— И Генри уговорил тебя на это.

— Он убедил меня, что лучше попытаться стать счастливым в городе, чем остаться здесь в одиночестве, что точно обернется страданием.

— Мальчик проявил здравый смысл, а мужчина прислушался! Наконец то! Аллилуйя! — Она осушила свой бокал и протянула его за добавкой. Она схватила мою руку и наклонилась достаточно близко ко мне, чтобы ощутить запах кислого винограда в ее дыхании. — Сегодня вечером, ты можешь получить то, чего так хочешь, Уилф. — Она коснулась фиолетово- багровым языком середины верхней губы. — Эти грязные делишки.

— С нетерпением жду этого, — сказал я. Если у меня все получится, еще более грязное дело произойдет этой ночью в постели, которую мы делили на протяжении 15 лет.

— Давайте позовем Генри, — сказала она. Она начала нечленораздельно произносить свои слова. — Я хочу поздравить его с окончательным перемирием. (Я упомянул, что глагол, для выражения благодарности отсутствует в лексиконе моей жены? Наверное, нет. Возможно, сейчас это и не требуется.) Ее глаза, засияли, когда ее озарила идея. — Мы нальем ему бокал вина! Он достаточно взрослый! — Она толкнула меня локтем как один из стариков, которые сидят на скамейках возле здания суда, рассказывая друг другу грязные шутки. — Если мы слегка развяжем ему язык, мы сможем даже узнать, делал ли уже он что-нибудь с Шеннон Коттери… она шлюшка, но у нее красивые волосы, я заметила это.

— Выпей сначала еще бокал вина, — сказал Заговорщик.

Она выпила еще два, и бутылка опустела. (Первая.) К тому времени она пела «Авалон» своим лучшим менестрельским голосом, и закатывала свои глаза менестреля. Невыносимо было видеть это и еще невыносимей слышать.

Я пошел на кухню, чтобы взять еще одну бутылку вина, и рассудил, что пришло время позвать Генри. Хотя, как уже упомянул, я не питал больших надежд. Я мог сделать это, только если он согласится быть моим сообщником, и в сердце я полагал, что он не решится на это, когда кончатся разговоры, и настанет время действовать. Если так, мы просто отправим ее спать. Утром я скажу ей, что передумал о продаже земли своего отца.

Вошел Генри, и ничто в его бледном, горестном лице не предвещало успеха.

— Пап, не думаю, что я смогу, — прошептал он. — Это же мама.

— Не можешь, так не можешь, — сказал я, и в этом не было ничего от Заговорщика. Я смирился; будь что, будет. — В любом случае, она впервые за многие месяцы счастлива. Пьяная, но счастливая.

— Не просто подвыпившая? Она пьяная?

— Не удивляйся; только поступая по своему, она становится счастливой. Конечно, четырнадцать лет с ней достаточно долгий срок, чтобы объяснить тебе это.

Нахмурившись, он прислушался к звукам с веранды, где женщина, которая родила его, начала резкое, но дословное исполнение «Грязного МакГи». Генри хмурился от этой кабачной баллады, возможно из-за припева («Она была не прочь, помочь ему засунуть его / Для этого, был вновь готов Грязный МакГи»), но вероятнее из-за того, как нечленораздельно она произносила слова. Генри год назад дал клятву Методистскому Молодежному Братству, во время кемпинга под открытым небом в День труда. Я порядком наслаждался его шоком. Когда подростки не мечутся как флюгера при сильном ветре, они столь же жестки как пуритане.

— Она хочет, чтобы ты присоединился к нам и выпил бокал вина.

— Пап, ты же знаешь, я дал обет Богу, что никогда не буду пить.

— Ты должен выпить с ней. Она хочет отпраздновать. Мы все продаем и переезжаем в Омаху.

— Нет!

— Ладно… посмотрим. Это действительно твое дело, сынок. Выйди на веранду.

