Следом за агрианами упоминаются критские лучники. Их набирали на острове, вот уже тысячу лет славившемся качеством своих луков, изготовленных из рогов каменного барана, соединенных бронзовым кольцом, а также верным глазом тех, кто пускал эти луки в ход: критские лучники с детства приобщались к охоте и облавам, а еще они славились культом лучника Аполлона и стреловержецы Артемиды. Подобно скифским, их двурогие луки посылали стрелу почти на 200 метров, а по точности могли соперничать с лучшими персидскими луками, большими, практически прямыми, сделанными из тростника, пальмового дерева и тростниковых волокон, усиленных рогом и жилами. Сделанная из кишки тетива пела при натягивании, как струна лиры. Наконечники критских стрел превосходили другие наконечники своими размерами: один из них, хранящийся в Британском музее, от острия до бронзового оперения достигает в длину 6,4 сантиметра. Упругим шагом, укутанные в плащи черной шерсти, спускались древние критские пастухи с изобиловавших дичью вершин Иды и Белых гор[13], нагруженные лишь луками и колчанами на перевязи. И я уверен, что эти прирожденные танцоры, эти фанатичные любители ритма и воинственных песнопений, пели и перед самым боем. Столкнувшись с парфянскими и согдийскими лучниками, македонское командование около 330 года решило создать отряды конных лучников, многократно более мобильных, чем пешие критяне. Они должны были не только уметь управлять своими конями только с помощью колен, но еще и стрелять на полном скаку и обернувшись назад, как скифы.

Насчет пращников, имевшихся как в экспедиционном корпусе, так и начиная с V века до нашей эры во всем греческом войске (хватало их и в отступавшем войске Дария), сведения достаточно скудны. Известно лишь, что лучшие из них были с Родоса (Арриан, II, 7, 8), а самые лучшие метательные снаряды изготавливались из свинца и имели надписи вроде «поймай-ка это». Как специализированная вспомогательная боевая единица пращники составляли часть легкой пехоты наемников; они вступали в бой исключительно под прикрытием лучников и, подобно вспугнутой дичи, служили для того, чтобы заставить врага обнаружить себя. Что касается других вспомогательных отрядов пехоты — одрисов, трибаллов, иллирийцев, — набранных во время военных кампаний Филиппа и его сына на Балканах, о них не известно ничего. Более того, мы можем предположить, что в македонском войске, похоже, им отводилась роль заложников. Пока они орудовали в Азии своими тесаками, топорами и луками, они не помышляли о вторжении в Македонию. Кроме того, для всех производившихся работ — как созидательных, так и разрушительных — македоняне нуждались в огромном количестве рабочих рук, а уверенности, что их можно будет отыскать на вражеской территории, вовсе не было. Вспомним все укрепления, которые надо было разрушать и возводить, все деревья, которые следовало срубить, морские проливы и реки, через которые нужно было переправиться! На поле битвы эти иностранные наемники, часто поставленные во вторую линию, должно быть, напоминали «чистильщиков траншей» времен Первой мировой войны. Ведь тяжелые доспехи и некий лоск человечности были серьезной помехой в деле добивания раненых, грабежа убитых и захвата в плен беглецов. С точки зрения греков, все эти балканские формирования составлялись из варваров, ни языка, ни нравов которых они не понимали, пригодные лишь для того, чтобы «служить» вроде рабов или бросаться в атаку, как дикари.

Прервем рассуждения и ограничимся констатацией того, что бо́льшая часть войск, непосредственно участвовавших в боевых действиях в 334–323 годах, была вооружена очень легко и что основные ударные силы македонян, конные и пешие гетайры, являлись более легкими и подвижными, а следовательно, более маневренными, чем старая греческая пехота гоплитов. Уже Демосфен (IX = 3-я Филиппика, 49)[14] отмечал, что армия Филиппа состояла не только из тяжелой фаланги, подобно армиям большинства греческих городов, но и из легких войск, а кроме того включала осадную технику. Новая армия располагала целым арсеналом многозарядных орудий для стрельбы на дальнюю дистанцию в виде метательных машин, катапульт, баллист, камнеметов, действовавших главным образом за счет кручения канатов. Средняя дальность колебалась в пределах от 300 до 400 метров, в то время как лук с двойным изгибом бил едва на 200 метров. Метрон, тот самый молодой аристократ, что в октябре 330 года представил царю доносчиков по заговору Филоты, «заведовал арсеналом». Метательные орудия предполагали наличие узкоспециализированного персонала, как воинов, так и рабочих. У нас еще будет случай увидеть их в деле, когда мы будем говорить о взятии городов.

Инженерные войска

Среди вспомогательных корпусов находился также инженерный корпус, являвшийся одной из отличительных черт македонской армии. В него входили инженеры и механики. Командовал им Диад, который изобрел или усовершенствовал передвижные башни и тараны на колесах. Инженерный корпус использовался не только для вооружения кораблей и взятия укреплений, но также для преодоления водных преград, прокладки дорог, преодоления покрытых льдом скал, словом, решал все задачи, которые ставила перед армией Александра незнакомая природа, а также сама держава, в 50 раз превосходившая Македонию по территории и в 20 раз — по населению. К этим созидателям победы мы отнесли бы также всех кузнецов и плотников, изготовителей талей, крюков, железных рук (гарпагонов) — разновидностей кранов и захватов, способных поднимать самые тяжелые грузы. А также сапожников, шорников, изготовителей кожаных доспехов, занятых во время переходов починкой и производством новой продукции. Сюда, наконец, входят понтонеры, корабельные плотники, саперы, землекопы, специально набранные заранее и время от времени упоминаемые в источниках. Повозки, которые за ними следуют, полны инструментов, горнов, точил, колес и сменных брусьев. Сколько же всего было этих вспомогательных инженерных войск? Никто не может сказать точно, поскольку в Античности ремесленников не включали в списочный состав. Но если, как мы уже упоминали, при выступлении конница и пехота насчитывали немногим более тридцати семи тысяч человек, можно предположить, что необходимое обслуживание вооружения и экипировки требовало как минимум одного человека на десять воинов. В таком хорошо отлаженном механизме, как армия Филиппа, случайностям не оставалось места, во всем властвовал точный расчет.

Обоз

Перед нами огромная армия, растянувшаяся на многие километры в узких долинах, ущельях и теснинах. Она включает в себя транспортные средства — от трех до четырех тысяч единиц, — перевозившие припасы, вооружение, палатки, технику, а в марте 334 года, согласно историку Дурису (или скорее Филарху), и запас провизии на тридцать дней. Такие повозки на цельных и страшно шумных колесах, крытые тентами и без рессор, какие еще недавно можно было видеть в диких частях Балкан и Анатолии, тащили мулы или старые лошади. Подчас в них перевозили больных, раненых, обессилевших. Вместе с вереницей ослов и мулов, груженных армейским имуществом и личными вещами воинов, бурдюками и глиняными кувшинами с вином, они представляли собой то, что обычно называют обозом — самую громоздкую и ценную часть колонны, то, что в бою всегда стараются поместить в безопасное место, либо провозя в первую очередь, либо окружая вооруженными людьми, либо оставляя подальше от действующей армии под прикрытием арьергарда и оруженосцев. Ведь подобно французской армии старого режима[15], включавшей слуг, конюхов, денщиков, наиболее тяжеловооруженные бойцы Азиатского похода также везли с собой слуг, которым поручалось следить за обмундированием и питанием хозяев, а в случае необходимости и за их лошадьми. Разумеется, бедняки тащили свой немудреный скарб сами. Однако немыслимо, чтобы в разгар лета, когда температура в тени достигает 50 градусов жары, а человеческая кожа при прикосновении кажется прохладнее раскаленного мрамора (обычное явление в пустынях Каппадокии, Египта, Сирии, Ирака, Ирана или Туркменистана), воины фаланги в течение многих недель шли, неся на себе двадцатикилограммовые доспехи. Я был в этих районах: мне известны возможности выносливого тренированного тела. Я знаю также, что требуется вся сила духа или большое честолюбие, чтобы «держаться» в таких условиях. По мирным областям гоплиты передвигались в одной рубахе. Наконец, я понимаю, почему большая часть воинов была столь легко вооружена: в ледяных или огненных пустынях движение — это жизнь.

Временами багаж становился таким громоздким, что приходилось часть его выбрасывать или уничтожать: так, в разгар лета 330 года в Парфении, перед тем как преследовать Бесса в пустынях Бактрианы, обремененная добычей и предметами роскоши армия передвигалась с большим трудом. Нагруженные повозки вывезли на ровное место. Лошадей выпрягли и увели. Потом царь первым предал огню свой личный багаж и приказал сжечь всё, что не относилось к предметам первой необходимости. «После этого он (Александр) утешил их краткой речью, и опытные, на всё готовые воины радовались, что лишились пожитков, а не готовности исполнять воинский долг» (Квинт Курций, VI, 6, 17). Сцена повторилась весной 327 года при вторжении в Индию: «Однажды на рассвете царь сначала поджег уже загруженные повозки, принадлежавшие ему самому и его друзьям, а потом приказал поджечь повозки остальных македонян. Оказалось, что отважиться на это дело было гораздо труднее, чем его совершить. Огорчились лишь немногие, большинство же, раздав необходимое нуждающимся, в восторге с криком и шумом принялось сжигать и уничтожать всё излишнее» (Плутарх «Жизнь», 57, 2). Отметим, что вьючных животных это не касалось, как и быков, овец и коз, сопровождавших колонну и забивавшихся по нескольку в день в качестве ритуальной жертвы и для питания солдат. Таким образом, войско сопровождало огромное мычащее, блеющее и мекающее стадо, перегонявшееся по пыльным дорогам с помощью криков и палочных ударов.

Сбор сведений

Прикрепленная к обозу, служившему ей транспортом, специальная служба занималась снабжением. Интендантская служба покупала провизию на дружественных землях и реквизировала ее на всякой завоеванной территории, после чего распределяла на следующем этапе. Другая служба, которую можно было бы назвать топографической, собирала всевозможную информацию о дорогах — как проезжих, так и тропах для вьючных животных, а также о расстояниях. Широко использовались шпионы и перебежчики. Существовал целый корпус переводчиков, самым известным из которых был Фарнук, служивший в Бактриане. Поскольку местные жители не умели считать или выражали расстояния в днях перехода, специальный отдел «бематистов» или шагомеров занимался подсчетом шагов, которые нужно сделать, чтобы дойти от одного привала до другого. Они подсчитывали stathmoi, или переходы. Собранные ими сведения, которые заносились в книги по приказу канцелярии, послужили основой географии Азии. Известны имена некоторых из этих незаурядных землемеров: Диогнет, Байтон, Аминта. Мы еще будем использовать их труды, когда последуем за армией на марше.

Почта

Канцелярия имела настоящую почтовую службу. Постоянные курьеры связывали царя и его окружение с Пеллой, столицей Македонии, Олимпиадой, матерью Александра, и регентом Антипатром. Представители демократических и олигархических органов власти греческих полисов и монархи других государств постоянно переписывались с руководством экспедиции. Перевозя письма знатных македонян, личные курьеры царя имели право их распечатывать в целях разоблачения шпионов и заговорщиков (Диодор, XVII, 80, 4; Квинт Курций, VII, 2, 36–37; Юстин, XII, 5). В октябре-ноябре 330 года гонцы верхом на «беговых» верблюдах (дромадерах) за 11 дней доставляли из Профтасии (Фарах) в Экбатану (Хамадан) письма, предназначенные местным военачальникам: приказ убить Пармениона, старого полководца, и предупреждение о том, что никто прежде них не должен узнать о казни его последнего сына Филоты. Курьеры пользовались великолепной системой эстафет, доставшейся им в наследство от персидской администрации. Преодолевая по 50 километров в день, они связывали столицы империи со столицами Македонии примерно за полтора месяца. Осенью 328 года нарочные привозили в Самарканд свежие фрукты из Греции и увозили обратно абрикосы и персики, неизвестные дотоле в Европе.

Прорицатели

Прорицатели советовали полководцам, как вести себя в случаях крайней опасности или дурных предзнаменований: при полете зловещих птиц, рождении уродов, патологиях внутренностей, внезапных ударах молнии, ужасных преступлениях, надругательствах над священным. Кроме Аристандра из Тельмесса, признанного прорицателя царской семьи, известной своим благочестием и даже суеверием, упоминаются Клеомена, или Клеомантия, из Лаконии и несколько египетских, халдейских и вавилонских прорицателей. Больше всего консультировались с Аристандром, у которого хватало как изворотливости, так и дара настоящего придворного. Так, в тот самый момент, когда решалась судьба похода, пришло известие, что по статуе Орфея в Эгах, бывшей столице Македонии, заструился пот. Тревожное предзнаменование! И лишь Аристандр, единственный из всех прорицателей, увидел в этом обнадеживающий символ: подвиги завоевателей заставят поэтов и певцов будущего попотеть! В случае необходимости царь получал от него именно те ответы, которых ждал. Так, в 328 году, когда существовали сомнения относительно форсирования Сырдарьи, с целью вторжения в земли скифов Центральной Азии, внутренности принесенных в жертву животных просто обязаны были дать благоприятный ответ. После 327 года упоминания об Аристандре прекратились, лишь одно встречаем у Плиния, который приписывает ему книгу «О знамениях». Правду говорили лишь халдейские астрологи, предсказавшие, что царь умрет в Вавилоне.

Ученые и интеллектуалы

Подобно французской экспедиции в Египет в конце XVIII века, греческую экспедицию в Азию в 334 году сопровождала группа ученых и интеллектуалов. Прежде всего это философы и литераторы: Каллисфен из Олинфа, двоюродный брат Аристотеля, греческий философ, натуралист, оратор, историк и историограф военных кампаний, по крайней мере до 330 года; Анаксарх из Абдеры, философ-атомист, ученик скептика Пиррона, софист и льстец, утешавший царя после смерти Клита Черного; Онесикрит из Астипалии, киник, человек действия и моряк, который также написал романтическую «Историю» (утраченную); и их «коллеги». Добавим сюда целую команду геологов, ботаников, зоологов и врачей, которых долгое время называли «физиками». Они собирали сведения, а также прежде неизвестные образцы минералов и виды флоры и фауны, чтобы отправить их Аристотелю и его школе. Сам учитель, сын врача и прежде всего человек науки, состоял в личной переписке со своим царственным воспитанником, оставаясь его советником. То немногое, что сохранилось от произведений перипатетика, возглавившего вслед за Аристотелем школу в 323 году, пестрит сведениями о «Растениях», «Запахах», «Огне» (сочинения Теофраста), полученными от натуралистов, побывавших в Египте и Азии с Великой армией. И наоборот, такие деловые люди, как Гарпал, пытались разводить в Вавилоне все продовольственные культуры Греции. Что же касается многочисленных частных врачей или военных докторов, следовавших за войском, то искусству лечения незнакомых им болезней, поражавших людей и животных, они учились у знаменитых магов и целителей Египта, Персии и Индии. В имеющихся у нас текстах неоднократно упоминается, что греки пытались найти лекарство против укусов ядовитых насекомых и змей. Царь даже отправил в Вавилон группу египетских бальзамировщиков с их скальпелями, крючками, содой и антисептиками: со временем они дадут греческим медикам прекрасный урок анатомии!

