакнут держал в руках простой, без украшений, меч в полуразвалившихся деревянных ножнах, частично обтянутых ошметками кожи. – Ну-ка…

Ножны развалились при попытке вынуть из них клинок, но извлеченное лезвие издало чистый холодный звон, и на нем блеснули размашистые руны: «Ингельрикмнусковалъ зачодна.[27]» Знаменитый за несколько поколений до Гормова времени кузнец не отличался ни скромностью, ни грамотностью, но оружейное дело знал. Сама руническая надпись была высечена в клинке, а насечки потом заполнены сталью чуть-чуть другого вида, так что клинок был совершенно гладким, а руны проявлялись только в свете пламени под определенным углом. И еще, как поговаривали, начинали светиться при приближении троллей и прочей сверхъестественной пакости.

– Держи. Теперь ты не просто едешь на поиски приключений, как какой-нибудь изгнанник, а несешь родовой меч. Скажи слова.

– Рагнар Сигвартссон, твоим мечом я приумножу богатство и славу нашего рода, а если его не верну, то только потому, что сложил голову в бою.

Горм поймал на себе взгляд Хёрдакнута. Выражение лица ярла было странным – то ли гордость, то ли печаль. Глаза Хёрдакнута и Горма встретились на мгновение, и лицо ярла сделалось обычным, с одним уголком рта, слегка приподнятым в вечной улыбке шрамом от нарвальего бивня.

За Кромом в стене пещеры виднелся узкий проход, закрытый железной решеткой. Горм прошел мимо еще пары возвышений с домовинами по направлению к этому проходу. Из прохода доносились еле слышимые звуки – не то шелест ветра, не то возня, не то шепот. Пламя факела в руке Горма затрепетало, но тут его остановил голос отца:

– Пошли. Возьми еще кошель.

Горм засунул меч Рагнара за ремень и пошел вслед за Хёрдакнутом. Когда ярл запирал замок у входа в пещеру, Горм спросил:

– Можно, мы остановимся ненадолго во второй палате?

– Остановимся.

Во второй зале, Горм снова подошел к резной домовине. Хитросплетенный узор на ней был преимущественно растительным. Горм заметил, что на полу залы, у ног огромного пустого гроба, лежал маленький пыльный сверток.

– Что это? – спросил Горм.

– А, это Дрожко.

– Пёсик?

– Раб. Когда я был совсем мальчонкой, дед мне его подарил. Он уже старый был, но песни мне пел, удочки за мной носил, обереги какие-то бодричские из липы резал, а когда я подрос, дед мне велел его убить. Для воспитания духа, что-то такое. Я деда послушал, конечно, но и Дрожко мне жалко было… Так что, когда мою домовину здесь поставили, я велел выкопать, что от его костей осталось, и сюда принести. Песик, да… Дед запросто мог бы до такой же шутки додуматься не со старым рабом, а, например, со щеночком поморянским. Тогда точно бы сон мне еще на годы испортил. Ладно, – Хёрдакнут снова запустил руку в ворот туники, вытащил кольцо с несколькими маленькими ключами на сыромятном ремешке, и, не снимая ремешка с шеи, встал на колени перед кованым ларем, светя себе под нос факелом. После непродолжительного пыхтения, нескольких не совсем удачных попаданий в замочную скважину, и бормотания: «Кром, чуть бороду не подпалил, копье мне под ребро,» – ярл открыл наконец ларь.