Его мать, пошатываясь, поднялась, когда увидела его, обхватила за талию, прижав свое тело слишком плотно к нему, и стала покрывать его лицо экстравагантными поцелуями. Неприятно пахнущими, судя по тому, как он гримасничал. Тем временем, Заговорщик наполнял ее стакан, который снова был пуст.

— Наконец то мы все вместе! Мои мужчины прозрели! — Она подняла свой бокал в тосте, и выплеснула добрую его часть на свою грудь. Засмеявшись, она подмигнула мне. — Если будешь хорошо себя вести, Уилф, сможешь позднее высосать его из ткани.

Генри растерянно смотрел на нее с отвращением, когда она шлепнулась обратно в свое кресло, задрав юбки, и засунув их между ногами. Она увидела его взгляд и засмеялась.

— Не стоит быть таким ханжой. Я видела тебя с Шеннон Коттери. Маленькая шлюшка, но у нее красивые волосы и миленький маленький лобок. — Она выпила залпом оставшуюся часть вина и рыгнула. — Если ты еще не потрогал его, ты идиот. Только тебе стоит быть осторожным. В четырнадцать лет, ты уже созрел, чтобы жениться. В четырнадцать, между ног, ты уже достаточно созрел, чтобы жениться на своей кузене. — Она посмеялась еще немного и протянула бокал. Я наполнил его из второй бутылки.

— Пап, ей достаточно, — сказал Генри, не одобрительно словно пастор. Над нами, первые звезды подмигивали на всем протяжении необъятной плоской пустоты, которую я любил всю свою жизнь.

— Ну, не знаю, — сказал я. — Истина в вине, вот, что сказал Плиний Старший… в одной из тех книг, над которой твоя мать, всегда глумилась.

— Держит плуг весь день, нос в книге всю ночь, — сказала Арлетт. — Кроме тех случаев, когда у него есть кое-что еще во мне.

— Мама!

— Мама! — передразнила она, затем подняла бокал в направлении фермы Харлана Коттери, хотя она была слишком далеко от нас, чтобы увидеть огни. Мы, вряд ли увидели бы их, будь она даже на милю ближе, теперь, когда кукуруза была высоко. Когда лето приходит в Небраску, каждый сельский дом становится кораблем, плывущим в огромном зеленом океане. — Вон, Шеннон Коттери и ее совершенно юные груди, и если мой сын не знает цвета ее сосков, он болван.

Мой сын не ответил на это, но то, что я увидел на его мрачном лице, порадовало Заговорщика.

Она повернулась к Генри, схватила его руку, и пролила вино на его запястье. Игнорируя его легкое отвращение и изучая его лицо с внезапной суровостью, она сказала:

— Только смотри, когда вы ляжете с ней в поле или позади сарая, ни проткни ее. — Она сжала свободную руку в кулак, высунула средний палец, затем использовала его, чтобы очертить круг вокруг своей промежности: левое бедро, правое бедро, правая часть живота, пупок, левая часть живота и снова к левому бедру. — Исследуй все, что захочешь, и трись вокруг этого своим малышом, пока он не почувствует себя хорошо и не плюнет, но остерегайся укромного места, чтобы не оказаться запертым на всю свою жизнь, как твои мама с папой.

Он встал и вышел, так и ни обронив ни слова, и я не виню его. Даже для Арлетт, такое поведение было чересчур вульгарным. Должно быть, он видел перед своими глазами ее превращение из матери — сложной женщины, но порой нежной — в дурно пахнущую госпожу из публичного дома, инструктирующую неопытного молодого клиента. Все было достаточно плохо, но он был влюблен в девочку Коттери, и это все усугубляло. Очень молодые люди не могут не возвести свою первую любовь на пьедестал, и если кто-то приходит и плюет на их идеал… даже если это, оказывается, мать…

Я едва расслышал, как хлопнула его дверь. И слабое, но различимое рыдание.

— Ты задела его чувства, — сказал я.

