Из старых нарядов покойной сестры она соорудила юбку в складку и короткий жакет, а еще уговорила родственника, откупщика из Зеблица, заезжавшего в местечко по базарным дням, пригласить девчонку в гости.

На окраине местечка тетя Йохевед вручила ему сверток с одеждой и новые ботинки, а через пару дней сама приехала в Зеблиц вместе с Нахумом. И всю дорогу чувствовала, как легко ей дышится — то ли от запаха сосен, то ли от беседы с молодым человеком, который, чем дальше ехали, тем больше выказывал рассудительности и добродушия.

Откупщица была женщина прижимистая, поэтому тетка захватила с собой из дому медовый пирог и связку яичных баранок, чтобы той не пришлось тратиться на угощение, а после чая отослала молодых людей погулять в лесок и долго, терпеливо беседовала с ворчливой хозяйкой. А когда те двое вернулись, девочку уже ни о чем не надо было спрашивать. Все было ясно, все можно было увидеть по краске, залившей ее лицо, по грустному взгляду, брошенному на гостя, когда тот стал прощаться.

В соседнем местечке как раз освободилось место фотографа; тетя Йохевед велела молодому человеку не зевать, а своего супруга, как только тот вернулся из деревни, сразу же отправила к зятю — поговорить о приданом. Уж верно, муж покойной сестры не будет в обиде, узнав, что дочка пристроена и что жених — молодой человек отменных душевных качеств, да к тому же в руках у него ремесло, при котором можно жить безбедно.

Но в доме из-за сватовства поднялась целая буря — рыжие не желали родниться с ненавистным соседом, а мачеха к тому же была вне себя от злости, не желая смириться с тем, что падчерица уходит и не вернется. Ведь нанятые служанки изводят даром пропасть керосина и масла, никогда не умеют толком приправить кушанье и вечно подают на стол нечищенный, закопченный самовар. Как только мог почтенный откупщик сыграть с ней такую шутку — пригласить девчонку в гости, зная, что собирается выкрасть ее из дома!

Слабохарактерный супруг, когда она совсем допекла его упреками, оделся и уехал в губернский город, будто бы по торговым делам.

А у тети Йохевед уже готова была большая часть нарядов и белья для приданого. Почти все было переделано из платьев покойной сестры, которые в свое время тоже шили здесь, у нее в доме. На девочкино счастье мода как раз вернулась, так что и перешивать пришлось немного. Грустные воспоминания одолевали тетю Йохевед, когда она глядела на эти старые платья. Но тетка не позволяла себе предаваться воспоминаниям — это могло вредно сказаться на ее астме.

Свадьбу положили сыграть в доме у откупщика, и чтобы не затруднять родственницу, тетя Йохевед все кушанья приготовила у себя на кухне и привезла вместе с приданым; пока собирались гости, она успела накрыть на стол, помогла невесте одеться и с бьющимся сердцем повела ее под свадебный балдахин. И только потом, усаживая невесту в коляску, прижалась к ней и наконец заплакала, горячо и от чистого сердца, уже ничего не боясь и не опасаясь.

По половицам маленького деревянного домика в местечке Камиловка, куда ее привезли после свадьбы, молодая первое время ступала осторожно, как во сне.

Еще не смолкли в ее ушах шум и гомон мачехиного дома, злобные попреки и презрительные окрики — и вдруг словно волшебная сила перенесла ее на тихий луг, где были покой, доброта и любовь.

Изумленно вслушивалась она в ласковый негромкий голос Нахума, встречала нежное и твердое пожатие его руки. Когда он смотрел на нее, из его глаз словно тянулись к ней нити света, и она, выросшая в холодном доме, нежилась в этих лучах, как в солнечном сиянье.

Когда-то, в детстве, она привязалась к старенькой Хае-Рише, в наивной жажде ласки и любви прижималась к доброй корове Мульке — и вот наконец пила любовь полной чашей.