Атлеты и художники

Поскольку следовало развлекать всех этих воинов, призванных совершать столь громадные усилия, армию сопровождали одна или несколько трупп актеров из македонских театров Пеллы, Эг и Филипп. Вот уже сотню лет местная эллинизированная знать высоко ценит пьесы Еврипида и Агафона. За выступления перед армией царь наградил золотом величайших афинских актеров: Фессала, Пасикрата, Ликона. Их удача способствовала прибытию к войску профессиональных игроков в мяч (sphairizontes), среди которых античные авторы называют Аристоника из Кариста и Серапиона. Один из семи адьютантов царя, Леоннат, на многочисленных верблюдах привозит из Египта песок для их гимнастических упражнений, поскольку армия устраивает спортивные соревнования. Двор содержит даже шутов и певцов Агиса, Херила, Клеона из Сиракуз, даже сатирических поэтов Протея, Праниха и Пиериона. Разумеется, эти художники и атлеты появились не в начале, а в самом конце экспедиции, привлеченные успехом и деньгами. Но еще после битвы при Гранике в мае 334 года знаменитый Лисипп, штатный скульптор Александра, получает заказ отлить в бронзе статуи тридцати четырех гетайров, павших в битве. Основания этих статуй обнаружены в Дельфах. Представим, сколько персонала, материала, транспортных средств и просто места требовалось этой команде! По найденным в Малой Азии монетам становится понятно, что граверы переезжали из города в город, следуя за царем-победителем. Филоксен из Эретрии зарисовывал с натуры сражение при Иссе. Позже, после смерти Гефестиона в ноябре 324 года, для воздания любимцу царя погребальных почестей были приглашены три тысячи атлетов и художников. Гробница нового бога представляла собой монументальное здание в композитном стиле[16]. Третий ее этаж украшали сцены охоты, аналогично сценам хранящегося в Стамбульском музее саркофага Абдаломина из Сидона. Нет сомнения в том, что тот же скульптор изобразил в Вавилоне и Сидоне царя и его умершего друга. Не стоит забывать также о музыкантах, игравших на своих инструментах во время театральных представлений, на пирах и во время некоторых работ, например во время гребли. В свое время мы еще поговорим о трубах, призывавших к атаке или к отступлению: в этой главе речь об отдыхе и искусстве, а не о военной роли искусства. И, возможно, к числу артистов и профессиональных затейников можно отнести также массажистов, составителей благовонных масел, слуг и поваров, следовавших за знатью повсюду — разумеется, за исключением поля битвы.

Несомненно следует добавить к имени Лисиппа имя Леохара, автора нескольких статуй Александра в Дельфах и членов семьи Александра в Олимпии.

Женщины и дети

Следует ли учитывать также и женщин с детьми в числе возможных предметов воинского отдохновения? В повозках армии, в составе которой насчитывалось почти пятьдесят тысяч мужчин, их, вероятно, было очень много. Из текстов видно, что иногда наемники везли с собой жен. Естественно, богатые пользовались правом возить с собой наложниц. Но здесь мы видим еще и знаменитых куртизанок, таких как Таида, которая участвовала в оргии и последующем поджоге дворца в Персеполе, или Телесиппа, дорогая свободнорожденная «подруга» (гетера), угрожавшая бросить своего ветерана, потому что тот мало ей платит. Большая часть девиц для утех были купленными рабынями или пленницами, принадлежавшими новым хозяевам или сутенерам, торгующим их телами. Точно также музыкантш, развлекавших гетайров во время попоек, брали напрокат у ловких дельцов, не брезговавших торговать и молоденькими мальчиками. Плутарх («Жизнь», 22) рассказывает о Феодоре из Тарента, предложившем правителю Сард Филоксену, а возможно и самому царю Александру, купить двух мальчиков невероятной красоты. На это последовала возмущенная реакция императора, хотя позднее Александр сделал свой гарем «образцовым» и на глазах у всех целовался с любимцем Багоем. Массовые бракосочетания в 327 и 324 годах десяти тысяч простых македонских воинов и их командиров, когда их, так сказать, принудительно женили на азиатках, устраивались не только, чтобы закрепить европейцев в новых колониях: они помогали урегулировать фактически создавшуюся ситуацию и наверняка помогли избежать беспорядков.

Нестроевые

Из одной-единственной фразы Диодора (XVII, 83, 2), который, вероятно, заимствует сведения у Клитарха, поскольку мы находим их частично и у Квинта Курция Руфа (VIII, 3, 23), мы узнаем, что в городах, основанных в Бактриане и названных Александрия Кавказская и Александрия Окская, около современных Чарикара и Термеза, предполагалось поселить семь тысяч варваров, три тысячи «следовавших за армией нестроевых» и всех желающих из числа наемников. Что же делали все эти «нестроевые»? Очевидно, обделывали дела, занимались торговлей или спекуляцией. Одни из них, как мы уже видели, были сводниками и сутенерами, другие — ремесленниками, работавшими на заказ, третьи — поставщиками снаряжения и провианта, четвертые — ростовщиками или менялами. Последние в залог будущего жалованья ссужали деньги воинам, желавшим попировать или купить лучшее оружие, а потом царь или канцелярия неоднократно возмещали непогашенные долги ветеранов. Нигде не говорится, что в войске находились маркитанты, как в наполеоновской армии, но они наверняка были, снабжая солдат провизией и греческим вином за звонкие полновесные монеты в тех самых странах, где золотые и серебряные монеты были изобретены. Существовал также чудовищный черный рынок, возникавший во время крайнего голода и жажды. Добавим, что наемники также на свой манер приторговывали и в этом краю Золотого руна всегда были готовы продаться тому, кто больше платит. Учитывая, что следовавших за армией греческих спекулянтов и предлагавших свои услуги балканских бродяг в двух основанных весной 329 года городах было как минимум столько же, сколько и «варваров», то есть семь тысяч человек (и это не считая женщин, которых они везли с собой), в экспедиционном корпусе складывалась колоссальная диспропорция нестроевых. Ведь македонских и эллинских воинов в это же самое время в Бактриане насчитывалось лишь двадцать пять тысяч! Словом, подводя итог численности всем, кто не был ни всадником, ни пехотинцем, кто не служил во вспомогательных инженерных войсках или в обозе; выделяя среди нестроевых людей науки, развлечений, торговли и на этот раз добавив к ним женщин (в пропорции одна на десять мужчин?), мы будем вынуждены допустить, что если к началу Азиатского похода македонское войско насчитывало пятьдесят тысяч воинов, почти столько же в нем было и гражданских. Итого около ста тысяч человек. Я, служивший в свое время солдатом, унтер-офицером, а затем офицером, просто восхищен военной администрацией, способной предусмотреть и организовать повседневную жизнь такой массы людей, причем не позволяя войску превратиться в стадо. И я понимаю восхищение, которое испытывали государственные мужи и интеллектуалы IV века до нашей эры к Филиппу II Македонскому, выстроившему эту машину, в любом случае далеко опередившую всё, что существовало тогда как в Европе, так и в Африке и Азии.

Пополнение личного состава

Нет ничего более непостоянного, чем личный состав: болезни, голод, случайности в бою, старость, гарнизоны, основание колоний приводят к его быстрому обновлению. Уже в мае 334 года хроникеры противопоставляют ветеранов экспедиционного корпуса Филиппа молодым рекрутам его сына. Осенью 334 года после осады Галикарнаса Клеандр, сын Полемократа, был послан на Пелопоннес, а Койн, его брат — в Пеллу, чтобы набрать новые войска, в то время как женившиеся недавно воины получили отпуск, чтобы провести зиму в Македонии. В мае 333 года они вновь собираются в Гордии. Незадолго до битвы при Иссе сюда же прибыли более трех тысяч македонских пехотинцев и три сотни македонских всадников, двести фессалийских всадников и сто пятьдесят элейцев. Фаланга из девяти тысяч человек становится двенадцатитысячной и делится на шесть таксисов (полков). Клеандр, после двухлетней вербовки, во время осады Тира приводит в качестве подкрепления четыре тысячи греческих наемников. После того как в ноябре 332 года пала Газа, Аминта с десятью триерами отбывает в Македонию, чтобы набрать новые войска, поскольку предыдущие победы обошлись армии в две тысячи человек. Эти новобранцы еще не прибыли в Азию, как состоялась битва при Гавгамелах (1 октября 331 года). В этой битве союзные войска, пополненные набранными в Египте предыдущей весной наемниками, насчитывают семь тысяч всадников и около сорока тысяч пехотинцев (Арриан, III, 12, 5), что приблизительно равно численности армии при отправлении. А это означает, что Великая армия потеряла в битвах или оставила в гарнизонах как минимум 13 700 человек, около четверти личного состава. Огромные потери, с которыми молчаливо соглашается командование (если оно вообще о них помышляет). При Гавгамелах во время наступления и преследования пало более тысячи всадников, половина из них принадлежала к элитному корпусу гетайров. Одних только македонян «убито человек 500, раненых же было очень много», пишет Диодор (XVII, 61, 3), что выглядит ложью и приукрашиванием действительности, ибо армии пришлось три месяца «приходить в себя» в Вавилоне. После пожара в Персеполе она получает подкрепление в пять тысяч пехотинцев и тысячу всадников. В это время македонская фаланга насчитывала десять тысяч пятьсот пехотинцев, разделенных на семь таксисов по пятнадцать сотен. Так что да будет нам позволено не вдаваться в скучные детали пополнения личного состава, тем более что наши претендующие на официальность источники часто не согласуются между собой. Ограничимся тем, что отнесемся к ним более критично, чем современники.

В мае 330 года в Экбатане освобождают от службы фессалийскую конницу и всех, кто еще остался из греческих союзников, но многие из них вновь вливаются в македонское войско, на этот раз в качестве наемников. Фаланга сокращается с четырнадцати тысяч до десяти тысяч пеших гетайров. За четыре последующих года тридцать тысяч человек оставлены в бывших столицах Персидской державы и в новых колониях в качестве гарнизонов. На их место становятся наемники из Греции и Малой Азии. Не надо забывать, что половина армии оставалась с Парменионом, а потом Гарпалом, в то время как другая половина истощала свои силы в сражениях у подножия Гиндукуша и Памира. В течение лета 329 года командование вводит в бой двадцать две тысячи наемников и две тысячи шестьсот всадников, прибывших после трехмесячного перехода от южных берегов Малой Азии и из Сирии. Несколько месяцев спустя на берегу Зеравшана, в 100 километрах к западу от Бухары, согдийцы и скифы окружили колонну на марше и разгромили ее: погибли по крайней мере две тысячи пехотинцев и триста всадников. «Это поражение Александр ловко скрыл, пригрозив казнить уцелевших в битве, если они распространят известие о случившемся», — пишет Квинт Курций (VII, 7, 39). Однако тот же автор заявляет, что при вторжении в Индию весной 327 года армия насчитывала сто двадцать тысяч воинов (VIII, 5, 4). Это значит, что если в ней, по нашим подсчетам, было тридцать пять тысяч европейцев, то три четверти личного состава составляли выходцы с Востока. Восемь старых ил (эскадронов) тяжелой конницы стали, по персидскому образцу, восемью гиппархиями (разновидностью полков), разделенными на две части, куда вместе с македонянами входили всадники из других областей. Само собой разумеется, что наряду с обычной легкой кавалерией, конными копейщиками и лучниками в походе принимала участие конница скифов, иранцев, согдийцев и бактрийцев, пять тысяч всадников сражались в битве при Гидаспе в Индии в 326 году. Нет никаких сомнений в том, что вливание восточных отрядов в войско наложило отпечаток на снабжение, организацию и подвижность македонской кавалерии. В Сузах знатные иранцы были введены в число гетайров. Что касается пехоты, то после чудовищных потерь во время отступления из Гедрозии и Маки в 325 году, заставляющих вспомнить ретираду французов из России в 1812 году, ее соединили с персидской пехотой. В 324 году, после отставки ветеранов, была сформирована сборная фаланга, особый корпус из персов в обрамлении македонских копьеносцев. На момент смерти царя на четырех македонян приходилось двенадцать персов, то есть в целом на пять тысяч македонян — двадцать тысяч персов. Использование в ходе бракосочетаний в Сузах в 324 году персидской гвардии из тысячи «яблоконосцев»[17] в красочной форме, а не македонской гвардии среброщитных гипаспистов вызовет третий серьезный мятеж за всё правление Александра: европейцы громкими криками будут выражать свое возмущение царем, который предпочел более блистательную и молодую восточную гвардию старой гвардии в красных юбках.

В Сузах в течение лета 324 года десять тысяч македонян были отпущены на родину либо по просьбе их самих, либо по возрасту или инвалидности. Им было обещано, что держава позаботится о их детях, если они родят их от жен-азиаток из них вырастят маленьких воинов на македонский манер. Тогда Кратер, озабоченный тем, что войско покинули ветераны, опытные воины, кому исполнилось более сорока лет, попросил Антипатра, македонского военачальника в Европе, прислать ему такое же число новых боеспособных воинов. Проходит год, а набор всё еще не осуществлен: то ли Македония предпочла поберечь своих мужчин перед лицом грозящей опасности со стороны Греции, то ли Антипатр, зная, что Царь царей им недоволен, приступил к подготовке мятежа и провозглашению себя царем Македонии. Возможно, что и под давлением общественного мнения Антипатр отказался набирать десять тысяч ожидаемых рекрутов. Подкрепление ограничивается несколькими сотнями аристократов, охочих до приключений, денег и постов. Власть завоевателя, измотанного ранениями, усталостью и разгулом, весной 323 года, то есть после двенадцати лет военных кампаний — порой неудачных (в Согдиане и Индии), держится на услугах, оказываемых ему греческими и фракийскими наемниками (всего двенадцать тысяч), и на верности его восточных войск Царская армия в Вавилоне насчитывает всего пять-шесть тысяч македонских пехотинцев, служащих в новой фаланге обрамлением персов, от пяти до шести сотен щитоносцев македонской гвардии и около двух тысяч гетайров из конной гвардии. Первые из них находятся в Азии против своей воли и только и знают, что язвительно прохаживаются насчет царя, последние же всячески пытаются отрезать себе кусок от царского пирога: либо в административном аппарате, либо в колониях. Выразимся яснее: в период с 334 по 323 год личный состав войска, притом что он часто пополнялся, растаял уже более чем наполовину, и тех ветеранов, кому удалось уцелеть, как и новобранцев, заботила не столько служба, сколько поиски личной выгоды.