Она высказала мнение, что чувства, как и справедливость, были также последним оплотом слабаков. Затем протянула бокал. Я наполнил его, зная, что утром она не вспомнит ничего из того, что сказала (при условии, что она все еще будет здесь, чтобы поприветствовать утро), и будет отрицать это — яростно — если я расскажу ей. Я видел ее в этом состоянии опьянения прежде, но очень давно.

Мы допили вторую бутылку (она допила), и половину третьей прежде, чем ее подбородок опустился на запятнанную вином грудь, и она начала храпеть. Проникая через сжатое горло, этот храп походил на рычание злой собаки.

Я обнял ее за плечи, просунул руку под ее подмышку, и поднял на ноги. Она бормотала протесты и слабо била по мне зловонной рукой.

— Оста меня в поко. Хочу спа…

— И будешь, — сказал я. — Но в своей постели, а не здесь на веранде.

Я повел ее — спотыкающуюся и похрапывающую, с одним глазом закрытым, а другим слегка приоткрытым — через гостиную. Дверь Генри открылась. Он стоял в проеме, лицо его не выражало никаких эмоций и выглядело значительно старше его лет. Он кивнул мне. Только один кивок головы, но он сказал мне все, что я должен был знать.

Я положил ее на кровать, снял обувь, и оставил ее там храпеть с распростертыми ногами и рукой, свисающей с матраца. Я вернулся в гостиную и обнаружил Генри, стоящего возле радио, которое Арлетт вынудила меня купить год назад.

— Она не может говорить подобные вещи о Шеннон, — прошептал он.

— Но она будет, — сказал я. — Такой ее создал Бог.

— И она не может увезти меня от Шеннон.

— Она сделает и это, — сказал я. — Если мы позволим ей.

— Неужели ты… пап, неужели ты не можешь нанять собственного адвоката?

— Ты считаешь какой-нибудь адвокат, услуги которого я мог бы себе позволить на те небольшие деньги, которые у меня есть в банке, сможет противостоять адвокатам «Фаррингтон», которых они натравят на нас? Они заправляет всем округом Хемингфорд; я же управляю только серпом, когда хочу скосить сено. Они хотят эти сто акров, а она хочет им отдать их. Это единственный выход, но ты должен помочь мне. Поможешь?

Долгое время он молчал. Он опустил свою голову, и я видел, как слезы капают из его глаз на вязанный коврик. Затем он прошептал:

— Да. Но если я должен буду смотреть на это… я не уверен, что смогу…

— Есть способ, как ты можешь мне помочь и при этом не смотреть. Сходи в сарай и принеси мешок из мешковины.

Он сделал, как я просил. Я пошел на кухню и взял ее самый острый нож для разделки мяса. Когда он вернулся с мешком и увидел его, лицо его побледнело.

— Обязательно должен быть он? Ты не можешь… подушкой…

— Это было бы слишком медленно и слишком болезненно, — сказал я. — Она бы боролась.

Он согласился, будто я убил десяток женщин перед своей женой и потому знал это. Но я не убивал. Я знал только то, что во всех моих полупланах — другими словами в моих мечтах об избавление от нее — я всегда видел нож, который теперь держал в руке. В общем, это будет нож. Нож или ничего.

Мы стояли там в свет керосиновой лампы — до 1928 года там не было электричества за исключением генераторов в Хемингфорд Хоум — глядя друг на друга, в абсолютной ночной тишине, которую нарушал только неприятный звук ее храпа. Однако был и третий присутствующий в той комнате: ее неутолимое желание, которое существовало отдельно от нее самой (я думал, что ощущал его тогда; спустя эти 8 лет я уверен в этом). Это нелепо, но призрак был там даже прежде, чем женщина, частью которой он был, умерла.

— Хорошо, пап. Мы сделаем это… мы отправим ее на Небеса. — Лицо Генри просияло от этой мысли. Каким отвратительным мне кажется это сейчас, особенно когда я думаю о том, как он кончил.

— Это будет быстро, — сказал я. Мужчина и мальчик, мигом перережут горло свинье, и я думал, что так оно и будет. Но был неправ.

