Незаметно для посторонних глаз Нил Левонтьевич подсчитал количество имевшихся в Коле служилых стрельцов, сотников, пятидесятников и десятников. Подсмотрел, как запираются главные ворота крепости и куда прячут на ночь ключи от огромных замков. Он был очень огорчен тем, что на ночь ключи от крепостных ворот воевода-боярин уносит с собой, не оставляя их даже находящимся в караульне стрельцам.

Из бесед с пушкарями за кружкой пьяного зелья в корчме Нил Левонтьевич вызнал, сколько стоит пушек на стенах острога и в деревянных башнях. Но сколько ни бился тайный соглядатай короля, чтобы подсчитать число затинных пищалей и самопалов, ничего у него из этого не получалось. Не удалось ему также узнать, каковы запасы пороха и чугунных ядер в подземных погребах крепости.

Дважды Нил Левонтьевич встречал человека с медальоном, на котором был изображен святой Августин, и передавал ему депеши для короля, не вызвав к себе подозрения ни у кого из Кольских жителей. Теперь он опять ждал прихода ганзейского коча из города Любека, чтобы сообщить королю о происходящих в Коле приготовлениях к выходу в море трех кораблей со стрельцами и пушками для следования в Печенгскую губу.

3

Узнав о захвате Печенгского монастыря свейскими воинскими людьми и задержании государевых межевщиков, воевода Алексей Петрович Толстой отправил гонца в Архангельск с грамотой для князя Бельского и дьяка Новокшенова, в которой уведомил государева наместника о вероломстве овлуйского державца и своем намерении отправиться с отрядом стрельцов в порубежные земли. На три корабля, которые в перемирное время ходили в поморские погосты за пушниной и рыбой, грузили пушки, запас ядер и пороха, затинные пищали и еду на время плавания. Воевода намеревался без пролития крови, как отписывал ему государь из Москвы, вызволить задержанных свеями межевщиков и не позволить ворогам завладеть землями, принадлежащими короне Российской державы.

Алексея Петровича не покидала тревога с той поры, как пришел в Колу житель лапландской тундры Пяви Икандуексов и принес недобрую весть из порубежной обители. Пребывающие в мире и дружбе с русскими свеи уже начали межевать самовольно российские земли.

Трудно избежать ссоры и смуты в подобном положении! И может случиться такое, что король Свеи, распалясь от неудач, постигших его в Лапландии, пойдет войною на Колу. И нелегко будет сдержать напор королевского войска, имея под руками сотню стрельцов да несколько десятков пушкарей! Деревянные стены и башни крепости - ненадежная защита. А если пошлет король корабли и придется отбиваться от ворогов со стороны моря и суши, то совсем худо придется стрелецкому войску и жителям Колы! Алексей Петрович с невольной завистью подумал о приятеле отроческих лет Дашкове Сергее Семеновиче, который воеводил в Мангазее в ту пору. Тысячи тундровых верст отделяли Колу от другого такого же "непашенного города", который стоял на скалистом берегу реки Таз. Мирно отправлялись в зимнее время обозы с пушниной, моржовым клыком и рыбой из Мангазеи в Москву, и никакая опасность не угрожала городу, окруженному деревянными стенами. Попробуй доберись туда из-за моря! Не по зубам была далекая Мангазея норвегам, датчанам и свеям! А Кола - совсем близко от них!

Прежде чем отправиться в плавание с малым стрелецким войском, Алексей Петрович обошел по верхнему настенному ходу всю крепость, заглянул в башни, где сидели пушкари возле своих орудий с немалым запасом чугунных ядер и порохового зелья. Потом позвал в воеводскую избу подьячего и объявил:

- Останешься за меня в крепости, Иван Парфентьевич. В Коле ни одного сотника, кому мог бы доверить оборону.

- Рад послужить государю, хотя мало чего разумею в вашем трудном воинском деле, - отозвался подьячий.

- Случись что, поднимешь на стены крепости Кольских жителей, продолжал напутствовать Алексей Петрович. - Самопалов и порохового зелья в подвалах под стенами острожными достаточно. Сабель тоже на всех хватит.