Жалованье

Сколько же получали те, кто не сложил голову во время штурмов городов и крепостей, посреди пустынь, будучи застигнутым врасплох из засады? Слово «солдат» подразумевает жалованье[18], слово «наемник» — торговую сделку. Говоря о финансовых запросах нескольких сотен тысяч брошенных в царскую мясорубку воинов, задавленных нищетой и потому принужденных себя продавать, античные авторы проявляют странную сдержанность. И лишь проверяя и сопоставляя факты, мы можем предположить, на что могли надеяться юноши из македонских семей, насильно взятые в конницу и национальное ополчение, всадники и пехотинцы союзнических контингентов, чужеземные вспомогательные войска, в большей или меньшей степени обученные владеть тем или иным оружием. Разумеется, на высокую плату и поживу: золото, земли, женщин, скот. Но какая разница в оплате! Воинам отпущенного из войска греческого контингента после смерти Дария в конце лета 330 года было выдано специальное вознаграждение: каждый всадник получил 1 талант, то есть 6 тысяч драхм, а каждый пехотинец — только тысячу драхм, то есть в шесть раз меньше. Тем же, кто предпочел остаться в армии и принять участие в бесконечных кампаниях (еще в течение семи лет!), выплатили 3 таланта. Год спустя 900 ветеранов покидают войско в Согдиане, и на этот раз, похоже, они получают двойную плату: каждый всадник (македонский) — 2 таланта, каждый пехотинец (наемник) — 3 тысячи драхм. Наконец, у Квинта Курция (V, 1, 45) мы узнаем, что серебро, доставленное персами в Вавилон, пошло на вознаграждение: каждому македонскому всаднику — 600 драхм, каждому всаднику союзнической кавалерии — 500 драхм, каждому македонскому пехотинцу — 200 драхм, каждому наемнику — трехмесячное жалованье, то есть от 230 до 375 драхм. Поскольку речь идет о премии, составляющей 10 процентов от сумм, перечисленных ниже, можно сделать вывод, что после битвы при Гавгамелах (1 октября 331 года) и захвата персидских сокровищ один македонский всадник получил в шесть раз больше, чем македонский же пехотинец, и что всадник союзнических войск, будь то фессалиец, фракиец, иониец, которому выдавалось 5 тысяч драхм, получал в три-четыре раза больше, чем наемник-пехотинец.

Переведем эти цифры в ежедневный заработок: конный гетайр из личной гвардии царя мог рассчитывать на 14 драхм и 4 обола в день, всадник союзнического войска — на 14 драхм, гетайр пешей гвардии — на 5,5 драхмы, иноземный наемник — на 3–4 драхмы. Но в эту же самую эпоху афинский гражданин, участвуя в народном собрании или будучи членом городского совета, получал 1 драхму за целый день заседаний, а свободный рабочий — 2 драхмы за целый день работ. А ведь половину времени жители Афин не работали! Всё это мы узнаем из элевсинских счетов за 330 год. В таком случае понятен материальный интерес юношей из Македонии и Греции записаться в войско победителей: обещание ежедневного жалованья, в пятнадцать раз превышающего заработок самых высокооплачиваемых греческих рабочих. Что же касается покупательной способности этих монет, скажем, что 166 драхм, причитавшихся каждый месяц пехотинцу македонской фаланги, в Азии выплачивали, выдавая 8,5 золотых статиров. Каждый статир весил 8,55 грамма, в то время как французский луидор весит лишь 6,45 грамма, откуда следует, что самый незначительный из этих пехотинцев мог рассчитывать на ежемесячные 7400 франков 1981 года, и это без дополнительного поощрения, подарков, добычи и просто спекуляции. Ежемесячно 10 и 17 статиров доставались старшинам воинов.

Всадник, получавший в ходе боевых действий в три раза больше, находился, как это ни странно, в менее выгодном положении, поскольку он должен был содержать одну или несколько лошадей, по необходимости их заменяя, а также иметь одного или нескольких конюхов. Даже если он происходил из обеспеченной семьи и у него был собственный конь, при этом он едва ли мог рассчитывать больше чем на треть жалованья в качестве чистого личного дохода. Античные историки показывают нам этих господ погрязшими в долгах. К концу своих походов царь вынужден был запретить пиры стоимостью более 10 тысяч драхм (Плутарх «Жизнь», 23, 10). Оценивая минимальную дневную оплату в Греции в одну драхму, мы можем себе представить тот образ жизни, на который рассчитывали воины Великого Царя. Что же тогда говорить о спекулянтах, наживавшихся на сбыте награбленного, торговле женщинами и детьми, использовавших все возможности, предоставляемые черным рынком. Для них война была самой выгодной операцией. В конце зимы 330/29 года в армии был такой голод, что амфора меда стоила 390 драхм, а амфора вина — 300 драхм. Последняя добыча (в Персии), как пишет Квинт Курций (VI, 2, 10), составляла 26 тысяч талантов. Из них 12 тысяч было употреблено на снабжение воинов продовольствием, но столько же было расхищено охраной.

Надежда на обогащение

Вспоминается благородная миссия, которую дважды возлагал на царей Македонии Всегреческий союз в период между 337 и 335 годами, назначая их командующими походов в Азию: «Освободим греков, наших братьев». И почти что всем было невдомек, что греческие города в Азии, едва только «освободятся» от «дани» царю Персии, начнут платить «контрибуцию» освободительной армии. Велика разница, нечего сказать! Строптивцы, такие как Милет и Галикарнас, подверглись осаде, а после испытали на себе все прелести закона «горе побежденным». Дело в том, что финансовое положение войска при выступлении в поход было очень шатким, интендантская служба располагала не более чем 70 талантами (этого едва хватало на плату пехотинцам македонской фаланги за семь дней кампании!) и запасами провианта на тридцать дней. Во время бунта в Описе в 324 году царь заявляет, что обнаружил в казне Филиппа менее 60 талантов, между тем как долгов было на 500 талантов. Ему пришлось даже занять 800 талантов, чтобы экипировать войско, прежде чем оно покинуло Европу (если только эта сумма не была ежемесячным жалованьем, предназначенным его 1800 всадникам и 12 тысячам пехотинцев). После первой же крупной битвы осенью 334 года царю, несмотря на «контрибуции» греческих городов, пришлось распустить флот, поскольку деньги подходили к концу. Тем не менее войско не разбежалось, а при осаде Тира в 332 году греческий флот вновь прибыл поддержать пехотинцев. Дело в том, что всех этих людей, всех этих сто тысяч свободных человеческих существ, пустившихся в великий поход, от царя до самой последней проститутки, воодушевляла вовсе не идея крестового похода, не любовь, не ненависть, а надежда сделать состояние. Война должна питать войну или, вернее, Македонию, нацию хищников.

Психологический фактор

О духе этого войска, его целях и интересах можно узнать, перечитав следующий пассаж, вкладываемый Аррианом (или, вернее, Птолемеем Лагом, одним из тех, кто извлек наибольшую выгоду из всех операций) в уста царю перед битвой при Иссе в ноябре 333 года: «Македонянам, издавна закаленным в воинских трудах и опасностях, предстоит сразиться с мидийцами и персами, то есть с теми, кто более всех прочих погряз в роскоши. Но прежде всего мы, свободные люди, идем на битву с рабами. А если кому, будучи греком, придется биться с греками же, то основания у тех и других совершенно разные. Те, что служат Дарию, рискуют собой за плату, причем небольшую, те же, что с нами, добровольно явились защищать Грецию. Что до варваров в наших войсках, эти фракийцы, пеонийцы, иллирийцы, агриане, то есть самые неутомимые и воинственные народы Европы, будут противостоять самым изнеженным и трусливым племенам Азии» (II, 7, 4). Разумеется, эти доводы являлись психологической подготовкой для тех, кто шел в бой, или, по крайней мере, поддерживали их моральных дух в критические моменты. Но какая удивительная смесь идеализма и реализма, лжи и цинизма, предвидения и иллюзий! Понятно, что Восточная Европа или, по крайней мере, самые нуждающиеся и состоявшие на жалованье у Македонии народы Балкан жаждали наброситься на богатую и слабо защищенную Азию. И это была не столько война свободы и рабства, сколько война наемников двух видов: наемников амбициозного вождя с наемниками царя, придерживавшегося оборонительной тактики. Никто лучше Демосфена, ярого противника Македонии и поклонника Персии, не смог выразить состояние умов, самый дух войны, когда в 330 году ему довелось вспоминать события восьмилетней давности: «Следовало ли нашему государству отказаться от своей гордости и достоинства и, презрев славу и права предков, став в один ряд с фессалийцами и долопами, помогать Филиппу завоевывать власть над Грецией? Или же, не доходя до таких поистине ужасных действий, надо было оставаться равнодушными и, уже давно предвидя то, что должно произойти, если никто не окажет сопротивления, позволить всему этому случиться? Разумеется, я бы охотно спросил того, кто больше всех критикует то, что произошло, на какой стороне хотел бы он видеть наше государство» (О венке, 63–64).

На самом деле не всё сводится к простому вопросу о деньгах, к низменному желанию обогатиться или провернуть выгодное дело. Этих мужчин и женщин, тронувшихся с места в 334 году, не зная куда, ради кого и зачем, вдохновляла некая сила, которая у их противников несомненно отсутствовала. Тем более не стоит недооценивать отвагу этих жителей Балканских гор, ведь некоторые из них преодолели пешком 18 тысяч, а большая часть — 6 тысяч километров, чтобы заложить и удерживать форпосты в центре Азии и Индии. Аристотелю, мыслителю при македонском дворе, частично являвшемуся вдохновителем политики Филиппа, мы обязаны умением распознавать многочисленные причины явлений, и прежде всего причины изначальные и финальные. Согласимся с ним в том, что люди, которые весной 334 года длинными колоннами, с обозом в три тысячи повозок, двинулись к топким берегам Граника, имели для этого, по крайней мере, два основания: веру в выкованную Филиппом военную машину и надежду снискать с ее помощью лучшую долю. Лишь немногие из них, воспитанные на греческой математике, знали, что расчет верен. Но даже читатели Гомера и Ксенофонта не догадывались о том, как мало воинов вернется назад. Эти люди совершенно не думали об ожидавших их ранениях, болезнях, увечьях, тем более не представляли себе тот путь, который им предстояло пройти, и безжалостную природу, с которой им предстояло столкнуться. Им говорили, что на берегах Азии они встретят лишь греков, что варвары не способны сопротивляться самой сильной и дисциплинированной армии в мире, что Парменион и Аттал уже два года как победили рабов Дария и его военачальника Мемнона, что олимпийские предзнаменования благоприятны все до одного, что разведчикам и лазутчикам превосходно известна дорога, что юный царь невероятно удачлив… Подобно Филиппу, они согласились с тем, чтобы «пожертвовать фортуне любую часть своего тела, лишь бы только то, что у них останется, жило в почете и уважении». Что ж, Agathei Tykhei, в добрый час!

Те очевидцы, что наблюдали их движение, должны были забыть их «героические и грубые мечтания» и впредь помышлять лишь о трех объективных факторах победы, о тройном превосходстве союзного войска, а именно: о тяжелой коннице гетайров, стальном еже фаланги, инженерном корпусе с его метательными машинами и осадными орудиями. Всё же прочее для историков — не более чем золотая легенда[19] или беллетристика.

Глава II

ВОЙСКО И ЕГО КОМАНДОВАНИЕ

Напомним знаменитое изречение, которым начинается устав наполеоновской армии: «Поскольку на дисциплине зиждется основная сила любой армии, необходимо, чтобы всякий вышестоящий добивался от подчиненных полного и абсолютного подчинения. Любой приказ, каким бы он ни был, должен исполняться без колебаний или ропота, ответственность за него ложится исключительно на лицо, его отдавшее. Возражения нижестоящего возможны лишь после исполнения приказа». Думается, что те же принципы, широко применявшиеся и римлянами, пришли на ум еще создателям македонской армии, Архелаю I в конце V века и Филиппу II в середине IV века до нашей эры. Во всяком случае, поведение и действия устрашающей фаланги, организованной первым и реорганизованной вторым, эффективность корпуса царских гетайров, расширенного Филиппом до восьми сотен человек, базировались на трех основных понятиях: дисциплина, власть, ответственность или, если хотите, трех глаголах, служащих точками отсчета для этой главы: подчиняться, командовать, требовать.

Подчинение

Были ли они набраны на всю военную кампанию (которая могла длиться десять и более лет) или на определенный срок, принадлежали ли они к национальному ополчению, союзным контингентам или наемникам, были ли они греками или персами, мужчины в армии прежде всего обязаны были подчиняться. Peithesthai — один из глаголов, чаще всего встречающийся в греческих текстах, подобно слову «дисциплина» в латинских. Примером беспрекословного подчинения являются многодневные приступы стен Фив, Милета, Галикарнаса, Тира, Газы. Приказ касался всех: «Старики-македоняне, по возрасту освобожденные от участия в бою (мужчины более сорока пяти лет, порой седовласые, как Парменион), ходившие в походы еще с Филиппом и во многих битвах спасавшие положение, увидели, что настал их час показать себя. Значительно превосходя воинским разумением и опытом молодых солдат, они… составили отряд и, сомкнув щиты, остановили неприятеля, уже считавшего себя победителем» (Диодор, XVII, 27, 1–2). Подчинение требуется даже на марше или в бою, когда необходимо занять предписанное место (слово taxis означает как отданный приказ, так и подразделение). Подчинение должно быть ежеминутным, оно проявляется на всех уровнях военной иерархии. Из него вытекают единство и сила армии. Из него вытекают ее дух и сущность. Приказа не дожидаются, его не провоцируют: ему идут навстречу. Явление тем более удивительное для историка, что в IV веке до нашей эры греческие и прочие союзники и наемники были преимущественно индивидуалистами, если не сказать: довольно-таки малонадежными субъектами.