В конце лета, через год после свадьбы, родился сын. Тетя Йохевед обещала приехать, но почему-то задержалась, и Муся осталась на попечении одной только служанки Зоси. Но ей и не надо было никакой помощи, она чувствовала себя здоровой и сильной, ела то же, что и все, и на третий день после родов, сидя в постели, занялась рукодельем.

В тот день в ателье не было отбоя от клиентов, и Нахум лишь на считанные минуты мог вырваться и взглянуть на жену. Он был счастлив и встревожен — лучистый свет его глаз теперь был устремлен на ребенка, спавшего на руках у жены. Оба они еще не привыкли к этому странному, слабому и нежному существу, в чьем маленьком личике так удивительно соединились их черты. К вечеру из столярной мастерской принесли колыбельку, первую кроватку их сына. Муся уложила его, покачала и задремала сама, и сон ее, как помнилось после, был тяжел и полон кошмаров.

Во сне она долго продиралась сквозь лесную чащу; лишь к рассвету удалось ей выбраться из леса на тропинку, с двух сторон обсаженную розовыми кустами, и она поняла, что это не что иное, как «путь, усыпанный розами», — так гласила надпись на открытке, полученной в день свадьбы. Муся хотела идти по этой тропинке, но у нее отнялись ноги. Зная, что так бывает во сне, Муся постаралась поскорее проснуться — но и наяву ноги у нее были как камень.

Наяву был тот же сумрак, что и во сне, и Нахум, ее муж, стоял возле кровати уже одетый, собираясь уходить. Она сказала ему, увидела, как рука его, лежавшая на изголовье кровати, начинает дрожать, и саму ее пробрала тяжкая дрожь.

Словно сквозь туман слышала она, как Зосю, служанку, послали за доктором, и как ужаснулся Нахум, узнав, что того нет дома! Ребенок пробудился с плачем в своей колыбельке; на улице, у входа в ателье, уже стучался кто-то нетерпеливый, и вот у дома остановилась коляска: приехала тетя Йохевед.

Узнав о том, что случилось, она только вздохнула поглубже, чтобы набрать в легкие воздуха, и тут же пришла в себя.

Возчика с коляской она немедля отправила в губернский город за знаменитым доктором, Нахуму велела отнести колыбельку в соседнюю комнату, а сама пошла приготовить ребенку теплое питье.

И так верила тетка Йохевед, что прославленный врач исцелит Мусю, что велела Зосе убрать в комнатах и начала готовиться к церемонии обрезания.

Врач приехал и стал осматривать больную. Он был серьезен, сосредоточен и благожелателен, но помочь ничем не мог. Муся поняла это по ноткам сострадания в его голосе и по молчанию, воцарившемуся в соседней комнате, когда он ушел.

Приснившаяся ей дорога была дорогой ее жизни, но она пресеклась, как только Муся ступила на нее.

Пригласили еще одного врача, на этот раз старенького, из местечка. Привезли фельдшера из соседнего городка. Тетя Йохевед, сделав все положенное количество ванн для больной и изведя все прописанные мази, собралась и уехала домой. Ребенок, лишившийся материнского молока, поселился в соседней комнате, и плач его оттуда был слышен все тише и тише, пока однажды утром не смолк совсем.

— Тем лучше для него, — сказала Муся, вновь ожесточаясь.

Издали она смотрела на Нахума, стоявшего лицом к окну, и по вздрагивающей его спине видно было, что он плачет. Но ее сердце окаменело. Были бы ноги, она бы встала и ушла, движеньем разгоняя эту каменящую боль. Но она могла только отвернуться к стене.

Шли дни, и сквозь павшую на нее тень, как когда-то, под ореховым деревом, когда дул ветер, стали пробиваться искорки света.

