Поль Фор

Повседневная жизнь армии Александра Македонского

Посвящается памяти Дени Бюрнуфа, потомка великих востоковедов, моего проводника и компаньона на дорогах Азии, скончавшегося в 1978 году.

Мои благодарности: премного обязан двум феям, чьи прелестные пальчики переписали и украсили это произведение: мадам Мари-Жанн Геньеро и мадам Мишель Фор.

Мои благодарности адресованы также тем моим друзьям, которые позволили мне воспользоваться их здравыми наблюдениями и конструктивной критикой: Альберу Анжеру, исследователю; Люсьену Башу, историку морского дела; Пьеру Бизу, философу и художнику; Жаку Метра, дипломату; Марку Сантони, генеральному инспектору народного просвещения; Пьеру Тилле, эллинисту и арабисту.

Конечно, Александр Македонский герой…

Вышедшая и переизданная в серии «ЖЗЛ» монография Поля Фора об Александре Македонском обретает теперь продолжение и дополнение: книгу того же автора, посвященную уже не самому герою, но его окружению, людям, чьими усилиями и было совершено величайшее завоевание в мировой истории.

Книга преследует двоякую цель. Во-первых, она призвана сделать более понятной для читателя обстановку, в которой проходил поход, и обрисовать его участников. В этом масштабном полотне отыскивается место едва ли не каждому — и заслуженным военачальникам, служившим еще Филиппу, отцу Александра, и новой поросли талантливых полководцев, взращенной уже самим Александром, и командирам, и всадникам, и рядовым воинам, и морякам, и пестрой толпе обоза, образованной учеными и историками, маркитантами и купцами, слугами и рабами, женами воинов и девицами для утех.

Еще до Второй мировой войны, сравнительно молодым человеком, Поль Фор (род. 1916) прошел маршрутом, которым следовала армия Александра Македонского. Значительная часть пути им была преодолена пешком. Это сделало из Поля Фора ученого, который может рассуждать о трудностях похода не теоретически, меряя расстояния по картам и погружаясь в отчеты путешественников, а практически, прочувствовав значительную часть препятствий и лишений на самом себе. Принимая же во внимание глубину его познаний в истории так называемой эллинистической эпохи, исследованию которой (с упором на историческую географию) Фор посвятил многие экспедиционные сезоны, мы смело можем назвать его одним из наиболее сведущих в истории Древней Греции специалистов.

Часто Грецию и Персию представляют как абсолютные противоположности, с каким-то тайным (и даже явным) сочувствием греческому оружию. Демократическая и просвещенная Греция — против прозябающей под гнетом деспотизма, во мраке невежества и азиатчины Персии. Поль Фор правильно перемещает акценты. Персия уже давно выдвинулась на арену средиземноморской политики, стала полноправным и сильным (прежде всего своими необъятными финансовыми возможностями) игроком в этом регионе. Вот и греков в их борьбе с македонским империализмом она поддерживала сколько могла — чем отчасти, себе на горе, и сделала еще более неотвратимым нападение на Элладу раздраженной этим македонской монархии. Важно, как говорит автор, и то, что при всем культурном несходстве сторон постепенное сближение между ними — как раз на уровне культурном — шло постоянно. Немало греков (помимо тех, что оказались в Персидской империи в качестве обитателей завоеванных или добровольно покорившихся персам греческих городов) переселялись и оседали здесь как специалисты (врачи, художники, ремесленники и т. д.), негоцианты, воины. Рядовому человеку, естественно, жить в империи гораздо спокойнее и безопаснее, чем в мелких греческих полисах, постоянно враждующих друг с другом. Сами же греческие города никакой самостоятельной внешней политики после разгрома при Херонее в 338 году до нашей эры уже не проводили. Впрочем, большинство из них утратили права на нее еще в Пелопоннесскую войну, когда были вынуждены принять ту или другую сторону в конфликте Спарты и Афин.

Разумеется, на уровне отдельного города, организации армии в целом, на уровне самосознания отдельного человека различия никуда не исчезли. В области внутреннего управления греческие города продолжали традиции самоуправления, с сохранением всех выработанных столетиями демократических норм. По такому же образцу — и это очень важно — функционировала власть и во всех вновь создаваемых греческих городах на территории бывшей Персидской державы. Конечно, это приводило к формированию совсем иного типа личности гражданина, а не подданного. И теперь такие люди (значение этого факта невозможно переоценить) появились во множестве и на Востоке. Армия Александра также разительно отличалась от армии его противников. Фактически это был «полис на марше», с достаточно регулярно проводившимися собраниями, с выступлением ораторов, прениями и выносившимся в конце постановлением. В книге Поля Фора воинские собрания рассмотрены подробно и аргументированно, им посвящен особый раздел одной из глав.