- Коляне в обиду себя не дадут, - заверил Иван Парфентьевич.

- Самолично проверяй каждую ночь караульных, чтобы не дрыхли, черти! - По лицу воеводы мелькнула слабая улыбка. - И наказывай, чтобы в оба глядели. Неровен час, ворог может и со стороны моря подступить к острогу, и с полуденной стороны появиться.

- Уж постараюсь, чтобы вы покойны были в походе, Алексей Петрович, поклонился воеводе в пояс подьячий.

Проводить воеводу в поход вышла на крыльцо жена Алексея Петровича Анница. Молодая бледнолицая женщина в накидке из алой камки уронила на плечи мужу белые руки и по-бабьи попыталась заголосить:

- На кого же ты меня покидаешь?

Воевода смущенно нахмурил черные брови, отвел руки жены и мягко произнес:

- Полно, Анница, постыдись: люди на нас глядят. Ведь не на войну же отправляюсь. Пресеку раздоры в порубежных волостях лопинов, выдворю свейских людей из русских владений и вернусь назад в Колу.

В малиновом плаще, надетом поверх бахтерец*, в шеломе-ерихонке и с саблей в посеребренных ножнах вступил на верхнюю палубу коча воевода Алексей Петрович Толстой. Стрельцы с самопалами и бердышами сидели на банках между носовой и кормовой мачтой. Они стремительно встали при появлении воеводы, а десятник Латугин доложил, что весь стрелецкий отряд в сборе и можно отправляться.

_______________

* Защитных наплечников и налокотников.

На пристани стояли, утирая катившиеся из глаз слезы, стрелецкие жены. Они провожали мужей на закат солнца, в самые дальние лапландские волости, один лишь бог мог знать, чем закончится это плавание.

И вот один за другим корабли стали выходить из Кольской бухты в Студеное море. День был ясный, солнечный, безветренный. Слабые волны катились куда-то вдаль, в холодную полуночную сторону.

Три двухмачтовых корабля со слегка вздувшимися парусами, словно большие белые птицы, распластались на ровной поверхности воды, отливавшей тусклым блеском в лучах утреннего солнца.

Из-за безветрия до порубежных лапландских земель плыли пятеро суток. И когда входили в Печенгскую губу, наступил яблочный спас. В холодном воздухе уже чувствовалось дыхание близкой зимы. Над тундровым мелколесьем летели на юг стаи перелетных птиц. На мху, листьях березок и хвое елей серебрился белый иней.

Из-за крутого берегового изгиба в быстро редеющем тумане показались порушенные стены Кольско-Печенгского монастыря.

На верхушке залатанной угловой башни монастыря развевалось огромное полотнище, укрепленное на длинном флагштоке. Стрельцы становились в рост, поднимали головы, пристально вглядывались в полуразрушенные стены обители, за которыми находились свейские воинские люди. А оттого что на сохранившейся башне развевался флаг шведской короны - золотой крест на синем поле, стены монастыря казались всем находившимся на корабле чужими и враждебными.

Некоторое время корабли еще продолжали плыть, обходя монастырь с полуденной стороны и закрывая свеям путь для бегства. И вот головной корабль, на котором находился воевода, ткнулся носом в прибрежную отмель.

- Десятник Латугин, возьми стрельцов - и на берег, - приказал Алексей Петрович. - Встанешь у главных ворот и будешь ждать моих указаний.

Стрельцы, похватав самопалы и бердыши, попрыгали на низкий песчаный берег. Через некоторое время они скрылись из виду. Путь отхода из главных ворот для свейских воинов заперт!

Несколько пушек, снятых со стен Кольской крепости, были повернуты в сторону монастыря. Затинные пищали, оставшиеся на кораблях, были нацелены на ворогов, которые пока не пытались высунуть носа из монастыря.

Воевода Алексей Петрович действовал, как требовал стрелецкий устав в случае, когда ворог находится в осажденной крепости и необходимо его выдворить оттуда.