Позвольте рассказать это быстро. Ночами, когда я не могу уснуть — а так часто бывает — я прокручиваю это в памяти раз за разом, каждый удар, кашель и каплю крови в изящной медлительности, так что позвольте рассказать это быстро.

Мы вошли в спальню, я впереди с ножом в руке, мой сын с мешком из мешковины. Мы вошли на цыпочках, но могли войти ударяя в музыкальные тарелки, не разбудив ее. Я жестом показал Генри, встать с правой стороны от меня, у ее головы. Теперь мы могли услышать будильник Биг-Бен, тикающий на ее тумбочке, так же как ее храп, и любопытная мысль пришла ко мне: мы походили на врачей, посещающих смертное ложе важного пациента. Но мне кажется, что врачи возле смертных лож, как правило, не дрожат от вины и страха.

Пожалуйста, пусть крови будет не слишком много, думал я. Пусть мешок спрячет ее. Еще лучше, позволь ему отказаться теперь, в последнюю минуту.

Но он не отказался. Может он думал, что я возненавижу его, сделай он это; может хотел отправить ее на Небеса; а может помнил этот непристойный средний палец, рисующий круг вокруг ее промежности. Не знаю. Одно я знаю точно, он прошептал, «Прощай, Мама «, и опустил мешок на ее голову.

Она фыркнула и попыталась вырваться. Я хотел протянуть руку под мешок, чтобы сделать свое дело, но он вынужден был сильнее надавить на него, чтобы удержать ее, и у меня не получилось. Я видел, что ее нос приобрел форму плавника акулы в мешковине. А также видел растущую панику на его лице, и знал, что долго он не продержится.

Я поставил колено на кровать, а руку положил ей на плечо. Затем я полоснул по горлу через мешковину. Она закричала, и начала всерьез брыкаться. Кровь хлынула через разрез в мешковине. Ее руки взметнулись и били воздух. Генри с визгом отскочил от кровати. Я попытался удержать ее. Она дергала мешок руками, и я полоснул по ним, порезав три пальца до кости. Она снова вскрикнула — звук был столь же тонкий и острый как, осколок льда — и рука откинулась, чтобы дергаться на покрывале. Я сделал еще один кровоточащий порез в мешковине, и еще один, и еще. Я сделал пять порезов, прежде, чем она оттолкнула меня не пораненной рукой, а затем разорвала мешок на лице. Она не смогла скинуть его целиком со своей головы — он застрял в волосах — поэтому он висел на ней как сетка для волос.

Я перерезал ее горло первыми двумя порезами достаточно глубоко, чтобы показался хрящ ее трахеи. Последними двумя я разрезал ее щеку и рот настолько глубоко, что у нее появилась усмешка клоуна. Она простиралась вплоть до ушей и обнажила зубы. Она издала гортанный, глухой рев, звук, который лев мог бы издать во время кормежки. Кровь из горла разлеталась по всему покрывалу вплоть до ее ног. Помню, я подумал, что она была похожа на вино, когда она держала свой бокал в последних лучах дневного света.

Она попыталась подняться с кровати. Вначале я был ошеломлен, затем пришел в бешенство. Она была проблемой для меня на протяжении всего нашего брака и даже сейчас в нашем кровавом разводе была проблемой. Но что еще я должен был ожидать?

— Папа, заставь ее остановится! — Пронзительно вопил Генри. — Заставь ее остановится, папа, Бога ради, заставь ее остановится!

Я вскочил на нее как страстный любовник и толкнул ее вниз на пропитанную кровью подушку. Снова гневное рычание донеслось из глубин ее изрезанного горла. Ее глаза выкатились из орбит, извергая поток слез. Я намотал на руку ее волосы, дернул голову назад, и резал горло снова и снова. Потом я сорвал покрывало, с моей стороны кровати, и обернул его вокруг ее головы, закрыв все кроме пульсирующей яремной вены. Мое лицо ловило эти брызги, и горячая кровь теперь капала с моего подбородка, носа, и бровей.