Старая откупщица из Зеблица приехала повидать ее, привезла какую-то мазь, будто бы необыкновенно полезную больным и расслабленным, и посоветовала убрать дощатую перегородку возле ее кровати. И когда это было сделано — комната вдруг раздвинулась и распахнулась на все стороны.

Против кровати, по коридору, оказались чулан и часть кухни, а с другой стороны открылись, словно чудесно приблизившись, комнаты ателье, и в них Нахум, на которого теперь можно было глядеть во всякое время.

Лучи света не исчезли из его глаз, они все так же были устремлены на нее. Словно по какому-то тайному чувству, он всегда приносил ей именно то, в чем была нужда. По утрам он ставил у кровати таз и кувшин с водой так, что она могла умыться, как возле умывальника. В обед предоставлял ей разложить по тарелкам еду. А вечером, когда Зося перетряхивала постель, он брал Мусю на руки и осторожно, словно ступая по заросшей колючками тропе, переносил с кровати на диван.

— На руках буду тебя носить, — обещал он ей когда-то в доме откупщика. И вот он вправду носит ее на руках.

Когда наступила весна, кровать поставили к окну, и это было так, словно убрали еще одну стенку.

Как в прежние дни, могла она наблюдать за сновавшими по площади прохожими, провожать взглядом крестьян, выходивших с утра на баштаны и вместе с их семьями ждать возвращения. Как будто снова протянулась нить соучастия в жизни между нею и всеми людьми. Конечно, она только смотрела со стороны — но ведь и раньше, когда ее не пускали в сад к соседу, она довольна была тем, что можно сесть у забора и разглядывать в щелочку цветущие розы.

Летними днями двери домов на маленькой площади распахнуты настежь, и повседневная жизнь протекает на пороге, почти что на улице. Хозяйка постоялого двора Липша, сидя на крылечке, перебирает щавель. Молочница Рива-Лея у порога своей лавочки начиняет творогом пироги и во всеуслышание пилит безответную невестку, пока сына нет дома. А чернявая, томная Геня Левина целыми днями поглядывает из-за ограды в сторону мануфактурного магазина, где служит ее красивый муж, приехавший в местечко из губернского города.

Вот уже больше года, как они поженились, а любовь ее не остывает. И, как раньше, вспыхивает ее лицо, когда он ответит ей беглым взглядом из полутьмы магазина.

А иной раз между ними, видать, пробегает черная кошка, и тогда она сидит на своей скамейке мрачная и бледная, он тоже не улыбается покупателям и нетерпеливо поглядывает в окно. Но вот он не выдержал, вышел из магазина, запер дверь и направился к дому. Муся приподнимается на подушках: сейчас она увидит, как они помирятся.

Жизнь открыта перед ней, как на странице книги, и, как прежде, она, забыв обо всем, следит за развитием сюжета. Иногда, обернувшись назад, она вспоминает о том, что с ней случилось, и ее охватывает головокружение, как человека, заглянувшего в бездну. Но тут приходит Нахум, протягивает к ней навстречу лучики света из глубины своих глаз, и держась за них, она снова обретает равновесие.

В то время поселилась в местечке одна семья, давние знакомые Нахума: в их доме жил он, когда учился в губернском городе, и был к ним очень привязан. Муся испытывала неловкость в обществе чужих людей, но все же попросила Нахума пригласить их в гости. В ближайшую субботу они пришли, муж и жена. Муж был высокий седой старик, а жена — вылитая Хая-Риша. Тот же свет в морщинках, и даже платок тот же самый, в черно-белую клетку.

Они, казалось, вовсе не замечали Мусиной болезни, с удовольствием ели фрукты, которыми их угощали, и все рассказывали про своего сына, Шмуэля-Элию, сверстника и приятеля Нахума — того самого, который тогда, в день свадьбы, пожелал, чтобы их путь отныне был усыпан розами.

Шмуэль-Элия не так давно овдовел, и его маленькая дочка Этя жила со стариками. По субботам они заходили вместе с внучкой, трогательной малышкой с невинно распахнутыми глазами — глядя на нее, Муся невольно вспоминала свое детство.