Известны как минимум три примечательных примера беспрекословного подчинения, то есть слепой преданности командующему. Все три раза речь шла об овладении крепостями, считавшимися неприступными и расположенными на вершинах практически отвесных скал, и похоже на то, что каждая из этих цитаделей носила одно и то же персидское название Аварана, то есть «крепость», греки же называли такое место Аорном или Аорнидой («место, куда не долетит и птица»). За местоположение этих крепостей принимают: первой — Ташкурган в Бактриане (Афганистан), второй — Байсун-тау в Согдиане (Узбекистан), третьей — Пир Сар в Охинде в излучине Инда (Пакистан). Рассказ Арриана (Анабасис, IV, 18, 4–19, 4) о взятии второй крепости весной 328 года, несомненно, отличают большая трезвость и сдержанность, чем описание Квинта Курция (VII, 11), но современный читатель предпочитает живость и красочность описания последнего. Так что я процитирую здесь его с необходимыми комментариями: «Царь усмирил и остальные области (между Термезом и Самаркандом). Оставалась одна скала, занятая согдийцем Аримазом с 30 тысячами воинов (?), собравших туда заранее продовольствие, которого бы хватило для такого большого числа людей на целых два года (!). Скала поднимается в вышину на 30 стадиев (5550 метров!; на самом деле менее 400 метров), а в окружности имеет 150 (на самом деле 10 метров). Отовсюду она обрывистая и крутая, подняться можно лишь по очень узкой тропе. На половине высоты есть в ней пещера с узким и темным входом; он постепенно расширяется, а в глубине имеется обширное убежище… (Здесь Арриан добавляет, что рано выпавший снег сделал склоны еще более неприступными.)…Прежде чем решиться на осаду, царь послал к варварам сына Артабаза Кофа и предложил им сдать скалу. Ответ Аримаза, который полагался на неприступность своей позиции, был полон дерзких слов, под конец он даже спрашивал, не умеет ли Александр летать. (В тексте Арриана: «Враги, смеясь как варвары, каковыми они были, предложили ему найти летающих солдат, которые могли бы захватить гору вместо него…») Эти слова, переданные царю, столь задели его за живое, что, созвав лиц, с которыми он обычно совещался, он сообщает им о дерзости варвара, насмехающегося над тем, что у них нет крыльев; он добавил, что в ближайшую ночь он заставит Аримаза поверить, что македоняне умеют и летать. "Приведите ко мне, — сказал он, — из своих отрядов 300 самых ловких юношей, которые дома привыкли гонять стада по горным тропам и почти непроходимым склонам". Те быстро привели к нему юношей, отличавшихся ловкостью и энергией. (Затем следует длинная речь царя, достойная воображения и красноречия греческих риторов, но завершающаяся обещанием, вполне способным вдохновить добровольцев): "Кто первый достигнет вершины, получит в награду 10 талантов, поднявшийся вторым получит на один талант меньше — и так далее вплоть до десятого человека (60 тысяч франков золотом! Арриан говорит о 12 талантах, то есть 72 тысячах франках золотом, а кроме того он более щедр и говорит о трехстах золотых монетах, причитающихся последнему). Однако я уверен, что вы будете думать не столько о вознаграждении, сколько об исполнении моей воли". Они выслушали царя с таким воодушевлением, будто уже заняли вершину. Когда их отпустили, они стали приготовлять железные клинья, чтобы вбивать их между камнями, и крепкие веревки. Царь, кругом осмотрев скалу, велел им взобраться во вторую стражу в том месте, где подступ казался менее всего трудным и крутым, и пожелал успеха. Те, взяв с собой продовольствия на два дня и вооружившись только мечами и копьями, стали подниматься. Сначала шли, затем, дойдя до обрывистых мест, одни подтягивались, ухватившись руками за выступы скал, другие взбирались с помощью веревок, закидывая их на клинья, вбитые в щели между камнями (или в снег, как пишет Арриан), чтобы становиться на них ногами…Печальное было зрелище, когда кто-нибудь, сделав неверный шаг, срывался и летел вниз, указывая тем самым и другим на угрожающую опасность. Однако они, одолев эти препятствия, всё же добрались до вершины горы, утомившись от непрерывных усилий, а некоторые даже с телесными увечьями; ночью их сковал сон…Из их отряда при подъеме погибло 32 человека (Арриан: «чьи тела даже не смогли отыскать в снегу»)…На следующий день, еще до рассвета, царь первым заметил знак покорения вершины…Из македонского лагеря уже были слышны звуки труб и клич воинов…Аримаз, отчаявшийся в своем положении, хотя еще не всё было потеряно, спустился в лагерь вместе с близкими и знатнейшими мужами своего племени. Всех их Александр велел подвергнуть бичеванию и распять у самого подножия скалы». Добавим для красоты, что частью предания стало пленение Роксаны «Прекрасноликой», которую царю предстояло сделать своей законной супругой. Тридцать два погибших из чувства долга и ради руки царевны придают македонской дисциплине личностный и даже пылкий характер, не имеющий ничего общего с дисциплиной греческих гоплитов. Отныне на место идеи Родины встает один-единственный человек — для тех, кто ему подвластен.

Отбросив из этого рассказа все преувеличения и романтизм, мы видим, что подчинение в македонском войске основывается скорее на чувстве, нежели на разуме. Подчиняются не потому, что знают о детальной подготовке похода, а военачальники сознают свое значение и цели, не потому, что средства надежны, снабжение испытано, а сведения проверены. Подчиняются из нематериальных, как бы религиозных соображений, из веры в слово царя, этого гаранта и вдохновителя всех повсеместно исполняемых ритуалов. Его военная доблесть (arete) — благодать, божественная милость, сравнимая с доблестью бога Зевса, чьим потомком он является через Геракла и Ахилла, а также его представителем и жрецом на земле. Все, от последних пехотинцев до стоящих повыше воинских старшин, подчиняются из долга, основанного скорее на страхе и религиозном почитании. Уже в 336 году существовала своеобразная мистика вождя. И горе тому, кто по недосмотру или демонстративно презирал священный характер дисциплины! В октябре 324 года царь без суда, просто на основании задержания, приказал казнить нескольких бунтарей в Сузах. Шесть месяцев спустя «Александр уже разделся для натирания маслом, собираясь играть в мяч. Когда пришло время одеваться, юноши, игравшие вместе с ним, увидели, что на троне молча сидит какой-то человек в царском облачении с диадемой на голове. Человека спросили, кто он такой, но тот долгое время безмолвствовал. Наконец, придя в себя, он сказал, что зовут его Дионисий и родом он из Мессении; обвиненный в каком-то преступлении, он был привезен сюда по морю и долго находился в оковах. Только что ему явился Серапис, снял с него оковы и, приведя его на это место, повелел надеть царское облачение и диадему и молча сидеть на троне. По совету прорицателей Александр устранил того человека» (Плутарх «Жизнь», 73–74).

Даже если речь здесь идет, как предполагают многие, всего лишь о ритуальной казни «маскарадного царя» во время ритуального весеннего праздника Акиту, вавилонского Нового года, или о казни неизвестного козла отпущения, в этом эпизоде виден некий символ уважения к сакральному, пример дозволенного и запрещенного, система царского авторитета. Вообще в македонской армии для поддержания дисциплины практиковались лишь два вида наказания: телесные наказания и казнь. В апреле 327 года, перед тем как вторгнуться в Индию, всем македонянам было приказано предать огню свои повозки (лишние?)… «Огорчились лишь немногие, большинство же встретило это криками восторга… В ту пору он был уже страшен в гневе и беспощаден при наказании виновных. Одного из гетайров, некоего Менандра, назначенного начальником гарнизона крепости, Александр казнил за то, что тот отказался там остаться» (Плутарх «Жизнь», 57, 1–4).

Награды

Воинский дух поддерживался также и менее решительными средствами. Прежде всего, как мы уже видели, наградами, денежными премиями, перечислением в приказе по войску всех совершивших отважные поступки, торжественными похоронами, а также отпусками. В конце 334 года македонским молодоженам был предоставлен зимний отпуск. Они отправлялись провести три месяца дома под предводительством Птолемея, сына Селевка, одного из царских гвардейцев, и двух стратегов, Койна и Мелеагра, с приказом в качестве ответного шага привести с собой как можно больше юных рекрутов, как пехотинцев, так и всадников. Ведь великодушие вождя и требует в ответ доброй воли подчиненного и должно обретать значение образцового примера. Оно поддерживает соперничество между чинами и воинскими частями. В наши дни плохо понятна дисциплина, основанная на подобных чувствах, то есть на простом обмене услугами. Но мы удивились бы еще больше, если бы знали число мужчин, шедших в бой из-за любви друг к другу. Во всех известных военных сообществах существовало любовное товарищество. Македонский двор считался в этом отношении куда более гомосексуальным, чем прочие. Единственная польза, которая извлекалась из такой практики, состояла в том, что воины защищали своих возлюбленных до самой смерти — и даже после нее. Как тут не вспомнить любовь Ахилла и Патрокла, этих, так сказать, предков македонской династии Аргеадов!

Муштра

Очевидно, дисциплина устанавливалась не за один день. Новобранцы знакомились с муштрой двойного рода: с одной стороны, они проходили военную подготовку, а с другой — постоянно поддерживали воинский дух в промежутках между боевыми действиями. Нет сомнения в том, что тяжелая кампания, шедшая в 335 году на Балканах против иллирийцев и трибаллов, а затем против гетов за Дунаем и, наконец, против тавлантиев и пеонийцев в высокогорных долинах Струмы и Вардара, вовсе не была легкой прогулкой: приходилось овладевать лесистыми ущельями, штурмом брать крепостцы, ночью на бурдюках или лодках-однодеревках переправляться через Дунай, практиковать тактику выжженной земли, избегать окружений и засад, врасплох захватывать противника, расположившегося лагерем, не укрепленным ни траншеями, ни палисадом, и вдруг узнать в самый разгар лета, что македонским тылам угрожает восстание фиванцев, всколыхнувшее добрую половину Греции. Для новобранцев это было суровое испытание. Даже при ускоренном обучении, прежде чем входить в состав войска, следовало потратить на воинские дисциплины не менее шести месяцев. Таким и было время, прошедшее от отправки трех вербовщиков, посланных в Македонию в конце 334 года, до их возвращения на театр военных действий в Гордий в мае 333 года. За эти месяцы рекруты должны были научиться как минимум четырем вещам: обращению с оружием, бегу с полной выкладкой, различным маневрам и искусству идти колонной. Но козопас с берегов Црны, даже если команды отдавались на его родном языке, не мог мгновенно стать в строй фаланги, как и сделаться копейщиком. И даже если в танцах у себя на родине юноши имитировали бой с оружием (telesias) или похищение скота (karpaia), то были всего лишь дальние подступы к военной подготовке.

Обучение проходило в импровизированных лагерях. Ночью спали прямо на земле, под полотняными тентами. С рассветом, по басовитому сигналу труб (разновидности прямых туб с коническими мундштуками) воины укладывали свои пожитки, завтракали, чистили и кормили коней, у кого они имелись, а потом постигали у старших или бывалых солдат премудрости военной службы. Нет текстов, в которых бы говорилось, что у новобранцев были сержанты-инструкторы или унтеры. Однако присутствие в армии линейных командиров или седовласых отставных воинов, непосредственно занимавшихся своим рядом (например, в парфянской кампании 330 года), упоминание вербовщиков, аналогия с подготовкой персидских солдат, известная по трактатам Ксенофонта, — всё это позволяет считать, что в Македонии существовала система разделения на возрастные группы, помогавшая подготовке более молодых воинов. Иногда вспоминают еще эфебов, проводя грубую параллель с иерархией, существовавшей в Афинах. Это бы означало, что «вышедшие из отрочества» молодые люди Верхней и Нижней Македонии, вероятно, с восемнадцати лет помещались под наблюдение tagoi, знатных граждан или глав крупных семейств, и peligones, отставных воинов. Stratagoi, или военные магистраты, перекладывали на плечи ветеранов заботы как о командирах, так и солдатах, заботы о подготовке новобранцев и их обеспечении доспехами и освященным государством оружием. Также они обязаны были научить воинов ходить в ногу, причем обутыми, поскольку многие с раннего детства ходили в основном босиком. Наконец, вырабатывалась привычка бегать в полном вооружении и никогда не бросать свой щит, дротик или меч, как делали на поле битвы «эти жалкие греки», Архилох или Демосфен[20]. Бег в полном воинском снаряжении — это не только вид состязаний, обязательно входивший в программу крупных соревнований и международных игр, например Олимпийских: он просто был необходим для того, чтобы обрушиваться на противника ускоренным шагом, для марш-бросков, организованных отходов или перестроений. (Нам и в голову не приходит сказать: для «возможного бегства». Поскольку, как известно всякому, с поля боя бежит только враг!) Снова и снова солдаты великого похода будут преследовать ускользающего врага, загонять его, как загоняют зайца. Во всех свидетельствах имеются рассказы о летучих отрядах, состоявших из македонян, пеонийцев и агриан, отряженных в погоню за Дарием, Бессом или Спитаменом в верхние сатрапии азиатского царства и двигавшихся с той же скоростью, что и конница. Добавим, что во время маршей и тренировочных забегов молодых людей учили нести с собой на длинные дистанции не только свои вещи, провиант и оружие, но и что-нибудь другое. В сентябре 329 года в степях к западу от Самарканда раненого «Александра несли на военных носилках, из-за которых вышел немалый спор между пехотинцами и всадниками, настаивавшими на своем праве выполнить эту обязанность. Всадники, среди которых царь обычно сражался, считали право их нести своей честью, пехотинцы же, привыкшие переносить раненых товарищей, жаловались, что им не дают исполнять привычный долг, да еще в случае, когда надо нести царя» (Квинт Курций, VII, 6, 8).

В отличие от подготовки других родов войск Европы того времени подготовка фаланги и легкой пехоты велась методично, рационально, прогрессивно. «Подготовка к войне, — гласят старинные уставы, — должна быть единственной целью воинского обучения». Нельзя вдруг выучиться управляться с длинной и тяжелой сариссой из негнущегося дерева, как нельзя сразу далеко метнуть боевой дротик, sigynnos. Я обращаюсь здесь к опыту тех, кто участвовал в соревнованиях по метанию копья, кто изучал средневековые и ренессансные турниры, как и тех, кто — самое простое — входит в стрелковые команды. Как мы видим это в борьбе Индры или Веретрагны с Вритрой, будущий воин старается достичь всё большего совершенства на мишенях и чучелах; он повторяет одни и те же движения вновь и вновь, пока не добивается наиболее точного, уже автоматического жеста. На втором этапе он учится действовать сообща с другими, такими же, как он, своими сотоварищами по линии или шеренге, поскольку в зависимости от того, следовало ли колоть копьем или же метать его, плотность строя была различной. Впоследствии, а также в центрах переформирования новобранцы учились передвигаться строем — походным или боевым. Несомненно, по тому или иному сигналу трубы воины строились, а затем перестраивались колонной, каре, исполняли голосовые команды «на караул!» (ankharmon), «сплотить ряды!», «ряды вздвой!» или «разойтись!», поскольку, как мы уже видели, фаланга была машиной, то атакующей, когда она выставляла вперед треть или половину своих копий, то развертывающейся, образуя строго геометрические фигуры. Что касается отрядов гипаспистов, вооруженных маленькими фракийскими щитами и короткими пиками, они учились удваивать построения фаланги, то сзади, то с флангов, поэшелонно или в шахматном порядке. Следовало синхронизировать скорость развертывания и свертывания. Сколько же повторений, и целиком, и по частям, причем ежедневных, всё это требовало!

Корпоративный дух

Доведенная до совершенства четкость перестроений, слаженность на марше зарождали в воинах гордость принадлежностью к первому или лучшему во всей стране воинскому корпусу. При чтении античных текстов создается впечатление, будто каждая воинская часть свято верила, что состоит лишь из исключительных людей. Даже вспомогательные подразделения македонян — иллирийцы, агриане, фракийцы — считали себя элитными воинами. Происходило это, вне всякого сомнения, вследствие их очень узкой специализации: в беге, либо в стрельбе, либо в метании копья, либо в скалолазании. Такое умонастроение, отчасти бывшее следствием коллективной деятельности, не обходилось без пререканий и прямых стычек. Как бы то ни было, македоняне считали себя много выше чисто греческих гоплитов, стрелков и пращников. Так, однажды Филиппа II тяжело ранили в драке между македонскими гетайрами и греческими наемниками (Квинт Курций, VIII, 1, 24). При Иссе македонские пехотинцы в исступлении перебили греков, находившихся на персидской службе (Арриан, II, 10, 7). В Согдиане летом 329 года были истреблены все греки, потомки Бранхидов из Милета[21]. Перечитывая безжалостные призывы к истреблению врага, которые традиция вкладывает в уста Александра, и принимая во внимание размах убийств, истребления, геноцида, множившихся на всем протяжении его пути, я начинаю подозревать, что командование специально поддерживало в войсках жестокость. И, поменяв всё, что необходимо, здесь можно было бы увидеть даже какое-то подразделение СС, столь же последовательное как в своем расизме, так и в физической подготовке, бесстрашное и не видящее впереди иной высшей чести, нежели исполнение самых кровавых приказаний.