4

Послеобеденный сон овлуйского державца был прерван в самом начале.

Он опустил на пол ноги, протер набрякшие веки и, сурово насупив брови, заорал:

- Что происходит, ротмистр?

Помявшись, Пер Клементсон ответил:

- В бухту входят три русских корабля. На палубах российских судов я заметил стрельцов, господин наместник, - доложил ротмистр Пер Клементсон.

Раскрасневшееся после дневного сна лицо Бальтазара Бека как-то разом побледнело, в глазах мгновенно исчезло свирепое выражение. В его расчеты никак не входило затевать бой с русским воинским отрядом. Да и королевская инструкция запрещала вступать в серьезные раздоры с россиянами в Лапландии. Для решительной схватки за северные земли Поморья еще не настало время! Да и воинов под руками у наместника Норланда было мало. С таким числом кнехтов, вооруженных одними лишь мушкетами, без пушек, выдержать осаду в развалинах, без серьезного прикрытия было немыслимо. На воинскую помощь из Улеаборга рассчитывать было трудно. Главные военные силы, состоявшие из нескольких отрядов рейтарской конницы и пешего корпуса кнехтов, находились на датском рубеже, где по-прежнему было неспокойно.

Бальтазар Бек нахлобучил на голову меховую шапку, прицепил к поясу саблю и вышел из трапезной. Злоба и ярость раздирали овлуйского державца.

Пер Клементсон позвал трубача и распорядился дать сигнал тревоги.

Тревожно зазвучал военный рожок. Протяжные звуки медной трубы разносились по всей округе.

Во двор стали вбегать воины с мушкетами в руках. Седоусый капрал выстроил кнехтов в две шеренги. В рядах воинов была заметна растерянность. Многие уже знали о приходе русского стрелецкого отряда в Печенгскую губу.

Бальтазар Бек, сопровождаемый ротмистром Пером Клементсоном, поднялся на угловую башню, где развевался на легком ветру флаг шведской короны.

Невооруженным глазом наместник Норланда увидел на кочах пушки и пищали, нацеленные на стены обители, и стрельцов с бердышами и тяжелыми самопалами.

Бальтазар Бек понял сразу, что сопротивление невозможно и следовало немедля выработать взаимовыгодные условия перемирия, поздорову унести ноги с берегов Печенгской губы. Чувство едкой досады не покидало наместника Норланда. Еще бы! Даже порушенный монастырь на границе русской Лапландии был прекрасным местом для начала трудного зимнего похода в Колу! Для вновь прибывающих отрядов из глубины страны он мог дать приют, отдых и пропитание.

- Тебе следует отправиться парламентером к русским, ротмистр, сказал Перу Клементсону Бальтазар Бек. - Объявите им наши условия. Мы освобождаем задержанных нами межевщиков, а они выпускают нас отсюда с оружием, чтобы покинуть пределы Печенгской губы.

- Слушаюсь, господин наместник. - Клементсон учтиво наклонил голову.

- А коли захотят узнать, когда возобновим межевание порубежных земель, то ответишь, что будущей весной королевские межевщики опять явятся на Энаре-озеро и начнут все сначала... А за зиму многое изменится, ротмистр, и никакого межевания в лапландских землях не потребуется: здесь все станет нашим, - лукаво улыбнулся наместник.

С белым флагом в руках ротмистр Пер Клементсон, сопровождаемый трубачом, толмачом и барабанщиком, вышел из монастырских ворот и направился к стрельцам, которые сидели с самопалами наготове за огромными каменными глыбами, похожими на бараньи лбы.

Трубач поднес к губам медный рожок, и в воздухе полились протяжные, мелодичные звуки, призывающие воинов соседней страны к миру и спокойствию.

Из-за камня вышел стрелецкий десятник Латугин и остановился в ожидании свейских людей с белым флагом.

Пер Клементсон, отсалютовав саблей стрелецкому десятнику, стал излагать условия перемирия, согласно которым воинские люди овлуйского державца покидали пределы российских владений на берегу Печенгской губы.