Большое внимание в книге уделено инженерному делу и военным машинам. И действительно, в этой области с именами Филиппа и его сына связаны величайшие достижения и качественно новая ситуация в тактике ведения войны. Ведь несмотря на отдельные попытки взятия городов с помощью осадных орудий (можно вспомнить осаду Пароса Мильтиадом в 489 году), греки, по сути, не умели штурмовать крепости, чьи стены были достаточно прочны и высоки. Можно вспомнить Пелопоннесскую войну 431–404 годов до нашей эры, когда на протяжении многих лет тактика спартанцев, имевших полное превосходство над афинянами в сухопутном бою, сводилась к ежегодному опустошению сельской местности Аттики, однако никаких серьезных попыток штурма самих Афин не предпринималось. Не так уже обстояло дело при Филиппе и его сыне. Александр взял за правило не оставлять за спиной никаких не взятых крепостей, каких бы усилий это ни стоило. В книге Поля Фора прекрасно показаны упорство и мастерство, с которыми штурмовала города армия Александра.

Особого внимания заслуживает глава, посвященная флоту. Не говоря о том, что эта тема интересна сама по себе как сравнительно малоизученная, Поль Фор еще предлагает довольно оригинальную концепцию классификации античных судов. Известно, что первоначально гребные суда в Античности имели один ряд весел. Затем, по мере совершенствования технологии кораблестроения и появления потребности в более скоростных и мощных судах, способных решать сложные боевые задачи, гребцов стали сажать друг над другом, сначала в два этажа, а затем и в три. Понятно само собой, что управлять тремя рядами весел сложно, это предполагает большую слаженность гребцов, но впоследствии новые задачи потребовали еще увеличить мощь удара. Появились так называемые (в латинской терминологии) квадриремы и квинкверемы. Долгое время было принято считать (поскольку в первом слове явно присутствует «четыре», quattuor, а во втором — «пять», quinque), что древние пошли по пути надстраивания ярусов. Ясно, однако, что уже пятиярусный корабль трудно себе представить, а ведь были еще и корабли с упоминанием в названии куда больших чисел: вплоть до двадцати. Так вот, по гипотезе, получающей теперь всё большее распространение, все эти числа говорят не о числе ярусов, но о количестве рядов гребцов с каждого борта, открывавшихся взгляду, брошенному с мостика. Дело в том, что с целью увеличения энергии гребка на весла, а также увеличения времени, на протяжении которого корабль мог выдавать крейсерскую скорость, на часть весел стали теперь сажать не по одному гребцу, а по два или даже больше. Число же ярусов, на которых они размещались, было оставлено (видимо, как оптимальное) равным трем.

Особая тема книги, то и дело всплывающая вновь и вновь, — причины похода, силы, погнавшие колоссальную массу людей (около 100 тысяч, по оценке Поля Фора) навстречу неизведанным опасностям, перенесшие их в совершенно новые, непривычные условия. Ведь природный грек никогда не отходил от моря на значительное расстояние — такова уж природа Греции, изрезанной узкими и длинными бухтами. Сама мысль о длительном походе по пустынным, удаленным на десятки и сотни переходов вглубь континента областям должна была их повергать в смятение. Не зря так запомнился афинянам «марш смерти» по гораздо меньшей, но столь же засушливой Сицилии, когда при отступлении их войска от Сиракуз в 413 году до нашей эры его в основном уничтожили, а оставшихся воинов пленили и отправили на каменоломни. И если в 401 году до нашей эры 10 тысяч греков продвинулись достаточно далеко вглубь азиатского континента (подробный рассказ об этом имеется в «Анабасисе» Ксенофонта), то была совсем иная история, поскольку перед вспомогательным греческим корпусом, привлеченным Киром, рвавшимся отобрать у брата трон, стояли достаточно ограниченные цели: посадить нового претендента на царство, как это уже бывало в истории, и не только Персидской империи. К тому же греков вел тогда за собой Кир — местный, законный или незаконный, но претендент на корону. Успешно действовавший в Малой Азии против сатрапов персидского царя Агесилай (396 год) также решал достаточно мелкие задачи: ему и в голову не могло прийти напрочь смахнуть с средиземноморской шахматной доски такую фигуру, как Персидская империя.

Всё же представляется, что тех причин, которые выдвигает в качестве возможных оснований для похода автор, недостаточно. Вся эта «жажда завоеваний» македонской и греческой аристократии, мечта о легком и быстром обогащении рядовых воинов, открытие «новых рынков» и «источников сырьевых ресурсов» для купечества не очень подходят как объяснение таких радикальных шагов в жизни каждого отдельного человека. Все равно как Стефан Цвейг объяснял открытие Америки живейшей, прямо-таки неодолимой потребностью европейцев в пряностях. Конечно, причины для похода были в том числе и материального характера. Скажем, возникавшее время от времени в греческих метрополиях перенаселение находило себе выход в выводе колоний. Но так было раньше. Теперь многие основанные в прежние века города средиземноморского и черноморского побережий сами оказались перенаселенными, а основанию новых поселений мешали новые игроки: Карфаген на западе и Персидская держава на востоке. Так что низвержение уже показывавшего свою неуклюжесть и неповоротливость колосса могло показаться естественным средством решения многих проблем.