Диета

Лучшим способом ожесточить этих людей были лишения или, пожалуй, скорее усвоенная накрепко привычка есть что угодно, когда угодно и в каком угодно виде. Вообще-то простой греческий воин был вегетарианцем. Основу его питания составляла провизия, которую он нес с собой: мука, бобовые — горох, фасоль и чечевица, а также изюм, миндаль, оливки. Но что делать, когда всего этого нет в достатке? Не следует ли, сменив страну, цивилизацию, профессию, менять еще и образ жизни? В те далекие времена жители Балканского полуострова охотнее занимались пастушеством, чем земледелием. В районах, на три четверти покрытых горами, перед сельским хозяйством вставали проблемы посева и сохранения урожая, в то время как выпас овец и коз всегда был относительно простым и более доходным занятием. До вступления в войско большая часть македонян и их союзников питалась молочной и мясной пищей. Один из современных поселков высокогорной долины Струма, родина молочного йогурта, называется Говедарци, то есть «Волопасы», так что можно полагать, что в древности эта местность была практически целиком заселена пастухами крупного рогатого скота. Но, нанимаясь в армию, будущие солдаты, конечно, не могли привести с собой свои стада. Становясь воинами, они больше не потребляли ни молока, ни сыра. Они не могли больше жарить мясо, разве что по случаю жертвоприношений, реквизиций или щедрости военачальников, поохотившихся на оленя или кабана. Так же с трудом представляется, что им могла понравиться напичканная пряностями пища Египта, Вавилона или Индии. В ходе военной кампании быстро узнаешь, что голод — лучшая приправа.

Гарнизоны

Разумеется, существовала и другая дисциплина, отличная от дисциплины военной подготовки: это была дисциплина гарнизонов, зимних квартир, коротких затиший между большими сражениями. Нам известно, что в Вавилоне зимой 331/30 года, а потом и в других столицах бывшей Персидской империи воины должны были ежедневно тренироваться, чтобы не расслабиться и не погрузиться в наслаждения Востока: упражнения, маневры, смотры, торжественные построения сменяли друг друга. Чтобы воины не теряли форму, проводились «карательные» экспедиции против населения, провозглашенного мятежниками или грабителями, например, против скифов или степных кочевников, индийских ксудраков или оксидраков, касситов Луристана. В побежденных городах и колониях, отстроенных руками тех же воинов, оставались гарнизоны с дозорами и их сменой по предъявлении пароля. Каждый правитель, сатрап и военный наместник располагал личной гвардией, которая была тем послушнее, чем ближе к «солнцу» находилась, будучи в силу этого избавлена от необходимости тянуть обычную воинскую лямку. Парменион, старый полководец, казненный в Экбатане в ноябре 330 года, имел собственную стражу, как и Гарпал, бесчестный сатрап, в августе 324 года бежавший из Вавилона со своими собственными наемниками… и сокровищами. Порой в источниках проскальзывают сообщения, заставляющие улыбнуться. Таковы описания состязаний, тренирующих физическую силу и соперничество. Встречаются здесь черточки великодушия, как и нравоучительные истории, подобные следующей: «Простой македонский воин вел мула, груженного царским золотом. Животное изнемогло, и воин, взвалив груз на себя, сам понес его дальше. Когда царь увидел его мучения и разузнал, в чем дело, то сказал македонянину, уже собравшемуся снять с себя ношу: "Не поддавайся усталости, но пройди еще немного до своей палатки: то, что ты пронес, будет твоим"» (Плутарх «Жизнь», 39, 3).

Командные кадры царя

Вот волшебное слово[22]. Я мог бы также сказать, что это высшие кадры, военачальники, знатные македоняне, все те, кто напрямую зависел от царя. Слова со временем изменили свой смысл, и слово гегемон, буквально «тот, кто ведет», стало означать как знатных людей, так и полководцев, на которых царь возлагал часть своей власти. Но в Македонии были приняты другие титулы, нежели у нашей аристократии. Там человек не являлся знатным, то есть пригодным к командованию, только по крови или «по рождению» (таков первый смысл греческого слова eleutheros, которое переводится как «свободный», и слова eugenes, «хорошего рода»). Человек не являлся знатным, как у римлян, лишь потому, что был известен, nobilis, знатен или знаменит, ни тем более потому, что был богат или удачлив — одно из двух значений слова «счастливый», ни даже потому, что прославился отвагой или подвигами. Все эти черты были присущи македонской знати, особенно начиная с правления Филиппа II, который в период между 356 и 336 годами включил в ее состав и осыпал золотом множество греческих и варварских наемников, отличившихся отвагой и находчивостью. Но более всего следует отметить три ценные черты, присущие скорее личному, чем социальному и экономическому характеру данного института: щедрость, способность внушать доверие (или, как говорят в наши дни, используя английское слово, кредит) и, наконец, способность заставить признать себя. Именно так добивались самых высоких командных постов люди, которых в наше время сочли бы неуравновешенными, жестокими или пьяницами, начиная с самого царя. Из шести сотен «командиров» похода, чьи имена сохранила история, — они методически перечислены Г. Берве в его труде «Империя Александра в лицах» («Das Alexanderreich auf prosopographischen Grundlage», 1926) — мы отыщем едва ли с десяток таких, которые могли бы рассчитывать на милосердие в глазах наших блюстителей морали. Дело в том, что в этом войске знать не имела ничего общего с «природным величием», согласно определению Паскаля, но целиком зависела от «величия расположения». Критерии древних отличались от наших, и конечная цель македонского командования состояла вовсе не в торжестве добродетели, на стоический манер, не в торжестве, на персидский лад, правильного порядка, arta. Нет, по словам Демосфена, она всего лишь «боролась за власть и господство».

Главное качество царя и всех институтов, проистекающих от его особы, — это щедрость. Вождь должен быть щедрым в полном смысле этого слова, в классическом и современном вариантах одновременно. Это он дарует, он отдает и — подчас — он же и прощает[23]. Он завоевывает земли, сокровища, женщин, стада, чтобы потом их распределить. Слово, означающее по-македонски «обычай», nomos, и в греческом языке сделавшееся «законом», восходит к древнему индоевропейскому корню nem- (сравните немецкий глагол nehmend), означавшему одновременно «брать» и «давать», «распределять», «разделять». Мистически связанный с царем, великим провидцем и распределителем побед, командир воинского подразделения должен делить с ним свои хлеб, вино, кровь и, если царь попросит, и свое ложе, как он сам разделяет со своими людьми испытания, пищу и добычу. Филота, командующий конницей гетайров, «пользовался большим уважением среди македонян. Его считали мужественным и твердым человеком, после Александра не было никого, кто был бы столь же щедрым и отзывчивым» (Плутарх «Жизнь», 48). Командир принадлежал к «истинной» касте, касте воинов, гетайров, от слова hetas, «истинный, подлинный», такой касте, куда принимали с помощью ритуальных испытаний. Он был другом, товарищем, сотрапезником, компаньоном других военачальников. В принципе царь являлся лишь primus inter pares, «первым среди равных», выделяясь своей инициативностью и непомерными расходами. Первоисточники о походе Александра полны рассказами об удивительной щедрости, о людях, отказывавшихся от всего и подававших пример другим, поскольку в этом заключались их долг, честь и обязанность. «Несмотря на то, что при выступлении Александр располагал столь немногим и был так стеснен в средствах, царь прежде, чем взойти на корабль, разузнал об имущественном положении своих друзей и одного наделил поместьем, другого — деревней, третьего — доходами с какого-нибудь поселения или гавани. Когда, наконец, почти всё царское достояние было распределено и роздано, Пердикка (один из лучших стратегов и гвардейцев, будущий регент Македонии) спросил его: "Что же, царь, оставляешь ты себе?" — "Надежды!" — ответил Александр. "В таком случае, — сказал Пердикка, — и мы, выступающие вместе с тобой, хотим иметь в них долю". Пердикка отказался от пожалованного ему имущества, и некоторые из друзей Александра последовали его примеру» (Плутарх «Жизнь», 15, 3–6). Щедрость обязывает и связывает. Она побуждает к соперничеству и стремлению превзойти себя.

Военачальником становился тот, кто внушал доверие, но не потому, что он был хорошо вооружен и экипирован, не потому, что он платил за себя или некогда прославился (молодость и удача так быстро проходят!), а потому, что его собственная дисциплина основывалась на преданности царю — сакральном обязательстве, разновидности жертвоприношения. Знатный человек, назначенный на какой-либо пост верховным вождем, становился его доверенным человеком, человеком преданным. Он связывался с ним при помощи специальной церемонии, регулярно повторявшейся по усмотрению царя и заставлявшей вспомнить множество других индоевропейских, скифских, персидских, германских, славянских и кельтских воинских дружин: все они разделяли со своим вождем чашу хмельного напитка, в данном случае чистого вина, и обменивались поцелуем, символизирующим обмен дыханиями, душами. Тем самым он признавал своего военачальника больше чем родственником — своим близким доверенным другом, своим избранным братом. Таким образом они закрепляли, как пишет Квинт Курций (VIII, 2, 32) «amicitiam cum fide», привязанность и веру. Отсюда ярость правителя, когда его доверие оказывалось преданным или когда товарищ, разделивший с ним стол, поцелуи или ложе, вступал в заговор. Больше не было братства по оружию, единокровия, разделенной любви, это было хуже, чем разрыв договора: это было вероломство, предательство, святотатство. И тогда становятся понятны пытки и мучения, жестокие умерщвления через побивание камнями или удушение, сына Аэропа Линкеста, гетайра, командующего фракийской кавалерией; Филоты, сына Пармениона; Гермолая, одного из «пажей», последовавшие после раскрытия заговоров против Александра.

Пажи

Школу царских пажей основал Филипп II. Квинт Курций (VIII, 6, 2–6) и Арриан (IV, 13, 1) почти одинаковыми словами сообщают нам, как был устроен этот питомник военачальников и наместников. В обычае македонской аристократии было посылать ко двору своих сыновей в возрасте тринадцати-пятнадцати лет — как заложников, телохранителей и аспирантов[24] в одно и то же время. В конце 331 года еще пятьдесят таких мальчиков под предводительством Аминты прибыло в Вавилон. Поначалу их служба напоминала службу простых слуг: они прислуживали царю за столом, в бане, помогали одеваться и отходить ко сну; они тайком приводили наложниц через тот вход, где не стояла стража. Но они также посменно стояли каждую ночь часовыми у дверей царской спальни. Они принимали лошадей из рук конюхов, подводили их к царю и, за отсутствием стремян, помогали ему сесть верхом, подставив руки. Также они сопровождали царя на охоте, преследуя и забивая дичь с его позволения. Они пользовались привилегией есть сидя в присутствии царя. В случае серьезного проступка их публично секли. Они привыкали к войне, следуя в сражении за командирами. Они изучали искусство выездки. Кроме того, они получали достойное свободного человека образование: изучали искусство, литературу, науки, философию, политику. Не постояв перед расходами, Филипп II пригласил в Миезу (город, расположенный близ современной Левкадии, между Верией и Эдессой) самого знаменитого среди ученых своего времени, Аристотеля, сына врача Никомаха, и предоставил в его распоряжение подобие института или высшей школы с нимфеем, то есть парком, посвященным нимфам. Аристотель должен был учить царевича и его юных соучеников всем существовавшим тогда наукам. Во время Азиатского похода интеллектуальным и моральным образованием пажей занимался Каллисфен из Олинфа, сын двоюродной сестры Аристотеля, философ, оратор и историк. Привлеченный к ответственности за дурные умонастроения, царившие среди юных придворных в Самарканде зимой 328/27 года, он был отстранен от должности, затем арестован, закован в кандалы и, вероятно, несколько месяцев спустя казнен. Образованные люди, никогда не любившие водить дружбу с военными, считали его вторым Сократом, осужденным на смерть за то, что прививал свободу людям, того не желавшим.

Продвижение по службе

Способность командовать приходит благодаря способности подчинять, а также благодаря умению подавать пример и быть лучшим во всем, а также хорошему знанию движений человеческой души. С помощью охоты, верховой езды, бега, борьбы, кулачного боя, различных игр в мяч будущих полководцев учили быть сильными, быстрыми и точными в движениях. Принадлежа к кланам, чью ненависть и предубеждения они разделяли, молодые военачальники надеялись достичь в карьере такого возраста, когда амбиции и любовь к почестям принято считать движущими мотивами стариков. Для них принять сторону более сильных значило получить залог на будущее. «Мне не по душе, — говорил Кокто, — молодые люди с усвоенными ценностями». Поэт никогда бы не понял принципа формирования македонских кадров. Чем дольше длился Азиатский поход, тем больше то, что называли двором, в особенности же военный совет, образованный гвардией, становился очагом интриг, всевозможных происков, соперничества. Очень немногие могли сопротивляться необходимости льстить и быть льстецами.

В декабре 331 года, после тридцатичетырехдневных «расслабляющих игр» в Вавилоне, а проще говоря, обычных оргий с обязательным стриптизом дворцовых любовниц, начинается деморализация греко-македонских военачальников. Военная дисциплина падает. Царь, чувствуя угрозу и не желая смотреть, как разлагается боевой дух четырнадцати тысяч пехотинцев, тысячи ста восемьдесяти всадников и пятидесяти пажей, только что доставленных из Европы Аминтой, сыном Андромена, ведет свои войска в направлении Суз, заставляя их строить временные лагеря, тренироваться и маршировать строем. «Итак, царь задержался там долее и, чтобы у воинов не ослаб дух от бездействия, назначил состязания в воинской доблести и объявил судей и награды. Девять человек, признанных храбрейшими, должны были получить командование отрадами по одной тысяче человек (их называли хилиархами), тогда впервые было введено такое деление войска, раньше же в когортах было по 590 воинов и командование ими поручалось не в награду за храбрость. Собралась большая толпа воинов, чтобы участвовать в состязании, а также засвидетельствовать подвиги каждого и вынести мнение о судьях, ибо всем должно было быть известно, правильно или неправильно будет присуждена каждому награда. Первым среди всех по доблести был признан старший Атаррий, который один больше всех поддержал пламя боя под Галикарнасом (тремя годами ранее), упущенное было молодыми воинами; следующим за ним был признан Антиген; третье место получил Филота Авгей (герой осады Галикарнаса); четвертая награда дана была Аминте; за ним шел Антигон, далее Линкест Аминта, седьмое место занял Теодот, последнее Гелланик (еще один герой Галикарнаса)». Итак, трое из восьми храбрецов, упомянутых Квинтом Курцием (V, 2, 2–5), уже отличились еще и весьма малодостойным поведением по отношению к женщинам и царским финансам (Плутарх. Об удаче и доблести Александра, II, 329; «Жизнь», 70, 4–6). Подумайте, какое глубокое изменение в командном составе произошло с введением этой новой формы повышения или награждения. Хотя и до этого были известны военачальники, выслужившиеся из рядовых, из простых крестьян, как, например, старый Болон. Взамен того, чтобы начальники пехотных частей отбирались, включались в список и утверждались царем или его ближайшим окружением, всё войско впервые получило возможность высказаться по поводу назначения своих командиров, таксиархов. Даже при том, что жюри, о котором идет речь, могло состоять исключительно из низших офицеров (синтагматархов и тетрархов) или тех, кого мы называем унтер-офицерами (командиров шеренг и замыкающих, lokhagoi и ouragoi, декадархов), жеребьевка судей и контроль со стороны толпы были демократическими принципами. Демократия заключалась также в признании того, что назначение на должность командира относилось не столько к удаче (tykhe), сколько к заслугам (arete). Это давало возможность выдвинуться мелкой, а не крупной аристократии, скорее ветеранам, чем молодежи. Создание промежуточных ступеней командного состава уменьшило влияние знати. Это, наконец, упрочило связи армии и ее прямых командиров, одним словом, дисциплину.