Толмач степенно и внятно переводил слова ротмистра на русский язык.

- Все, что я тут выслушал, обязан во всей подробности донести воеводе-боярину Алексею Петровичу, - ответил десятник Латугин после непродолжительного молчания.

- Придется посылать гонца в Колу на корабле? - насторожился Пер Клементсон.

- Пусть не изволит волноваться свейский ротмистр: воевода приплыл сюда самолично, - сказал Латугин, оглядывая с ног до головы парламентеров, которых прислал к нему овлуйский державец.

5

Воевода Алексей Петрович Толстой не намерен был заводить на рубеже российской земли "ссоры и смуты" с воинскими людьми соседней державы. Условия перемирия, которые предложил овлуйский державец, оказались вполне приемлемыми, и он тотчас отослал десятника Латугина к свейским парламентерам, наказав, чтобы королевские воинские люди убирались из Кольско-Печенгского монастыря.

Бальтазар Бек, выслушав ротмистра Пера Клементсона, приказал выпустить на волю российских межевщиков, которые по-прежнему содержались под арестом в монастырских подклетях.

Выбравшись из полутемных камер на волю, обнялись на монастырском дворе сотник Стригалин и пятидесятник Спирка Авдонин.

- Откуда у тебя эта метина на лбу? - спросил своего пятидесятника Стригалин.

- Свеи палашом угостили, когда к вам на помощь спешил, - ответил Спирка Авдонин. - Здесь, в тундре, на подходе к монастырю сшиблись с ними. Их было много, а нас всего трое да отрок этот с нами от самой Новой Земли добирался, - кивнул он на Савву Лажиева.

С радостью вдыхали чистый, будто вода родниковая, осенний тундровый воздух целовальник Смирка Микитин и дьячок Дружинка Сумароков. Для них обоих избавление от свейского плена показалось неожиданным, как гром среди ясного неба.

Савва Лажиев блаженно жмурил глаза от полуденных лучей солнца и счастливо улыбался. "Значит, приходит конец мытарствам", - думал он, глядя, как стрельцы тормошат свейских кнехтов, отбирая у них награбленное. В куче мягкой рухляди Савва заметил и свой мешок, в который напихал Каллистрат Ерофеевич песцовых шкур за годовую службу в промысловой артели. Знакомый мешок стал наполовину тоньше. Но Савва Лажиев не захотел, чтобы вернули ему принадлежавшее добро. "Как-нибудь и без этого проживу", решил он.

Мысль о том, что в скором времени окажется в Коле, где не был уже больше года, наполняла его счастливым ожиданием будущих перемен в жизни. После тяжкой зимовки на острове служба у подьячего Ивана Парфентьевича Махонина виделась ему в радужных красках и казалась раем. Дьячок Дружинка Сумароков за время совместного узничества так расписал предстоящую ему службу, что Савве порой начинало казаться: не сон ли это?

- Овлуйский державец все допытывался, сколько войска стрелецкого в Коле и пушек, - сказал Спирка Авдонин. - Похоже, недоброе дело собирается затеять ихний король.

- Все неймется им, - сурово отозвался сотник.

Дружинка Сумароков разыскал в куче награбленного свеями добра чертеж всей Лапландии со всеми реками, озерами, рыбными ловлями и промыслами, помеченный порубежной линией, которую провели королевские межевщики. Крестоцеловальной записи найти ему не удалось, и дьячок, огорченный этим, бродил по монастырскому двору.

Малое королевское войско выходило из монастырских ворот под грохот барабана и пение военного рожка. Овлуйский державец выехал из монастыря верхом на гнедой лошади. Он сидел в расшитом алым бархатом высоком седле, а ноги, обутые в желтые сапоги с длинными голенищами, покоились в посеребренных стременах. За ним следом тоже верхом на лошади ехал ротмистр Пер Клементсон. Кнехты, закинув за плечи мушкеты, понуро шагали по чужой им каменистой земле. А позади войска трюхал на тощей лошадке напуганный происшедшими событиями хмурый толмач.

