Броун. Еще бы, черт возьми! А вы знаете, что натянуть английский лук удается далеко не всякому, тогда как крепчайший из ваших луков сломится под английской стрелой?

Рено. Был тут прежде человек, от его лука у вас образовались бы мозоли.

Броун. Клянусь святым Георгием, мне бы очень хотелось поглядеть на такое диво!

Рено. Этого лука уже здесь нет. А если бы стрелок, которому под силу натянуть его, был тут, с нами, вам бы не выиграть так легко кубка и перевязи[29]. За ваше здоровье, приятель!

Броун. А что сталось с этим стрелком? Я готов пройти пешком двенадцать миль, чтобы поглядеть на него.

Рено. Кто знает, может, он и не так далеко.

Моран (крестится). Господь его ведает...

Броун. Где же он? Как с ним повидаться?

Рено. Повидаться? Не всякий, кто хочет, его видит.

Гайон. А бывает и так, что видит тот, кто не хочет. В этом-то и беда.

Моран. Слыхали вы про Оборотня?

Броун. Слыхал кое-что.

Моран. Ну так постарайтесь, чтоб он не повстречался с вами на дороге.

Броун. Как! Этот главарь воровской шайки так хорошо стреляет?

Гайон. Что он вор, это бы еще ничего, но говорят вам, он оборотень.

Броун. Я пошел бы взглянуть на самого дьявола, знай я только, что он стреляет лучше меня. А нет ли у него другого имени — у того, кого вы зовете Оборотнем?

Моран. Его звали Кретьеном Франком, когда он жил еще в этом мире.

Броун. Так, значит, он умер?

Моран (снова крестится). Нет, но он стал волком-оборотнем.

Броун. Что вы меня дурачите? Говорите яснее. И отчего вы так перепугались? Что такое сделал этот человек и почему вы его прозвали Оборотнем?

Моран (тихо). Постойте, пусть пройдет латник сеньора барона... Слушайте: в день святого Николая исполнится два года, как Франк — по ремеслу он был кузнецом — вернулся к себе после того, как дал лекарство лошади моего кума Анрио, и не застал дома жены. Сосед — всегда найдутся такие добрые души — сказал ему, что барон потребовал ее в замок, что она, мол, ему приглянулась; что она, жена Франка, не лучше других и ей-де лестно, что сеньор положил ее к себе в постель. Франк в ответ ни слова. Наконец возвращается она. Он стоял у горна. Видит, как она входит. «А, вот и ты!» — говорит он. «Да!» — говорит она. «Получай», — говорит он и одним ударом тяжелого молота вышибает ей мозги.

Броун. Что ж, молот — доброе оружие... Конечно, после лука.

Моран. Он разбил ей голову, как я разбил бы яйцо. Барон посадил его под замок; он хотел его повесить, но не знаю, уж то ли Франк продался черту, и тот освободил его, то ли он знал слово против замка...

Рено. А я думаю, подмастерье подбросил ему через отдушину напильник и он перепилил решетку.

Моран. Как бы то ни было, но он убежал в лес. Там старый белый волк, которого никак не мог убить отец барона, — старый волк, которому... почитай что больше двухсот лет, его все знают... — словом, этот старый белый волк поглядел на Франка, прежде чем тот его заметил[30], и Франк сейчас же обернулся волком. Он оброс шерстью и кусает всех, кто к нему подходит. А те, кто от этого не умирает, становятся, как он сам, оборотнями и нагоняют ужас на всю округу.

Гайон. Полгода назад его увидал Этьен Дюре и взбесился.

Рено. Я не думаю, чтобы он был настоящим оборотнем, но он так же опасен. Не больше двух недель назад мы нашли старого лесника Матьё, растерзанного этими дьяволами в клочья.

Моран. Днем у них еще образ человеческий, ночью же они совсем волки и ходят на четвереньках. Не дальше, как вчера, я слышал их вой.

Броун. И вы верите этим бабьим сказкам? Ваш Оборотень — просто храбрый малый, и он из мести пошел в разбойники. Лучше бы он поступил стрелком в какой-либо вольный отряд. Но для этого надо еще посмотреть, как он стреляет.

Моран. Будьте покойны, стреляет он так, что барон никогда не выедет на охоту без хорошей охраны да еще надевает кольчугу под бархатное платье.

Броун. Английская стрела не пробьет только миланскую кольчугу, надетую поверх плотного гамбизона[31]. А ну-ка, выпьем!.. Не очень-то вы любите, как я погляжу, своего барона; везде одно и то же.

Рено. Да, везде. Вот в Жене есть...

Моран. Тсс! Тебя подслушивают.

Броун. С вами обращаются, как со скотом.

Гайон. Хуже! Лошадей они кормят на славу и лечат их.

Броун. Да, и, по правде говоря, вы послушнее, чем лошади.

Моран. Послушнее?

Броун. Да, вы послушнее, терпеливее, чем лошади: вас бьют, а вы не брыкаетесь. У меня на родине народ не такой смирный. Когда я кланяюсь сеньору, он снимает шапку передо мной. А вздумай первый лорд Англии поспать с моей женой, я заставлю его уплатить пени двести франков, и счастлив он будет, коль я не всажу в него стрелу.

Моран. Ну и ну! Значит, крестьяне у вас — господа, что ли?

Гайон. Кто ж у вас работает в поле?

Броун. Всяк работает на себя, паренек; всякому достается то, что он зарабатывает. Мы все, видишь ли, свободные люди. Выпьем же во славу старой Англии!

Гайон. Выпьем. Когда я с друзьями, меня всегда мучит жажда, а я давненько не пил вина! Мы голь; нам его купить не на что.