Что касается новых ил (эскадронов) конницы, под командованием илархов, они были разделены на два лоха (lokhoi). Всадники, некогда разделявшиеся по племенам, объединились в 331 году в большие боевые единицы, состоявшие из ста пятидесяти человек, четыре гиппархии, уже без следов деления по народностям, а в конце кампании их объединили даже с туземцами. Подбор военачальников, илархов и гиппархов, всегда зависел от воли сражавшегося верхом царя, но сплоченность войска отныне была усилена. С другой стороны, командиры выбирались исключительно исходя из критерия воинской доблести, не считаясь с тем, принадлежат ли они к той же народности, что их люди. В коннице (и здесь это куда вернее, чем в пехоте) командир-чужеземец никогда не смог бы заставить себе подчиняться, если только не добьется уважения подчиненных. Не будем забывать, что в войске Александра Македонского полководец, гегемон, — это тот, кто, как гласит его титул, «ведет» за собой и бьется всегда в первых рядах. Из всех азиатских племен лишь персы были сочтены достойными и способными разделить командование с македонянами — по крайней мере, в конце царствования. Впрочем, в это время двор становился все более иранским, вернее, македоняне перенимали персидские обычаи: конница гетайров, как оказалось, была один в один скопирована с «царских родственников»; хилиарх, или командир тысячи гвардейцев, напоминал персидского гадзарапатиша, командира тысячи яблоконосцев, знаменитых «бессмертных»; институт царских пажей, введенный Филиппом II, имел своим образцом подобный институт у персов. Официально македоняне считались вассалами Царя царей вплоть до 479 года и, возможно, в конце V века до нашей эры даже платили ему дань напрямую или через Фракию. Как бы то ни было, Фракия, завоеванная в IV веке до нашей эры, стала македонской провинцией, организованной по образцу персидских сатрапий. При таких условиях нет ничего удивительного в том, что реформа 331 года упрочила, под видом демократии, власть командиров в войсках.

Послужные списки

Сегодня нам известно очень мало реальных биографий того времени. Личные дела пропали, самые блистательные послужные списки были изменены, искажены и даже очернены из зависти или ненависти. В наиболее точном виде дошли те, в которых речь идет о будущих регентах или царях: лесть и зависть внесли в их искажение точно такой же вклад, как и ложь, опубликованная под их именем, — присвоенные титулы, подложная переписка, фиктивные воспоминания. У нас имеются лишь три биографии, которые можно считать историческими.

Парменион

Парменион, сын Филоты, родился около 400 года. Он принадлежал к древнему аристократическому роду из Верхней Македонии, очень тесно связанному с землей, но небогатому. Он медленно продвигался по карьерной лестнице, становясь последовательно всадником, гетайром, другом и приближенным советником царя. Он ассистировал Филиппу II на полях сражений с 359 по 338 год в Иллирии, Фракии, Халкидике, помогал ему реорганизовать и дисциплинировать его пехоту. Около 340 года одна из дочерей Пармениона вышла замуж за Аттала, дядю Клеопатры, которая стала в 337 году царицей Македонии. Отвергнутая царица Олимпиада питала непримиримую ненависть к Пармениону и его сыновьям Филоте, Никанору и Гектору, так же как к роду своей соперницы. В тот же год Парменион и Аттал были поставлены Филиппом II во главе войска из 10 тысяч добровольцев, призванного освободить греческие города Малой Азии от ига Персии — или, вернее будет сказать, от необходимости платить дань. Парменион, который был гораздо старше Филиппа II, взял за образец экспедиции начала века — Ксенофонта и Агесилая. Он знал, что сатрапы располагали лишь греческими наемниками, гораздо менее боеспособными и хуже вооруженными, чем его воины, и что сатрап Карии Пиксодар пытается обрести независимость. За один год были освобождены, в числе прочих городов, Эфес и Эрес, и в своих святилищах жители воздвигли статуи в честь царя Македонии. Но обстановка изменяется: Филипп II был убит в день бракосочетания его дочери с царем Эпира в сентябре 336 года. Парменион ловко ускользает от мести Олимпиады и всей ее группировки, примкнув к партии молодого царя. При этом ему приходится одновременно пожертвовать своим другом Аминтой, претендентом на престол, и своим зятем Атталом. Уже будучи в весьма преклонном возрасте — шестидесяти пяти лет, — несмотря на неоднократные отступления в Малой Азии, несмотря на подчиненных ему солдат-ветеранов, опасавшихся подобных авантюр, он поддерживает молодую аристократию, жаждущую войны с Персией до победного конца.

Экспедиционный корпус уходит из Ионии и Эолиды, сохранив лишь несколько плацдармов в Троаде: Гринея, Тенедос, Сигей, Ретей, Абидос, Кизик. Этого довольно, чтобы Парменион оставил десять тысяч своих людей и конницу под командованием Каласа и в конце 335 года вернулся в Македонию. В несколько месяцев он собирает в Амфиполе все наземные и морские силы Македонии и Греческого союза, что является настоящим подвигом, учитывая всю медлительность тогдашних средств сообщения и нежелание греков, чьи спешно собранные контингенты плохо вписываются в общий план действий. Незадолго до отправления он советует юному царю перенести великий поход, жениться и дать государству наследника. Что это — неверие в успех или тайная надежда самому возглавить дело? Очевидно, пережитые неудачи, политические интриги, преклонный возраст сделали Пармениона осторожным, если не сказать нерешительным. Менее реалистичный, но нетерпеливый царь предпочитает судьбу Ахилла, своего предка: жизнь короткую, но насыщенную, деятельную, блестящую. Следует выступать. Парменион подчиняется. Грузовые суда безостановочно курсируют через Дарданеллы, и ему удается совершить еще один подвиг: всего за восемь дней 43 тысячи пехотинцев, 6100 всадников и несколько тысяч обозных повозок с лошадьми переправлены на другой берег. Насколько слабым и человечным казался по стилю командования Аттал, зять Пармениона, настолько же точным, методичным, упорным, одержимым порядком и дисциплиной выказывает себя Парменион.

В начале 334 года персы ожидали приказа Великого царя. Их войска были сосредоточены в Зелее, недалеко от современной Бурсы[25], на берегу Мраморного моря, к востоку от Дарданелл. Отказавшись от тактики выжженной земли или высадки в Европе (это им советовал грек Мемнон), персидские сатрапы и военачальники довольствовались инструкциями Дария: сокрушить захватчиков немедленно. Персы расположили свою конницу на правом берегу маленькой неглубокой речки Граник, современной Бига-чай, протекающей в 75 километрах восточнее того места, где Парменион переправил греко-македонскую армию. Неизвестно, что произошло, когда и как началась битва. Скорее всего, Парменион, командовавший левым крылом фессалийской конницы, рекомендовал подождать следующего дня, чтобы перейти реку и построить армию к бою, но царь с ним не согласился, и победа была уже одержана Александром, когда Парменион и его всадники смогли наконец переправиться через реку: о них практически не упоминается в сведениях наиболее верных свидетелей, а именно тех источников, которыми пользовались Арриан и Плутарх. Отныне этого чересчур осторожного военачальника будут использовать лишь в качестве администратора или поставщика подкреплений. С небольшим войском его посылают в Даскилий, столицу сатрапа Фригии Геллеспонтской, возле современного озера Аполион, чтобы захватить провиант и деньги. Он участвует в осадах Милета и Галикарнаса, но его предложение дать морское сражение флотам Кипра и Финикии было отвергнуто. Вместе с частью конницы, союзной пехотой и обозом Пармениона отправляют зимовать в Сарды — город, богатый золотом. Так он обеспечивает тылы основных сил македонского войска, которые действуют в Ликии и Памфилии. Зато ему удается пленить перса Сисинна, от которого он получает часть переписки македонского полководца Александра Линкеста с царем Персии Дарием: полицейская или политическая операция, по крайней мере доказавшая действенность его разведывательных служб.

Осенью 333 года теперь уже шестидесятисемилетний Парменион с греческими наемниками, фракийцами царя Ситалка и фессалийской конницей занимает проход Белен или, как его еще называют, Сирийско-Киликийские ворота в 10 километрах к северу от теперешнего Искендеруна (Александретты). Затем, вернувшись тем же путем, он возглавляет всё левое крыло союзной армии между Бажас-чай и Дели-чай (античный Пинар), в 25 километрах к югу от города Исса. Вся его тактика в знаменитой битве при Иссе заключается в том, чтобы не позволить окружить себя персидской коннице и как можно сильнее, до самого моря, растянуть свою линию фронта в западном направлении, чтобы продержаться, прежде чем пуститься в преследование противника, обращенного в бегство его сыном Никанором справа и царем — в центре. После победы, избиения врагов и дележа добычи Парменион отправлен захватить Дамасский оазис, завладеть сокровищами Дария, женщинами и детьми его сановников и устроить дела управления Сирией. На смену его военным обязанностям всё больше приходят обязанности гражданские. Именно он доставляет царю его первую супругу Барсину, внучку Артаксеркса. Во время осады Тира в следующем году Парменион — в числе тех, кто советует согласиться с предложением мира, поступившим от усиленного новым войском Дария, и снять осаду. 1 октября 330 года в решающей битве на Гавгамельской равнине, в 27 километрах к северу от античной Ниневии, ему вновь доверяют всё левое крыло македонской фаланги, поскольку известны его изворотливость и доверие, которое он внушает воинам. Но, обойденный превосходящим противником, Парменион дважды просит командование прервать наступление на правом фланге, чтобы прийти на помощь лагерю у него в тылу, а когда, несмотря на все его колебания, успех персов оборачивается бегством врага, просьба Пармениона о подкреплениях останавливает преследование. Царь никогда не простит Пармениону того, что он помешал ему захватить Дария живым.

25 апреля 330 года Парменион тщетно пытается помешать поджогу дворца в Персеполе. По его мнению, достаточно того, что он разграблен. В награду за былые заслуги он получает приказ сопровождать конвой с царскими сокровищами (180 тысяч талантов, каждый стоимостью 6 тысяч франков золотом) на тридцати тысячах мулов и трех тысячах верблюдов до крепости Экбатана. Отвечая за деньги, этот хлеб войны, и стоя во главе всех войск, размещенных в этой бывшей столице империи, а после смерти Дария (1 июля 330 года) назначенный стратегом Мидии, Парменион имеет в своем распоряжении более половины всех западных войск в Азии: шесть тысяч македонских пехотинцев, две сотни знатных командиров, пять тысяч греческих пехотинцев и шесть сотен всадников. К концу лета под его началом находятся все войска, которые в Гекатомпилах («Городе Ста Ворот» в Шахр-и-Куми около Шахруда) заявили о своем праве не идти дальше на восток Благодаря своему состоянию, мудрости и нравам, присущим ему как представителю совсем другой возрастной группы, Парменион становится столь популярным, что молодые военачальники подозревают его в том, что он хочет заменить царя. Пока последний из его сыновей, Филота, занят подготовкой к погребению своего брата Никанора, вся семья оказывается втянутой в заговор, затеянный одним из царских гетайров и раскрытый в октябре 330 года во Фраде (Фарах в современном Афганистане). По македонскому обычаю, предписывавшему убивать ближайших родственников-предателей, Парменион вероломно был убит в парке своей резиденции, несмотря на охрану и возмущение подчиненных ему войск Всё свидетельствует в пользу того, что пожилой семидесятилетний человек и его младший сын были невиновны. Вся вина их заключалась лишь в том, что они не стеснялись говорить правду, когда монарх требовал, чтобы его приближенные простирались перед ним ниц.

Кратер

Служебная лестница Кратера гораздо короче и не столь блистательна. Сын знатного македонянина Александра из античного племени орестиев, живущего по берегам озера Кастория, родился около 360 года. Впервые Кратер упоминается как командир отряда фаланги Пармениона в битве при Иссе в 333 году. Зимой он спас царя от когтей льва в охотничьих угодьях сидонского царя Абдалонима, и эта сцена изображена на саркофаге, называемом Александровым и хранящемся в Стамбульском музее, а также отмечена грандиозной статуей, пожертвованной в Дельфы. Шесть месяцев спустя он со своим войском активно участвует в постройке, а затем защите дамбы возле Тира. Назначенный кем-то вроде вице-адмирала, он принимает командование над кипрскими судами, блокировавшими город с моря, и в августе 332 года устраивает решающий штурм крепости. В октябре 331 года на равнине при Гавгамелах Кратер командует пелопоннесской конницей, а также ахейскими, локрийскими и малийскими конными отрядами. Он принимает участие в празднествах, устроенных в Вавилоне по случаю победы. Затем вместе с фалангой он отправляется в страну уксиев, к современному Паранану и долину Маруна, открывая путь в Персию, в то время как элитное войско царя, перевалив горные хребты, нападает с тыла. После пожара в Персеполе Кратер некоторое время остается в крепости с большой частью армии и ее громадным обозом. Вместе с Парменионом он организует переходы конвоя к Экбатане (Хамадану): 700 километров пути по вражеской территории. Летом 330 года он участвует в преследовании Дария, потом в покорении парфян. Царь встречает Кратера со всеми оставленными ему силами в Парфении во время своего возвращения с берегов Каспийского моря. Доверенный военачальник, Кратер становится военным советником, с чьим мнением более всего считается царь, в то время как Парменион остался в далекой Мидии. Кратер осаждает скалу Арию, Кала-и-Духтар, в 18 километрах к северу от Герата (Афганистан), затем Артакану, столицу Арии, но окончательную победу уступает царю, своему личному другу. Именно под этим титулом он выступает против Филоты, сына Пармениона, во время заговора Димна во Фраде в октябре 330 года. Он председательствует при пытках Филоты и его казни. Так молодой придворный устраняет своего давнего соперника.

Отныне Кратер становится незаменимым во время карательных операций и на охоте — на льва или на человека — в Бактриане и Согдиане. Так, он осаждает «Кирополь» (Ура-Тюбе к юго-западу от Ходжента в Таджикистане). Во время приступа они с царем ранены. Город стерт с лица земли, население предано мечу. Несмотря на предостережения врачей и предсказателей, царь хочет перейти Танаис (Дон?). Кратер, льстивый придворный, подталкивает его. На пути из Самарканда царь с Кратером предают всё огню и мечу, мстя за разгром македонянина Менедема. Вместе с конницей Кратер истребляет тысячу дахов на краю Каракумов, черной пустыни Туркменистана. Затем он «зачищает» долины к западу от Памира, где взбунтовались два правителя, и повсюду его сопровождает череда кровавых расправ и убийств. Никакой пощады жителям захваченных городов. Весной 327 года через Хайберский перевал войско вступает в Индию. Кратер командует всей фалангой. Вероятно, именно в это время вспыхивает ссора между Гефестионом, сердечным другом царя, и Кратером, его жестоким приверженцем. От слов они переходят к делу. Царь разделяет их роли. Кратер будет исполнителем его воли среди македонян и греков, Гефестион — среди персидских воинов. В то время как тяжелораненый царь спускается в корабле по громадному Инду, Кратер идет по берегу и мимоходом овладевает решившими оказать сопротивление городами, укрепляет столицу Мусикана (Алор?), устраивает охоту на восставших брахманов и, наконец, в Паттале в дельте Инда (близ современного Хайдарабада) отделяется от наиболее подвижной части войска (июль 325 года). Вместе с ветеранами, наименее стойкими союзниками и наиболее тяжелым багажом он, чтобы вернуться в Персию, следует долгим северным путем протяженностью около 2500 километров, через Кветту, вдоль южных отрогов гор Чагай, Бама и, возможно, через Керман (Иран), будучи наделен неограниченными полномочиями карать непокорных и бунтовщиков. Несколько знатных персов в Ларистане жизнями заплатят за попытку мятежа. Обе части армии соединятся около Шираза в ноябре 325 года. В Сузах весной 324 года Кратер женится на Амастрине, племяннице Дария; затем он должен отвести в Македонию десять тысяч отпущенных из войска солдат и сменить регента Антипатра. Это означает, что в будущем он станет царем Европы. Но 10 июня 323 года Александр умирает в Вавилоне. Очень (быть может, даже слишком) популярный у воинов фаланги, Кратер добивается от делящих между собой власть полководцев лишь одного титула: prostates, то есть «протектор» Филиппа III, слабоумного царя. Кратер погибнет в 321 году в сражении с Эвменом из Кардия, бывшим главным писцом, ведшим придворный журнал и оказавшимся не только искусным военным, но и ловким дипломатом.