Позади меня вопли Генри прекратились. Я обернулся и увидел, что Бог сжалился над ним (если он не отвернулся, когда увидел, что мы сделали): он упал в обморок. Ее сопротивление начало слабеть. Наконец она неподвижно застыла… но я оставался верхом на ней, придавливая ее покрывалом, теперь пропитанным кровью. Я напомнил себе, что она никогда не сдавалась легко. И я оказался прав. Через тридцать секунд (металлические часы, заказанные по почте, отсчитали их), она предприняла еще одну попытку, на этот раз, изогнув спину настолько напряженно, что почти сбросила меня. Оседлай ее, Ковбой, подумал я. Или может сказал это вслух. Слава Богу, я не помню этого. Все остальное, но не это.

Она утихла. Я отсчитал еще тридцать секунд, затем еще тридцать, для гарантии. На полу зашевелился и застонал Генри. Он начал садится, затем передумал. Он отполз в самый дальний угол комнаты и свернулся клубком.

— Генри? — Сказал я.

Никакой реакции от очертания клубка в углу.

— Генри, она мертва. Она мертва, и мне нужна помощь.

По-прежнему ничего.

— Генри, уже слишком поздно отступать. Дело сделано. Если ты не хочешь отправиться в тюрьму, а своего отца отправить на электрический стул, тогда поднимайся на ноги и помоги мне.

Пошатываясь, он направился к кровати. Его волосы упали на глаза; они блестели через собранные в пучок потные локоны как глаза животного, скрывающегося в кустах. Он постоянно облизывал губы.

— Не наступай в кровь. Нам и так здесь убирать больше беспорядка, чем я хотел, но мы позаботимся об этом. Если не наследим по всему дому.

— Мне стоит посмотреть на нее? Пап, я должен посмотреть?

— Нет. Никто из нас не должен.

Мы завернули ее, сделав покрывало ее саваном. Как только это было сделано, я понял, что мы не могли так нести ее через дом; в моих полупланах и мечтах, я видел не более чем неброскую нить крови, портящую покрывало, в том месте, где перерезано горло (ее аккуратно перерезанное горло). Я не предвидел и даже не рассматривал действительность: белое покрывало было черновато-фиолетовым в тусклой комнате, источая кровь, словно пропитанная водой губка.

В шкафу было стеганое одеяло. Я не мог подавить краткую мысль, что подумала бы моя мать, увидь она, как я использую, этот сшитый с любовью свадебный подарок. Я положил его на пол. Мы опустили Арлетт на него и завернули.

— Быстрей, — сказал я. — Прежде, чем с него также начнет капать. Нет… постой… сходи за лампой.

Он ходил так долго, что я начал опасаться, не убежал ли он. Затем я увидел, что свет слегка подпрыгивая направлялся по короткому коридору мимо его спальни, к той что мы делили с Арлетт. Делили. Я видел, что слезы стекали с его бледного воскового лица.

— Поставь ее на тумбочку.

Он поставил лампу на книгу, которую я читал: «Мэйн-Стрит» Синклера Льюиса. Я никогда не дочитывал ее; ни разу не хватило терпения дочитать. При свете лампы я указал на брызги крови на полу, и лужу прямо возле кровати.

— Еще больше вытечет из одеяла, — сказал он. — Если бы я знал, сколько крови в ее…

Я стянул наволочку с моей подушки и нацепил ее на конец одеяла как носок на кровоточащую голень.

— Возьми ее за ноги, — сказал я. — Мы должны покончить с этой частью прямо сейчас. И не упади опять в обморок, Генри, поскольку я не могу сделать это в одиночку.

— Я хочу, чтобы это был сон, — сказал он, но все же нагнулся и обхватил руками одеяло снизу. — Пап, как думаешь, это может быть сон?

— Через год, когда все это будет позади, мы так и будем думать. — Часть меня, действительно верила в это. — Теперь, быстро. Прежде, чем наволочка начнет протекать. Или остальная часть одеяла.