Рено. Не стану я пить за Англию. Память о битве при Пуатье камнем легла мне на сердце.

Моран. А я выпью за здоровье короля стрелков, потому что он славный товарищ. Надо выпить: ведь он платит за вино, а для нас не каждый день бывает такой праздник.

Броун. Хорошо сказано! Выпьем, почтеннейшие! Забудьте ваши печали! Мы, англичане и французы, теперь на полгода друзья[32]. А вы, там, тоже наполняйте стаканы, полно вам думать о Пуатье.

Рено (Броуну). А ведь король-то попал в плен по вине господ.

Броун. Ах, если бы вы видели, как эти господа, закованные в железо, валились под нашими стрелами, — можно было лопнуть со смеху!

Гайон (Броуну). Что вам стоило приберечь одну для сеньора д'Апремона?

Моран. Берегись, Гайон! Ты, как выпьешь, становишься чересчур болтлив.

Гайон. Наплевать! Что мне от этого сделается? Буду говорить! Хочу ехать в Англию и хочу, чтобы Жильбер д'Апремон ломал шапку передо мной.

Моран. Он пьян!

Рено (Броуну). Мне говорили, что наши стрелки славно дрались при Пуатье, но сеньоры погубили дело.

Броун. Это правда.

Гайон. Да, это правда. Они все губят. Кто посмеет сказать, что это не так?

Моран. Да замолчи же!

Броун. Вашим стрелкам хотелось драться как следует. Но с такими луками, как у них, только по воробьям стрелять.

Гайон. Господин стрелок! Возьмите меня в Англию, я хочу стать наконец барином.

Броун. Хочешь, молодчик? Тогда возьми лук, пойди разыщи военачальника, которого я тебе назову, и ты станешь вольнее и счастливее любого короля.

Гайон. Да, да! Я хочу стать королем, клянусь чревом святого Ферреоля.

Броун. А вам, друзья, вот что надобно сделать. С такими руками и плечами, как ваши, не стыдно ли вам ковырять землю? Шпага сбоку, щит на спину — и весь свет будет ваш.

Рено. Я люблю родину, как ни тяжело мне здесь жить.

Моран. Разве нам можно уйти с земли барона? Он нас живо заставит снова взяться за плуг. И у меня спину ломит, лишь подумаю, как он наказал бы нас за такую затею.

Броун. Даже король не в силах вернуть тебя из вольного отряда. Мы повинуемся только начальнику, которого сами же избираем.

Рено. Будь мы даже свободны, мы не стали бы шататься по свету. Мы любим кров, под которым родились.

Броун. Все вы, французы, одинаковы. Вечно жалуетесь, а все не можете набраться смелости, чтобы стать свободными.

Моран. Вам легко говорить, приятель.

Появляется Симон.

Рено. Что такое с Симоном? Эй, Симон! Что с тобой? Ты нездоров?

Симон. Немудрено заболеть от того, что я сейчас видел. Там, подле дерева, валяется тело Жирара; оно разрублено на куски, и барские псы пожирают его.

Все (кроме уснувшего Гайона). Какой ужас!

Броун. Как! Святой Георгий! Он кормит собак человеческим мясом?

Симон. Я стал швырять камнями в собак и хотел закопать тело, да мимо шел сенешаль; он грозился меня повесить за то, что я бью барских собак и нарушаю правосудие барона.

Броун. Ну, пусть он только попадется мне на полет стрелы!..

Моран. Видано ли такое беззаконие? Вот отчего на раке святого угодника Лёфруа не проступили сегодня капли пота. Он разгневан.

Гайон (просыпаясь). Что вы там говорите? Почему перестали пить?

Броун. Кормить собак человеческим мясом!

Гайон. Кто говорит о еде? Я готов хоть сейчас. При еде надо пить, не то подавишься.

Рено. Знаете, друзья, что мы сделаем?

Симон. Что?

Рено. Пойдем все вместе и похороним тело.

Моран. Ну, нет, я не пойду! Вон идет сенешаль с десятком латников.

Симон. Меня однажды избили палками за такую попытку.

Рено. Трусы! Когда-нибудь и с вами может случиться то же.

Броун (к Рено). Послушай, паренек, пойдем вместе — я возьму с собой лук.

Рено и Броун уходят.

Моран. Дай бог, чтобы им никто не помешал.

Симон. Вон с той стороны подходит сенешаль, уберемся подобру-поздорову.

Моран и Симон уходят.

Гайон. Ну вот! Все расходятся, никто не хочет выпить со мной за компанию. Придется, видно, осушить все эти бутылки мне одному.

Появляются сенешаль, Пьер и несколько латников.

Эй, господин сенешаль! Снимайте шапку при встрече с приличными людьми.

Сенешаль. Что говорит этот бездельник?

Латник. Сними шапку, дурак! Не видишь разве, что перед тобой господин сенешаль?

Гайон. Сенешаль или барон, а подавай мне двести франков пени, не то я всажу в тебя стрелу.

Сенешаль. Ах ты, мерзавец! Так-то ты смеешь со мной разговаривать? Ты у меня живо заговоришь по-другому!.. Взять этого болвана и отхлестать кожаными поясами, да тем концом, где пряжка.

Пьер. Господин сенешаль! Этот мальчишка хлебнул лишнего и захмелел. Велите ему идти домой. Он образумится, когда проспится.

Сенешаль. Пьян он или нет, пусть его отстегают. Вся эта сволочь обнаглела, ей нужен урок.

Пьер. Найдутся другие, виновнее этого.

Сенешаль. Тем всыплют вдвое. (Латникам, которые бьют Гайона). Ну, молодцы, бейте во всю мочь! У Жака-Простака толстая шкура.

Гайон. Помогите! На помощь! Убили! Убивают!