Выход свейского войска из бывшего монастыря, начавшийся степенно и чинно, испортил рыжебородый стрелец, стоявший за стенами обители. Замахнувшись, он ударил древком бердыша по крупу лошади, на которой восседал в высоком седле овлуйский державец. Лошадь вскинула задними ногами, возмущенно заржала и стала подниматься на дыбы, сдерживаемая спесивым всадником.

- Пес! - свирепо выкрикнул Бальтазар Бек, удержав лошадь. Он наполовину выдернул из ножен палаш, намереваясь зарубить дерзкого русского воина, осмелившегося ударить лошадь наместника.

Рыжебородый стрелец ловко перехватил бердыш и изготовился отразить удар.

- Но, не балуй! - побелев лицом, выдавил русский воин. - Не по своей земле ездишь!

Наместник Норланда, разъяренный нанесенным оскорблением, со звоном водворил палаш в ножны и, вобрав голову в плечи, не оглядываясь, поскакал в полуденную сторону, где за линией видимого горизонта синел южный берег Печенгской губы, за которой начиналась королевская земля.

Воевода Алексей Петрович вступил в бывший монастырь, когда в нем не осталось ни одного свейского воина. Он по очереди обнял каждого освобожденного полонянника. Потом долго расспрашивал сотника Стригалина о том, что произошло на берегу озера Энаре и чего добивались свейские межевщики. Воевода был очень удивлен: каким огромным количеством земель, доселе принадлежащих короне Российской державы, собирался завладеть король свейский.

- Неймется королевским людям: боюсь, воевода-боярин, этой зимой опять они сюда припожалуют, - печально проговорил отец Илларион. - Коль повадится волк ходить в оленье стадо, так не уймется, пока в капкане не окажется.

- Найдется и для них крепкий капкан, если снова придут, - сказал Алексей Петрович, хотя его самого обуревали по-прежнему тревоги.

- Не сумею я оборониться от ворогов, - продолжал Илларион. - Ни оружия нет у нас, ни военных припасов. Да и не обучены послушники воинскому делу.

- Оружия я немного оставлю, - пообещал Алексей Петрович, - полдюжины затинных пищалей с запасом пороха и два десятка самопалов выделю теперь же для обороны от ворогов.

- И стрельцов не мешало бы здесь держать, - несмело произнес отец Илларион. - Хотя бы дюжины полторы, чтобы спокойней на душе было.

- Не могу оставить ни единого воина, отче Илларион, - со вздохом проговорил Алексей Петрович. - Колу оборонять некому, коли вздумают свейские воинские люди большим числом подступить к острогу. Москва сама в беде: литовцы и ляхи не дают ни отдыха, ни сроку московским воеводам. Войско стрелецкое, выходя из одного сражения, в другое вступает. Вот уже третий год не присылает Москва воинской помочи нам. А Колу беречь надо, как собственное горло, отче. Не убереги мы Колу, и вся Лапландия, весь российский север отойдет к свейской короне! И сильно оскуднеет государева казна. Нечем станет вести войну с поляками.

Отец Илларион уронил на грудь голову, затосковал. В запавших глазах иеромонаха была скорбь да мука.

- Суда совсем прохудились, воевода-боярин Алексей Петрович, пожаловался он. - Дальше Печенгской губы ни на одном судне выйти не мочны. Случись что, и не выбраться нам отсюда. По тундре далеко ли уйдешь?

6

До первого снега стрельцы и лопины, пасшие монастырских оленей, закапывали порубежные межи, проложенные королевскими межевщиками. Работы хватило на всех, чтобы повалить по всей линии от самого Энаре-озера до Студеного моря порубежные грани.

Три корабля выплыли из Печенгской губы, когда тундра стала вся белой и на первом пушистом снегу во все стороны протянулись звериные следы.

Савва Лажиев вступил на занесенный чистым снегом берег Кольской бухты, и сердце его захолонуло от предстоящих будущих радостей. Он был счастлив.

Дьячок Дружинка Сумароков самолично привел Савву Лажиева на подьяческий двор и все как есть поведал Ивану Парфентьевичу Махонину о корелянине, занимавшемся промыслом на Новой Земле в артели Каллистрата Ерофеевича Силина.