Иногда, если погода была хорошая, ее приводили и в будний день. Муся садилась, опираясь о подушки, и играла с девочкой.

Комната превращалась тогда в широкий двор, на котором качались качели, низались на нитку зеленые орехи, сверкая жемчужным блеском, у старушки, ласково поглядывавшей из кухни, были глаза Хаи-Риши, и Мусе казалось, что слышится шум деревьев и шаги Нахума, который вот-вот поведет ее по дорожке, обсаженной розами, в чудесном саду.

Плохо было, когда Нахум уходил по делам, старенькой Зоси тоже не было, и она оставалась одна.

Пока он был виден на площади, она провожала его взглядом и словно шла рядом с ним: проходила мимо лавчонки, где продавались краски, останавливалась на углу, у кутузки, и там терпеливо ждала, пока он расплатится с пекарем и вновь покажется в поле зрения. Однажды он скрылся в каком-то переулке и задержался там надолго: время шло, он не показывался, и на нее пала смертная тень. Площадь перед глазами опустела и стала призрачной; выброшенная из бытия, она запрокинулась назад и упала на подушки, как подкошенный стебель.

Она была руина, она была груда камней, никому на свете не было в ней ни нужды, ни пользы.

Таков приговор, он принят, и она распростерлась на постели, чуя, как жизнь угасает с каждым дыханьем — точно огонек в лампе, когда кончается масло. Но вот скрипнул ключ в замочной скважине: пришел Нахум, и в то же мгновенье вернулась к ней душа.

В предутренних сумерках, снова в конце лета, родила Муся сына. К роженице позвали самую простую бабку, повитуху из деревенских — на врача-акушера не было денег.

Когда ей принесли ребенка и она увидела, что он цел и невредим, со здоровыми ручками и ножками, Муся зажмурилась, и из закрытых глаз ее хлынули слезы, целый поток безмолвных слез, и Нахум, стоявший у кровати, вытирал их платком, не говоря ни слова.

Когда совсем рассвело, старая Зося покрыла пестрыми накидками стулья и диван, поставила на стол пироги и вино, и хотя в доме было по-прежнему тихо, все же чувствовался праздник.

Но вне дома все было иначе. Жители местечка встречали новость с изумлением, переходившим в глумливый смех. Эта калека, это существо, которое только и может, что переползать с одного края кровати на другой! Что ж, выходит, скоро булыжники с мостовой станут рожать детей?

Да и с ребенком не все было ладно. Ведь не могла же его мать омыться в микве и освятить себя для мужа, как подобает богобоязненной еврейке? Стало быть, и ребенок был ущербный. В день обрезания почтенный старичок, благоволивший к Нахуму, еле-еле собрал десятерых мужчин, как положено для благословения после трапезы.

Все вдруг оказались заняты или уже приглашены на какое-нибудь другое торжество. Даже вино, которое, в знак особой милости к фотографу, прислала графиня, не поправило дела.

Когда после церемонии ребенка отнесли обратно в спальню, старик встал на пороге и благословил мать с такой отеческой сердечностью, что у Муси, запылали румянцем щеки и глаза застлало туманом.

Биньямин — так назвали мальчика, в честь деда, Биньямина-Лейба, который незадолго до того скончался. Мать прозвала его Муни, похоже на Нуни, на детское прозвище Нахума.

Опираясь на подушки, она купала малыша в корытце, пеленала и иногда, в порыве нежности, прижималась щекой к его мягкой щечке и вдыхала сладкий, ни с чем не сравнимый запах младенчества.

А иногда она даже укладывала его в люльку и убаюкивала странным напевом, в котором была и радость, и грусть. Как-то раз она услышала его и запомнила. То не была колыбельная, то был словно отголосок материнской тревоги многих поколений — матерей, которые, как она, боялись за своих детей и хотели их уберечь от напастей.