Гефестион

Чтобы обеспечить необходимую согласованность между разными родами войск, но в первую очередь начиная с июля 330 года между европейскими военачальниками и персидскими сановниками, царь обратился к тому, кого, в конце концов, стал считать двойником самого себя, больше, чем просто человеком, титулованным героем — я имею в виду прекрасного Гефестиона, сына Аминты из Пеллы. «Это был самый любимый из друзей царя, — пишет Квинт Курций (III, 12, 16), — выросший вместе с ним, поверенный всех его тайн, имевший больше других право подавать советы царю. Но этим правом он пользовался так, что казалось, будто он делает это по желанию царя, а не в силу своих притязаний. Будучи ровесником царя, он превосходил его ростом». Добавим: и был очень красив мужественной красотой. Можно считать почти доказанным, что в ту эпоху и в военной среде, где любовь между молодыми людьми считалась очень почетной и поощрялась, Гефестион оказался единственным возлюбленным царя, который вплоть до весны 327 года постоянно отказывался от всех предложений вступить в брак. Его восхождение было молниеносным, несмотря на ревность и наговоры женщин, в том числе Олимпиады, матери царя. Вначале один из царских гетайров, затем командир одного из восьми ил царской кавалерии, гвардии, то есть, на самом деле, адъютант царя, после битвы при Иссе, в возрасте двадцати трех лет, Гефестион оказывается одним из семи полководцев армии и настолько схож с царем как одеждой, так и лицом, что мать Дария принимает его за Александра. Царь ничуть не рассержен, он говорит: «И он — тоже Александр». Месяц спустя Гефестиону поручено наделить царской властью самого достойного жителя Сидона. За свои подвиги на поле сражения при Гавгамелах и Гургане он произведен в командующие армейским корпусом. Он один из тех, кто подвергает пыткам Филоту, которого подозревает и боится так же, как и царь. На узком совете из четырех участников Гефестион высказывается за то, чтобы царь покрыл себя славой, перейдя Сырдарью, северную границу Персидского царства. К сожалению, не представляется возможным вникнуть во все детали походов, которыми он руководил в Согдиане, Бактриане, Индии, Гедрозии (Белуджистане), как и рассказать обо всех четырех или пяти Александриях, в основании которых он принял участие. По возвращении в Сузы, где царь велит ему жениться на Дрипетиде, одной из дочерей Дария, Гефестион сосредоточивает в своих руках всевозможные титулы: гиппарха, то есть военачальника, стоящего во главе конницы гетайров, хилиарха или командира тысячи персидского двора, то есть великого визиря, первого сановника после царя с «полномочиями, простирающимися по всей империи», как пишет Арриан, и, наконец, доверенного человека, зятя и заместителя царя. Он столь превосходно подражает ему в одежде и поведении, что в конце концов начинает считать себя уж неведомо кем из сотрапезников богов — то ли Кастором, братом Поллукса, то ли Дионисом, братом Геракла. Через семь дней практически непрерывных вакхических празднеств в Экбатане, когда Гефестион ест за четверых и претендует на то, что способен выпить чашу Геракла (более двух литров чистого вина), 10 ноября 324 года его внезапно настигает смерть. Рыдающего и помышляющего о самоубийстве царя едва удается оттащить от тела Гефестиона. Вся империя погружается в траур. Врач Гефестиона распят. Ради него перебиты десять тысяч касситов. Оракул Амона в Египте отвечает посланцам царя, что Гефестиону следует приносить жертвы, как герою. Правителю Египта отдан приказ построить ему в Александрии два святилища. Весной 323 года тело Гефестиона сжигают в Вавилоне на костре высотой в 58 метров и устраивают в его честь заупокойные игры, еще более грандиозные, чем те, что устроил герой Ахилл для своего друга Патрокла. Спустя менее трех месяцев царь умирает при тех же обстоятельствах. Неизвестно только: от избытка ли вина, малярии или горя?

Еще несколько биографий

Мы только что рассказали о карьере трех военных, умерших в возрасте семидесяти, сорока и тридцати двух лет богатыми и овеянными славой, об умелых и яростных бойцах, способных как отдавать приказы, так и подчиняться. Но наравне с ними существовало множество людей не столь достойных — как в поведении, так и по способностям. В истории, созданной в фараоновском Египте (Птолемей, сын Лага, стал фараоном) и почти целиком посвященной восхвалению героев, упоминаются такие имена, как Антиген Одноглазый, Атаррий, сын Дейномена, Филота из Авгеи, Эврилох из Эг. Блестящие военачальники, замаравшие себя нечестными поступками, корыстолюбием или необузданной похотью, оказываются исключениями из правил, помещенными для того, чтобы оттенить достойных. После всего вышеизложенного, возможно, не стоит требовать, чтобы жадные до наживы и утех люди спокойно смотрели на груды золота и гаремы персидских правителей. Перед такими соблазнами не смог устоять даже сам предводитель великого похода. Начиная с вступления в Вавилон в ноябре 331 года все эти нувориши устремляются навстречу наслаждениям. Во взятых с бою городах царят резня, насилие, грабежи и пожары. В записках Плутарха («Жизнь», 40, 1) сказано: «Александр видел, что его приближенные (военачальники) изнежились вконец, что их роскошь превысила всякую меру: теосец Гагнон носил башмаки с серебряными гвоздями; Леоннату (из Пеллы, одному из первых льстецов) на многих верблюдах привозили песок из Египта для гимнастических упражнений; у Филоты оказалась охотничья сеть длиной 100 стадиев (18, 5 километра); при купании и натирании друзья царя чаще пользовались благовонной мазью, чем оливковым маслом». После возвращения в Индию в 325 году царь отдаляет от себя некоторых из них: замены, смещения с должности, предание суду, явное предпочтение персидских военачальников… и год спустя Гарпал, казначей, бежит вместе с царской казной. А что могли думать воины о таких командирах, как Андромах, Менедем и Каран, в сентябре 329 года заведших свой отряд в засаду в 150 километрах к западу от Самарканда и потерявших, по крайней мере, 2300 своих товарищей? И как ни старался царь утаить это поражение, как и многие другие, несколько свидетелей все равно о них проговорились.

Свобода слова

Здесь мы рассмотрим отношения между войском и его командным составом. «Возражение, — гласил устав, — позволительно нижестоящему лишь после исполнения приказа». Знатные воины, и особенно старые, сохранившие право свободно выражать свои мысли, потому что они македоняне, и царь является им ровней (Кто сделал тебя герцогом? — А тебя кто сделал царем?), ровней как минимум на попойках и в смерти, решаются говорить то, что думают о трусах и бездарях. «В разгар веселого пиршества (спустя короткое время после разгрома, о котором я только что писал) кто-то стал петь песенки некоего Праниха, — или, по словам других, Пиерия, — в которых высмеивались полководцы, недавно потерпевшие поражение от варваров. Старшие из присутствовавших сердились и бранили сочинителя и певца, но Александр и окружавшие его молодые люди слушали с удовольствием и велели певцу продолжать. Клит, уже пьяный и к тому же от природы несдержанный и своевольный, негодовал больше всех. Он говорил, что недостойно среди варваров и врагов оскорблять македонян, которые, хотя и попали в беду, все же много лучше тех, кто над ними смеется. Когда Александр заметил, что Клит, должно быть, хочет оправдать самого себя, называя трусость бедою, Клит вскочил с места и воскликнул: "Но эта самая трусость спасла тебя, рожденный богами, когда ты уже подставил свою спину мечу Спитридата! Ведь благодаря крови македонян и этим вот ранам ты столь вознесся, что, отрекшись от Филиппа, называешь себя сыном Амона!"» (Плутарх «Жизнь», 50, 8–11). Известно, как закончилась эта история: убийством Клита и опалой, а затем и казнью излишне красноречивого Каллисфена, подозревавшегося в том, что он внушал подобные мысли другим.

Практически следом за смертью Клита в октябре 328 года Гермолай, сын командира конницы гетайров, вовлек в заговор восемь других пажей. Один из них решился поведать на военном совете, в котором участвовали родственники и близкие обвиняемых, о пережитом стыде, когда однажды был публично наказан не только в присутствии греческих пажей, своих товарищей, но и персидских придворных, которых он презирал. Повторился процесс Филоты, случившийся за два года до этого. Однако после бунта в Гекатомпиле молодые и старые македоняне больше не допускали, чтобы с ними обращались, как с персами, чтобы ими так же понукали и наказывали. Они больше не хотели терпеть, чтобы персидские воины, военачальники, сатрапы и вообще бывшие сановники империи сохраняли свои преимущества и свои места. Хотя после смерти Дария (1 июля 330 года) царь и провозглашает себя наследником Персидской державы и говорит, что желает взять на себя все функции, войско не чувствует в себе ничего персидского, во всяком случае, македоняне не чувствуют себя равными этим варварам-рабам. Большинство гордых македонян, не таких как Кратер или Гефестион, отказываются по-восточному простираться перед царем. Начинают обвинять тех, кто, как Филота или Клит Черный, расхваливает свои подвиги. Что же, их наказывают, побивая камнями, обвиняя в заговорах, осуждая на смерть, но они все равно протестуют. Потому что эти жители гор, островитяне, искатели приключений со всего греческого мира требуют сохранить за ними право, веками существовавшее в их обычаях и законах: право обсуждать. Нет никаких сомнений, что общественное мнение — vox Consilii, vox Dei — считает возмутительным, чтобы, как раба, пытали Филоту; как животное, били Гермолая, сына военачальника; что повесили или задушили Каллисфена, грека из Олинфа, сказавшего Гермолаю: «Вспомни, что ты человек»; что распяли Главка, военного врача, потому что царский любимец умер, напившись, как свинья. И их мнение, выражаемое столь недвусмысленно, как и воспоминание об их жалобах, дошло до нас.

Жалобы

Не только македонские военачальники имели право на слово на совете штаба, военных советах, частном совете друзей царя и случайных советах, о которых мы не знаем, не только они противились и критиковали, народное ополчение также имело на это право на своих солдатских собраниях в армии или просто по завершении военной кампании, поскольку войско, включая греческих наемников, состояло из свободных людей, требовавших, чтобы эту свободу им предоставляли. Чтобы узнать, какие чувства испытывала эта толпа к своим командирам, достаточно почитать два рассуждения по делу Филоты, которые приводит Квинт Курций (или скорее воины, служившие информаторами Клитарха). Послушаем вначале Аминту, конюшего: «Мы говорим без всякого предубеждения, будучи свободны как телом, так и душой… Мы, царь, совсем не признаем за собой вины в словесном оскорблении твоего величества. Я сказал бы, что ты уже давно стал выше всякой зависти, если бы не опасался, как бы ты не подумал, будто я хочу льстивой речью искупить свое прежнее злословие. Впрочем, если кто и услышал какие-либо грубые слова твоего воина, утомленного походом, или испытывающего опасности сражения, или больного и залечивающего раны в палатке, то своими подвигами мы заслужили, чтобы ты отнес эти слова на счет обстоятельств, а не за счет нашей воли. Когда случается какое-либо несчастье, все бывают виновны; тогда мы готовы наложить на себя руки, хотя и нет у нас ненависти к себе; если родители повстречаются с детьми, и те им неприятны и ненавистны. Напротив, когда нас осыпают дарами, когда мы возвращаемся обремененные наградами, кто может нас вынести? Кто может сдержать порывы нашей радости? И негодование, и веселье у воинов не имеют границ. Мы поддаемся порывам страстей. Порицаем ли мы или хвалим, сострадаем или негодуем — всё под влиянием настроения» (VII, 1, 20–24). Полководцам следовало быть как минимум столь же умелыми психологами, как и командирами, чтобы успокоить столь страстных людей, в глубине души настолько несчастных, чтобы «обрушить на голову врага тот гнев, что копился под пологом палатки».

А вот Болон, македонский крестьянин, «храбрый воин, но неискушенный в гражданских обычаях мирного времени, старый солдат, из простого народа дослужившийся до своего высокого положения» (VI, 11, 1). Он ограничивается упреками по адресу военачальника, его надменности и греческому воспитанию. Полководец из ближайшего окружения царя является для него всего лишь надменным аристократом и недобрым человеком. «В то время как остальные молчали, он стал настойчиво вспоминать, сколько раз его людей прогоняли с занятых ими мест, чтобы разместить отбросы (purgamenta) Филотовых рабов там, откуда выгнали воинов; как повозки Филоты, груженные золотом и серебром, стояли повсюду в городе, как никого из солдат не допускали к его помещению, как их отгоняла стража, поставленная охранять сон этого неженки не только от каких-либо звуков, но даже и от еле слышного шепота. Сельские, мол, жители всегда подвергались его насмешкам: фригийцами и пафлагонцами (то есть глупцами и дураками) называл их тот, кто, македонянин по рождению, не стыдился выслушивать своих соотечественников с помощью переводчика» (VI, 11, 2–4). Эти жалобы, к которым добавилось еще несколько других, религиозного характера, вызвали всеобщее возмущение собрания, то есть, как передают, шести тысяч воинов, не считая торговцев и пришедших из любопытства слуг. «Тут взволновалось всё собрание, и первыми стали кричать телохранители, что своими руками разорвут предателя»… «Тогда, согласно отеческому обычаю, все названные Никомахом были по данному знаку побиты камнями» (VI, 11, 38).