Савва Лажиев пришелся по душе Ивану Парфентьевичу. Подьячий порасспрашивал его о прошлой жизни в Олонецком крае, о мытарствах на Новой Земле да определил Савву Лажиева в податные своей подьяческой избы. Он выделил Савве холостяцкое жилье - каморку в казенном доме, выходившую окном во двор, огороженный частоколом.

- Служи, отрок, как трудился в артели у Каллистрата Ерофеича, за мной служба твоя не пропадет, - сказал подьячий. - Поездишь с обозом по погостам лопинов да помытаришься на дальних дорогах - и станешь истинным колянином. Обзаведешься семьей и жить в собственном доме станешь.

Радостный оттого, что намерение его служить у подьячего в Коле сбылось, вышел Савва Лажиев во двор, залитый лучами низкого предзакатного солнца. Не откладывая важного дела на срок, он сразу же направился в дом Каллистрата Ерофеевича, чтобы передать поклон от мужа Аграфене Кондратьевне и порадовать детей вестью, что их отец жив и здоров.

Дом Силиных стоял на взгорке, неподалеку от Гостиного двора, в том самом месте, где крайняя из четырех параллельных улиц упиралась в лавки-амбары. С крыши дома косо смотрели деревянные желобы для стока воды, крепящиеся на деревянных крюках - "курицах", а на самом верху красовался деревянный резной конек, разукрашенный в оранжево-красный цвет. Как все другие дома посадских людей, он был срублен из толстых сосновых бревен и состоял из двух жилых помещений и просторных сеней. Крохотные окошки украшены были наличниками. Внутрь переплетов деревянных рам были вставлены четырехугольные кусочки тонкой прозрачной слюды, сквозь которую проникал внутрь жилых помещений мутноватый рассеянный свет.

Савва дернул за железное дверное кольцо и вошел в просторные сени, заставленные множеством деревянных кадушек. По запаху нетрудно было определить, что в кадках хранилась засоленная на зиму рыба.

В избе было жарко натоплено, и на Савву, вошедшего с улицы, пахнуло жилым теплом, запахом ржаных оладий и топленого масла.

Навстречу нежданному гостю вышла Аграфена Кондратьевна с раскрасневшимся лицом, и, когда Савва сказал, что приплыл с Новой Земли, из глаз ее брызнули слезы. Женщина, второй год не видевшая мужа, который жил на безлюдном острове посреди Студеного моря, и плакала и улыбалась. Успокоившись, она выслушала Савву и принялась расспрашивать его, что было за все это время, пока не видела Каллистрата Ерофеевича.

В жилую комнату с печью вошли две дочери, неслышно уселись на лавку против Саввы и тоже стали слушать рассказы человека, приплывшего из земли, затерявшейся посреди моря, где пребывал их отец. Савва заметил: на ногах у обеих были красивые башмачки из голубого сафьяна, а на голове у девушек красовались кокошники, украшенные крохотными жемчужными зернами. Старшая дочь Каллистрата Ерофеевича, чем-то похожая на отца, во все глаза смотрела на Савву, слушая его диковинные рассказы. Младшая лишь изредка поднимала на гостя смущенные глаза. Занятая вышиванием затейливого рисунка бисером на красной ткани, она также внимательно слушала Савву Лажиева. Стыдливый девичий румянец ярко рдел на ее щеках.

Савва неоднократно ловил на себе ее пристальный изучающий взгляд. Он вдруг почувствовал внезапную неловкость от близкого присутствия девушки, которую впервые увидел.

Аграфена Кондратьевна усадила гостя за стол и принялась угощать его пирогами и ржаными оладьями на масле. Дочери Каллистрата Ерофеевича тоже сели за стол, но ни одна из них даже не прикоснулась к еде.

Младшая дочь Силина, которую звали Дарьей, по-прежнему лишь украдкой посматривала на Савву, но отложила в сторону вышивание и потупясь сидела напротив гостя.