Горько было ей, когда стало ясно, что она не сможет больше кормить грудью. Мальчик подрастал и хотел кушать все больше, а молока у нее становилось все меньше.

Добрая старушка советовала давать ему рисовый отвар с подслащенным коровьим молоком, но у малыша от этой пищи болел животик, и он плакал тем самым невыносимым пронзительным плачем, который был ей так знаком. Так же плакал тот, другой ребенок, ее первенец, и плакал он от голода. Ночи напролет Нахум с ребенком на руках шагал взад и вперед по комнате, а днем, под проливным дождем, метался от хутора к хутору — искал кормилицу для сына.

Зося стояла в дверях и отсылала ни с чем возмущенных заказчиков, а Этя, внучка добрых стариков, пыталась успокоить младенца. Но, заглушая тихий голос девочки, все звучал и звучал пронзительный плач, в нем слышались жалоба и укор, и Муся, желая оглохнуть, отворачивалась к окну, глядела на прохожих и в глазах их читала все тот же бессловесный укор.

И потому не смогла она ответить отказом, когда родственники предложили ей взять ребенка на воспитание.

Хворая тетя Йохевед снова потащилась в дом бывшего зятя, Мусиного отца. Там долго судили и рядили и наконец порешили так. Биньямина заберут на хутор Заречье: там есть кузнец, а у кузнеца жена, у которой как раз помер младенец. Кузнецова жена будет кормить Биньямина, а рыжая Зизи, теперешняя хозяйка хутора, будет присматривать за ним. Условлено было, что все время, пока ребенок у них, отцу нельзя с ним видаться. Послали к Мусе, получили ее согласие и отправили кузнечиху в Камиловку.

Та приехала в господской коляске — большая, дородная женщина с решительными, резкими движениями, — взяла на руки малыша и тотчас велела кучеру трогать, а ребятишки, сбежавшиеся на маленькую площадь, проводили ее смехом и криками «Ура!»

Одного не могла взять в толк Муся, глядя в окно: чего они так орут. Разве что коляска уж очень старая, потрепанная, а матерчатый навес на ней и впрямь какой-то странный и смешной на вид. У нее и в мыслях не было, что она сама и ее дитя могут быть тут причиной.

Когда пришла Зося, хозяйка попросила ее вынести колыбельку на чердак, и в комнате сразу стало много места. Стало так же просторно и тихо, как три года назад, когда унесли отсюда ее первенца.

Теперь Нахуму никто не мешал работать, и он все время проводил в дальней темной комнате. А люди на площади… Что ж, ведь она снова стала тем, чем подобало ей быть, и заняла свое прежнее место — у окна; и люди перестали поглядывать в ее сторону.

Иногда под вечер забегала старушка. У той хватало своих хлопот — дом, хозяйство, две коровы, — но все же она улучала часок посидеть, с вязаньем в руках, у Мусиной кровати, и как-то так умела взглянуть и помолчать, что Мусе рядом с ней казалось, что она говорит сама с собой.

Ведь и для нее не было тайной, о чем шушукаются люди. Простодушная Зося не преминула пересказать ей местечковые сплетни. Может быть, в них есть свой резон?

Ведь она калека, она пол-женщины, ей ли родить ребенка? Ей ли выхаживать его, когда заболеет, учить делать первые шаги и поднимать, когда малыш упадет, ушибется и заревет… вставать спозаранку, чтобы покормить мальчишку завтраком, провожать, следить, чтобы не попал под лошадь, таскать в хедер на руках в ненастный день… Да она сама голодная останется, если ее не покормят, она с боку на бок не повернется без посторонней помощи!

Сломанное дерево — ему ли пускать зеленые побеги? Камень безгласный и бездвижный — ему ли не подобает одиноко покоиться на месте?