Мы понесли ее по коридору, через гостиную, и через парадную дверь как мужчины, несущие мебель, обернутую тканью. Как только мы оказались на ступеньках веранды, я с облегчением вздохнул; кровь в палисаднике можно легко скрыть.

Генри был в порядке, пока мы не обошли угол коровника, и старый колодец не показался в поле зрения. Он был окружен деревянными колышками, чтобы никто случайно не наступил на деревянный люк, который накрывал его. Эти колышки выглядели мрачными и ужасными в звездном свете, и при виде их, Генри издал сдавленный крик.

— Это не могила для мамы…

Он успел сказать только это, а затем упал в обморок в куст сорняков, который вырос позади коровника. Внезапно я в одиночку держал весь вес моей убитой жены. Опустив гротескный сверток — упаковка теперь вся перекосилась и порезанная рука вывалилась, — я достаточно долго размышлял над тем, чтобы привести его в чувство. Я решил, что будет более милосердно, позволить ему лежать. Я отволок ее в сторону колодца, положил ее, и поднял деревянную крышку люка. Когда я прислонил его к двум колышкам, колодец выдохнул в мое лицо: зловоние застойной воды и гниющих сорняков. Я боролся со своим желудком и проиграл. Держась за два колышка, чтобы сохранить равновесие, я согнулся пополам, чтобы выблевать свой ужин и немного вина, которое выпил. Донеслось эхо всплеска, когда это ударилось об темную воду внизу. Этот всплеск, как и мысль «Оседлай ее, Ковбой», был постоянно в моей памяти на протяжении прошлых восьми лет. Я просыпаюсь среди ночи с эхом в своей голове и ощущением заноз от колышков впивающихся в ладони, когда я сжимаю их, цепляясь за свою дорогую жизнь.

Я отступил от колодца и споткнулся о сверток, в котором завернута Арлетт. Я упал. Порезанная рука была в дюймах от моих глаз. Я засунул ее обратно в одеяло, а затем похлопал по нему, словно успокаивая ее. Генри все еще лежал в сорняках, положив голову на руку. Он был похож на ребенка, отсыпавшегося после напряженного дня во время сбора урожая. Над головой, сияли тысячи и десятки тысяч звезд. Я видел созвездия — Орион, Кассиопею, Большую Медведицу — которые мой отец показывал мне. Вдалеке, залаял Рекс, пес Коттери, вначале один раз, затем еще. Помню, я подумал, что эта ночь никогда не закончится. Так оно и было. По сути, она никогда не заканчивалась.

Я поднял сверток на руки, и он дернулся.

Я замер, мое дыхание остановилось, несмотря на мое громоподобное сердце. Конечно, я не чувствовал этого, я сконцентрировался. Я ждал, что это повторится. Или может ее рука выползет из одеяла и попытается схватить мое запястье порезанными пальцами.

Не было ничего. Я вообразил себе это. Конечно, вообразил. И, я скинул ее в колодец. Я видел, что одеяло распуталось с конца, не обмотанного наволочкой, а затем раздался всплеск. Намного сильнее, чем вызвала моя рвота, но также донесся глухой хлюпающий удар. Я знал, что там было не глубоко, но надеялся, что этого хватит скрыть ее. Тот глухой удар дал мне понять, что это было не так.

Пронзительная сирена смеха раздалась позади меня, звук настолько близкий к безумию, что вызвал мурашки по всей коже от копчика до затылка. Генри очнулся и встал на ноги. Нет, намного хуже этого. Он скакал позади коровника, махая руками звездному небу, и смеясь.

— Мама на дне колодца и мне все равно! — пел он. — Мама на дне колодца и мне все равно, что мой хозяин уш-ееел!

Я достиг его в три шага и ударил настолько сильно, насколько только мог, оставляя кровавые отпечатки пальцев на пушистой щеке, которая еще не чувствовала лезвия бритвы.