Самое меньшее, что можно сказать, — это что простые воины не любили ни военачальников, ни даже знатных всадников царской гвардии, и уж тем более Клита и Филоту. На этот раз дело было не в кастовости, не в национализме, а в чем-то более глубоком, даже неискоренимом. Поскольку в обоих случаях знать принимала сторону царя, дойдя даже до постановления, что убийство Клита, молочного брата царя, было законным, и следует отказать ему в погребении! В чем упрекала военачальников взволнованная толпа, так это в несправедливом отношении к судьбам простых воинов. Те и другие чувствовали себя неравными как в жизни, так и в смерти. Командир или гетайр ест мясо, поскольку охотится как царь — чтобы развлечься и разнообразить свое меню. Как сообщает нам Афиней (Пир, I, 18), в аристократическом македонском обществе тот, кто еще ни разу не убил кабана, должен был есть сидя, как простой пастух, а не развалившись на ложе, как знатный человек. Как мы уже видели, простой воин поневоле становился вегетарианцем. Он передвигается пешком, несет свое оружие и провиант, но его повседневная пища состоит из муки или злаков, лепешек, чечевицы и лущеного гороха. Зато любой всадник имел возможность отдохнуть и право обслужить себя первым. Разумеется, стрелы и дротики азиатов, порой отравленные, не щадили никого из сражавшихся, ни пехотинцев, ни всадников, но пешие или конные гетайры были одеты в доспехи, их лошади покрыты попонами, они располагали большим количеством врачей, вспомогательными службами и слугами, которые о них заботились. Наемники, бедные солдаты остаются «больными в своих палатках и сами пользуют свои раны», если только их просто не бросают умирать на краю дороги, как это часто случалось в Согдиане и Гедрозии. Поразительное неравенство, побуждавшее — как минимум трижды за поход — войско протестовать или отказываться идти быстрее и дальше своих вождей по этой дороге смерти. От усталости — к озлоблению, от требований — к мятежу.

Падение авторитета

Все античные историки, писавшие о походе Александра, настаивают на свободе слова, которой пользовались и даже злоупотребляли македонские воины на своих собраниях. Они приводят насмешливые слова, которыми те осыпали царя на марше или помпезных парадах, «издеваясь над тем, что он якобы происходит от Амона» (Диодор, XVII, 108, 3). Критики, как мы уже видели, не щадили ни «друзей» царя, ни командиров, получавших двойное или тройное жалованье. Но в июле 330 года, после четырех, пяти или шести лет победоносных и убийственных кампаний, критический дух получил новое направление. Греческие союзники были отпущены из войска в предыдущем месяце в Экбатане, получив большое вознаграждение и значительную добычу. 25 июня оставшаяся часть армейской элиты была брошена на преследование Дария: 400 километров безостановочной девяти- или десятидневной погони между Рагами (современный Рей, предместье Тегерана) и Гекатомпилами (современный Шахруд), чтобы наткнуться в конце пути на пронзенный труп Дария и оказать ему почести, достойные великого правителя! И тут же узнать, что царек Македонии провозгласил себя законным наследником Дария и желает за него отомстить! И дарует свое покровительство в обеспечении неприкосновенности грудам серебра и золота, брошенным возле Дамгана, так же как и повозкам, полным женщин и детей, некогда принадлежавших царскому двору! В Гекатомпилах, в ожидании основной части войска и новобранцев, медленно добиравшихся из Экбатаны по невыносимой жаре, возникает слух, что новый царь, уже надевший персидские одежды и перенявший обычаи своего предшественника, похоже, позабыл о Европе и Македонии и готовится к войне с мятежными сатрапами. Эта война уже не преследует никакой цели, по крайней мере, никакой другой цели, кроме удовлетворения личных амбиций. В Гекатомпилах, на северной границе великой парфянской пустыни Деште-Кевир, становится известно, что придется перебираться через огромный горный массив Эльбурса, достигающий высоты более 5600 метров (гора Демавенд), чтобы попасть в Гирканию, на границу другой пустыни, Каракумов, или Черной пустыни, еще более страшной, чем парфянская. О той стране ходят слухи, что она полна тигров, волков, ядовитых змей, черных пауков и красных скорпионов. Не говоря уже о диких всадниках и амазонках.

Армию охватывает что-то вроде паники. Как-то утром в конце июля воины собираются в группы, каждая народность отдельно, собирают вещи, нагружают повозки и требуют причитающиеся им плату и часть добычи, причем их сопровождают, поддерживают и подбадривают все находящиеся при войске гражданские лица: торговцы, женщины и слуги. Военачальники из кожи вон лезут, чтобы убедить их, что речь здесь идет о их чести, безопасности и счастье. Кратер, один из наиболее уважаемых македонских командиров, повторяет данные царем обещания: сердцем Александр остается со своими подданными, чью тоску по родине разделяет, он не пойдет дальше страны скифов, которые, «как известно всякому», были когда-то европейцами и жили рядом с Дунаем (!). Воины пересекут в Гиркании плодородные долины, родину винограда, фиг, пшеницы и сочных фруктов — персиков, вишен, абрикосов; они будут возлежать с амазонками, всем добровольцам будут уплачены большие деньги… После чего историки, продолжатели Клитарха, и заявляют, что в поход якобы отправились только добровольцы. Но они по крайней мере не умалчивают о конфликте, как «скромные» Птолемей, будущий царь Египта, и Аристобул. Вот два командира, которым никогда, даже в мечтах, не суждено встретиться с царицей амазонок (и поделом!), но которые, к великому разочарованию старых вояк, приняли сторону молодых придворных.

От Пеллы, столицы Македонии, до Гургана, или «страны волка» (по-персидски Веркана), шагомеры-бематисты, или армейские землемеры, насчитали 6 тысяч километров. В 330–326 годах им придется добавить к ним еще 10 тысяч километров, чтобы добраться до правого берега Биаса, одного из притоков Сатледжа в Пенджабе, на восточной окраине современного Пакистана. Дальше пролегала не пустыня Тхар, как принято считать, но девственные леса и Индия, относящаяся уже к гангскому бассейну, где цари были вдесятеро более могучи, чем Таксила и Паурава на Инде. На протяжении многих месяцев воинов пытались заставить поверить, что они достигли края мира, что за этой горой и огромной рекой они наконец увидят окружающую Землю реку Океан. Но среди ста двадцати тысяч человек, составлявших армию при вторжении в Индию, многие принадлежали к восточным контингентам, говорили на пракритских языках мунда или телугу и доподлинно знали, что греческие полководцы лгут. Понеся значительные потери в ходе сражения со слонами и военными колесницами Пауравы, в разгар муссонных ливней, страдая от лихорадки, эпидемий и укусов ядовитых змей, воины остановились и отказались наводить новый мост. Это случилось в конце сентября 326 года около Амритсара, в 56 километрах к востоку от Лахора. «У лошадей от безостановочных переходов стерлись копыта, оружие по большей части пришло в негодность, и в отсутствие греческой одежды солдатам приходилось одеваться по-варварски, укорачивая индийские плащи» (Диодор, XVII, 94, 2). Нагруженные добычей, они хотели лишь сохранить свое имущество, а не истощать силы на приобретение нового. Воины и их командиры больше не были единодушны: целью последних была победа, целью первых — возвращение домой. Уставшие от тягот, они желали лишь воспользоваться тем, что уже имелось, чтобы наконец забыть об опасностях. Драматично и одновременно сентиментально описывают историки эту настоящую «забастовку», эти изнуренные возрастом, болезнями и пролитой кровью тела, неподвижно стоящие под проливным дождем. Воины лишь выставляли свои шрамы и молча плакали, желая разжалобить царя. «Они ждали, чтобы вожди и старшины объяснили царю, что они изнурены от ран и непрерывных тягот похода и не отказываются от службы, только не могут больше ее выносить. Они стояли скованные страхом, опустив глаза в землю» (Квинт Курций, IX, 3, 1–2).

В конце концов Койн, сын Полемократа, один из «друзей» царя и зять Пармениона, убедил Александра созвать всеармейское собрание и посреди неописуемого шума лично представил царю требования ветеранов. После двух дней переговоров, ярости и угроз монарх, донельзя напутанный состоянием своего войска и неблагоприятными предсказаниями прорицателей, сдался: воины построили двенадцать больших каменных жертвенников в память о походе к берегам Гифасиса (современный Биас) и на время отступления получили разрешение «подвергнуть грабежу прибрежный район реки, изобиловавший разнообразной добычей». Пока войско было занято пополнением личных запасов, царь собрал солдатских женщин и детей и обеспечил их дополнительным пищевым рационом. Это означало одновременный отказ от войны, дисциплины, суровости. Жертвой этого неповиновения стал лишь один человек: случайно (?) оказалось, что Койн, передававший жалобы воинов царю, умер от болезни. «Царь оплакал его, однако сказал при этом, что несколько дней назад Койн произнес длинную речь так, будто один только рассчитывал вернуться в Македонию» (Квинт Курций, IX, 3, 20). Ему устроили прекрасные похороны, повторяя среди воинов, что ему повезло: в двенадцати днях перехода к востоку Ганг кишел крокодилами.

Едва войско восстановило свои силы с помощью грабежей и получило подкрепление в пять тысяч всадников и семь тысяч пехотинцев, доставивших с собой в обозе двадцать пять тысяч единиц новых доспехов и одежды, как три четверти пехотинцев погибли от голода и жажды в пустынях Белуджистана. И когда в Сузах в сентябре 324 года царь отдает приказ отпустить из войска десять тысяч ветеранов и заменить их азиатскими новобранцами (являющимися на деле молодой элитой), тринадцать тысяч пехотинцев и две тысячи всадников из Македонии, оставшихся в Азии, «возмутились; поднялся громкий ропот» (Диодор, XVII, 109, 2). Так начинается самое большое восстание, с которым когда-либо сталкивалось командование македонского войска. Европейские воины полагали, что монарх навсегда обоснуется в Азии, и впали в ярость, видя, как он предпочитает им юных персов в качестве телохранителей и даже военачальников. Эти несчастные, позабывшие о воинской дисциплине, наполнили лагерь мятежными криками и тут же потребовали увольнения, не стесняясь кричать царю, этому сыну бога, «что они двинутся с этого места, только чтобы вернуться домой». Пропустим долгие речи, как и показательные казни, последовавшие после этого восстания: главное, что месяц спустя в лагере Опис (Упа на Тигре недалеко от Багдада) царь согласился со всеми ветеранами, желавшими вернуться к себе домой с вознаграждением. Было решено, что большой пир, сопровождающийся торжественными возлияниями, скрепит примирение между народами. Отныне командование будет осуществляться совместно греческими и персидскими военачальниками, обученными по греческому образцу (Арриан, VII, 11, 8–9). Девять тысяч человек участвовали в этой церемонии. Сколько их схватилось за оружие, пехотинцы против всадников, несколько месяцев спустя в Вавилоне над телом царя, не желая подчиняться решению знати? Возглавил мятежников командир отряда Мелеагр, которому было поручено вести переговоры с пехотинцами фаланги, недовольными македонской аристократией. Он призвал пехотинцев разграбить царские сокровища, чтобы затем вернуться в Македонию. Наконец, назначенный регентом Пердикка собрал воинов и описал им ужас того преступления, которое они собирались совершить на глазах своих бывших врагов, и убедил их сплотиться вокруг идеи о триумвирате: Антипатр будет стратегом Европы, Кратер «опекуном» (prostates) эпилептика Филиппа III, Пердикка — «командиром тысячи» (хилиархом), то есть великим визирем. Но именно это событие ознаменовало окончательное принесение власти в жертву, перевертывание всех структур и подлинный конец всего Азиатского похода.

Глава III

ВОЙСКО И ЦАРЬ

В реальности дисциплина в походе, в котором участвовали в равной мере военные и гражданские, а иноземцы превосходили числом македонян, покоилась на вере в единственного человека — царя. «Царь Македонии, — говорит Клитарх, источник Квинта Курция (VI, 8, 25), — не имел никакой власти, пока не подтвердил свою значимость в глазах народа»[26]. Но кто подтверждал эту значимость, как не само войско, люди с оружием в руках? Несомненно, у воинственных народов личные качества правителя — пылкость, сноровка, щедрость, красота и даже любезность в обращении — принимались в расчет наряду с его военными успехами, удачливостью и богатством. В Македонии существовал обычай, nomos, восходивший к весьма отдаленным временам монархии и представлявший ее результатом волеизъявления свободных людей. Царь македонян, таков был его официальный титул, — это избранный человек, любимец «македонского народа». Он назначался или, вернее, провозглашался выкриками с мест на собрании, неизменно остававшемся хранилищем его суверенитета. В принципе это был военный вождь, аналог вождя дорийских народов, особенно спартанцев времен архаики, нечто среднее между конституционным монархом и монархом по божественному праву.

Навязанный выбор

Так что не следует говорить ни о выборах, ни о механическом наследовании. Царь, отобранный из среды наиболее способных (или наиболее ловких) князей рода Аргеадов, набирает войско и руководит им. Кроме того, необходимо, чтобы это самое войско в начале каждой военной кампании согласилось на его предводительство. Но в таком способе выбора всегда присутствовали свои едва уловимые тонкости, иррациональные элементы, даже мошенничество, поскольку совершенно очевидно, что цари различных македонских племен, вожди кланов, амбициозные царицы, такие как Олимпиада, пятая супруга Филиппа, также участвовали в раскладе и не упускали случая поинтриговать, прежде чем подвести воинов к выбору. Со времен Архелая I в конце V века до нашей эры устный договор, закреплявший соответствующие права военного вождя и его людей, основывался скорее не на временном союзе царя и народа, а на более или менее молчаливом соглашении глав знатных родов, то есть земельной аристократии. Она должна убедить воинов, суверену же остается сохранить свое место с помощью побед, подарков, а при случае, и жестокости. Так что же, vox populi, vox Dei? Согласно условности, обнаруживаемой нами в других монархиях европейского мира, как у скифов, так и у германцев с кельтами, возгласы одобрения, настороженное молчание или шиканье толпы вдруг принимались за этот самый божественный глас, мистическое решение богов. Царю достаточно было взойти на камень, пьедестал или ступени трона — и он становился священной, неприкосновенной особой, главой божественного культа, верховным судьей. Простая формальность: «избранника» ни в малой мере не следует принимать ни за избранника богов, ни за избранника воинского собрания (к тому же его состав неизвестен); фактически это ставленник аристократии скотоводов и крупных землевладельцев. Нет здесь ничего общего и с принципом жеребьевки, выражающим волю богов в демократических городах классической Греции. Филипп II Македонский, основатель военного государства, хорошо знал, как говорил Вольтер, что боги — на стороне больших батальонов.

Также и отношения войска с его юным царем были подвержены постоянным переменам. Вначале преимущественно национальная монархия, впоследствии она постепенно все больше переходила в личную форму. Такая эволюция не нравилась большинству македонян, особенно старикам, заботившимся о своих привилегиях и прерогативах и защищавшим обычное право, nomos, но подчас от нее не были в восторге и молодые старшины воинов и пажи, жаждавшие командовать, а не падать перед царем ниц. Для греческих солдат, то есть чужеземцев по отношению к Македонии, составлявших часть войска, воевавших частью по принуждению, частью же за плату, «царь македонян» мог присваивать себе в Азии и Африке любые титулы, удовлетворявшие его тщеславие: Сын бога, Великий дом (фараон, per-ao), Царь царей, Космократор (правитель Вселенной), Непобедимый бог. Это их не касалось. Они не принимали участия в его назначении. Они принадлежали к другим политическим устройствам, по большей части монархическим. Будучи индивидуалистами, отправляясь в поход, они вполне допускали, что царь, человек выдающийся, обладает достоинством, харизмой, перед которой склоняются остальные смертные, но все это при условии, что он будет соблюдать договор и не потребует от наемников действий, превышающих их возможности. И, наконец, союзники-варвары: фракийцы, ликийцы, сиро-финикийцы, африканцы, персы, чувства которых нам неизвестны, были набраны, чтобы служить, возможно, и в качестве заложников, а не для того, чтобы вершить политику. Что хорошего могли они ждать от царя, чужого и чуждого им, разве что он признает их равными македонянам? Но сделал ли он это хоть когда-то?

Воинское собрание