Старушка отвечала, склонившись над вязаньем в уголке, откуда ее не было видно, так что Мусе вновь казалось, что в ответ ей раздается ее собственный голос:

— Все мы рожаем в муках, все несем на себе проклятие праматери Хавы. Но мало ли тех, кому и дальше суждено растить своих деток в страданиях? Подумай о несчастных женщинах, которые ютятся в убогих подвалах больших городов и с утра до ночи надрываются на поденной работе за краюшку хлеба! А кто накормит их ребятишек, когда те проголодаются, кто даст попить, уведет с солнцепека, укроет от дождя? Вот и бегают они без присмотра, без защиты, случись что — никто не услышит, никто не поможет и не утешит. И все ж, даст Бог, вырастут детки и станут своим матерям опорой на старости лет.

А она, Муся, молода и не знает жизни, да и мало верит в Бога, оттого и отчаивается.

Кто сказал, что нет надежды, что она никогда не поправится? Тот, Кто ранил, — не Он ли и перевяжет рану? Тот, Кто посылает страдания, — не Он ли и утешит? Как пришла болезнь внезапно, так и уйдет. Встанет она, Муся, и снова будет матерью своему сыну и хозяйкой в доме.

В комоде у старушки была припасена цветная шерсть; она принесла Мусе несколько мотков, подобрала подходящие спицы, — и вот, когда настали холода и уже нельзя было целыми днями сидеть у окна, Муся занялась вязанием. Нахуму она связала жилет, себе — теплую кофту, а еще заготовила три небольших полотнища, из которых при надобности можно сшить теплое пальтишко для ребенка.

Теперь ведь река замерзла, а по льду до хутора Заречье и вовсе рукой подать. Не сегодня — завтра заедет в местечко кто-то из тамошних мест, а то и сам кузнец пожалует.

В ненастные дни, когда в ателье не было работы, Нахум целыми днями стоял и, затаив дыхание, высматривал выезжавшие из-за реки санные повозки, и руки у него сами собой тянулись вперед, словно принимая ребенка.

Когда же прошел ледоход, в соседских домах выставили рамы и по ночам оттуда стал доноситься детский плач, Нахум объявил, что ему надо съездить в соседнее местечко, Тохновку, купить кое-что для работы. Муся не возражала.

Ранним утром сел он в повозку, направлявшуюся в Тохновку, и со своего места она «проводила» его до конца улицы и спустилась с ним на тракт, ведущий к тому месту, вокруг которого постоянно витали ее мысли.

Терпеливо, не спеша, двигалась она через широкий луг, обогнула графскую рощу, углубилась в Зеблицкий лес и наконец остановилась у хутора Заречье, где некоторые пассажиры сошли, а другие остались сидеть. Там, пока стояла повозка, Нахум мог сбежать по тропинке, ведущей в кузницу, при которой жил и сам кузнец.

Перед сумерками зашла к ней Этя с каким-то поручением от старушки. Она обняла девочку и прижалась к ней, а потом сидела и смотрела в окно на маленькую площадь, на соседей, которые снова проводили целые дни на пороге своих домов. Соседи возвращались с баштанов и каждый, как дерево под порывом ветра, наклонялся к детям, выбегавшим ему навстречу.

Вот здоровенный, мощный Иерухам Бэр, он почему-то припозднился и теперь с такой нетерпеливой тоской простер объятия навстречу своему малышу, что Муся даже приподнялась на подушках, чтобы лучше рассмотреть, как они обнимутся — и тут увидела на уличном спуске Нахума.

Не нужно было ни о чем расспрашивать. Все было видно по спотыкающейся походке, по тому, как он переходил улицу, вобрав голову в плечи, словно человек, над которым занесен кнут.

Путь, по которому летела она мыслью следом за мужем, путь, который устилала она своею тоской, оказался наглухо закрыт.

С тех пор дом помрачнел. Стекла витрины у входа запылились, и люди проходили мимо, как будто каждый день было ненастье, потому что входная дверь неизменно была на засове.

Да и кому приятно иметь дело с человеком, который постоянно хмурится и которому, по всей видимости, безразлично, будут у него клиенты или нет?

Аптекарь с верхней улицы привез из губернского города фотоаппарат, и летом все довольствовались его любительскими снимками, а молодые огородники, по осени возившие овощи в Тохновку, прихватывали с собой субботние костюмы и фотографировались у тамошнего фотографа.

В конце лета Нахум надумал обновить витрину, и оказалось, что нет фотографий даже для украшения; наступил срок платить за дом, и пришлось просить взаймы у знакомых с верхней улицы. Они сжалились и дали денег, но едва могли скрыть раздражение и злобу на его жену.

Прохожим на маленькой площади неизменно приходилось видеть в рамке окна ее измученное лицо: она глядела так угрюмо, словно они виноваты, что у них здоровые ноги.

Особенно несносно это было в дни семейных торжеств, когда над веселящейся толпой вдруг повисал этот угрюмый взгляд — он был как темное пятно на светлом фоне.

Заносчивая вдова Михлина, у которой Нахум иногда занимал деньги, однажды под каким-то предлогом заглянула в ателье и, пока Нахум возился со своим аппаратом, прошла во внутреннюю комнату и без всяких предисловий, не обинуясь спросила больную, чего это она лежит и вместо того чтобы поискать какого-нибудь лекарства и выздороветь, отравляет жизнь своему несчастному мужу.

Вся кровь бросилась в лицо Мусе, бедняжка отпрянула, как животное в клетке, которое обступили со всех сторон и дразнят, издеваются над ним.

Если бы она могла плакать, наверное, ей стало бы легче; но с тех пор, как у нее забрали сына, слезы словно заледенели. Бывает, что сосуд столь полон, что когда его переворачивают, не проливается ни капли. Муся казалась себе похожей на такой сосуд.

Только один раз мера переполнилась.

Это случилось в тихий летний день, когда Нахум пошел на верхнюю улицу вернуть долг, а она со своего места, как обычно, провожала его взглядом.

Она смотрела, как он поднялся вверх по переулку и скрылся в тени акаций; пока его не было видно, она разглядывала груженые овощами телеги, проезжавшие по склону, и вдруг позади раздался взрыв; обернувшись, она увидела ползущую из кухни струйку дыма, и сердце у нее замерло.

Быстрым взглядом она окинула площадь. На веранде постоялого двора сидели какие-то люди, можно было крикнуть, позвать их, но ведь здесь, в доме, дверь заперта, а ключ у Нахума. Тогда — позже она и сама не могла понять, как ей это удалось, — она слезла с кровати и ползком, как пресмыкающееся, дотащилась до порога кухни, из которой задняя дверь вела на двор. Ничего особенного не случилось: щепочки, оставшиеся в плите, затлели от горячей золы, а поскольку вьюшка была закрыта, дым потянуло в комнату.

Тут она словно очнулась и увидела себя со стороны. Вот она валяется, как животное, среди мусора, луковой и чесночной шелухи, пыли и грязи, возле помойного ушата. Наверху — паутина на стенах, годами не знавших побелки. Поверх всего этого разорения глянула на нее сверху сквозь форточку полоска синевы, маленький кусочек высоких небес, которых не видать в окно спальни из-за столпившихся напротив домов; а ведь оттуда, с небес, как учила ее когда-то Хая-Риша, взирает на нас Господь.

Подняв глаза, она выдохнула:

— Доколе? Доколе буду пресмыкаться в прахе как жалкий червь?

Полоска синевы в окошке напротив побледнела и подернулась туманом. Она схватила с лавки полотенце и спрятала в него лицо, потому что пришли к ней слезы.

Когда Биньямину исполнилось четыре года, семья кузнеца вместе с приемышем перебрались с хутора Заречье в соседнее местечко, Тохновку.