Но важнее, пожалуй, все-таки другое — причины духовные. Греческая культура должна была продвинуться на Восток — хотя бы для того, чтобы подготовить почву уже близящемуся христианству. Не случайно, как очень уместно отмечает Поль Фор, границы империи Александра Македонского практически совпадают с границами распространения христианства. По сути, это духовные силы персидско-вавилонской культуры отступили, освобождая арену действия культуре, которая должна была прийти ей на смену, — христианской. Армия, организованная и обученная Филиппом и приведенная в Азию его сыном, явилась одним из орудий подготовки явления в мир Спасителя.

И. Маханьков

Пролог

Бог или человек?

Пришло время воздать справедливость этим, говоря словами Ростана («Орленок», II, 9), «неприметным и безвестным воинам», создавшим славу Александра Македонского. Он писал свою эпопею их потом, страданиями и кровью. Наш мир, также уставший от героев, как устали сами герои, предпочитает королям, даже если они нефтяные или стальные, неприметных добровольцев, чья повседневная жизнь и создает ткань истории. От культа личности исходит дыхание смерти и разложения. На смену хронике частных жизней постепенно приходит изучение целых цивилизаций; на смену частной истине — истина статистических цифр; на смену застывшим маскам великих покойников — «тяжелая поступь легионов на марше». Однако мы не собираемся возводить их на пьедесталы — мы вообще больше не желаем возводить пьедесталов. Подобно Диогену, мы ищем людей, но не тех, что заслоняют от нас солнце[1].

К тому же у Александра Македонского нет недостатка в биографах, почитателях и даже льстецах. Помимо переработок поэмы Ламбера ле Тора, написанной около 1170 года двенадцатисложным (так называемым «александрийским») стихом и вдохновившей стольких авторов, стоит обратиться к современным исследованиям И. Г. Дройзена (1833)[2], Ульриха Вилькена (1931), Уильяма Тарна (1948–1950), Жоржа Раде (1950), Ч. А. Робинсона (1953), Бенуа-Мешена (1964), П. Бамма (1969), Питера Грина (1970), К Крафта (1971), Фрица Шахермайера (1973)[3], Р. Лейна Фокса (1973), к четвертому тому «Истории греческого народа» («Histoire du peuple grec», 1973), a также к работам Роже Пейрефитта (1979–1981). И тем не менее в них больше воображения, чем надежности, а романтизма или идеализации — больше, чем объективной критики. И даже те, кто, подобно Крафту («Der "rationale" Alexander», 1971), пытался внести логику и необходимость в эту жизнь, полную случайностей и представляющую собой исключение с начала и до конца, всего лишь произвольно толковали крайне скудные сведения, которыми мы располагаем. Не имея обоснованной точки отсчета, каждый из них, что бы ни думал на этот счет, был вынужден изобретать, дополнять, измерять величие Александра своей собственной меркой, одним словом, самому прясть нить его судьбы, вплетая в нее греческую шерсть, египетский лен и индийский хлопок

Двойственный персонаж

В конце концов, какая разница, был ли Александр III Македонский (356–323 годы)[4] существом сверхчеловеческим, гением, если не сказать воплощением Диониса, «непобедимым богом», как официально он стал именовать себя в 325 году, или кровавым завоевателем, с момента своего восшествия на престол, а затем тираном, опьяненным успехом, лестью приближенных и чрезмерным потреблением вина, героем, наследником Геракла и Ахилла, ясновидящим или полубезумцем, чьи излишества приблизили его смерть в возрасте тридцати двух лет. При жизни и на протяжении, по крайней мере, двадцати лет после смерти у него было множество почитателей и хулителей, и тех и других одинаково страстных. Столько заговоров организовывалось против него, столько восстаний в Европе и Азии, замешенных на обоснованной ненависти! Его ненавидело больше половины греков, не рисковавших однако в открытую поднять оружие против его вельмож и ставленников. В самой Македонии его преемник Кассандр за период с 315 по 310 год приказал казнить мать, жену, сына Александра, что не вызвало ни малейшего возмущения. Заметим, что «сын Зевса-Амона», «бог» Александр не оставил по себе добрую память и в своей собственной стране: опубликованные новой македонской династией «царские ежедневники», как и личные письма пестрят разоблачениями и обвинениями в его адрес. Философ Теофраст, ученый Эратосфен, историк Тимей единодушны с оратором Демосфеном, настраивавшим афинских граждан против Александра. Но признаюсь, я не доверяю попыткам соединить крайности как в благую, так и в дурную сторону, как, впрочем, и монотонности, и полутонам. Я нахожу их столь же фальшивыми, как и заведомую предвзятость. Двойственность персонажа нимало меня не заботит.

Источники

Начиная с XVIII века нет ни одного труда об Александре Македонском, который не начинался бы с критики источников, касающихся его истории, настолько велика боязнь попасться в ловушку бога всеведущего и вездесущего, «властителя вселенной», космократора, поддаться обаянию мифа, поддерживаемого его почитателями, поклоняющимися его изображению и каменному саркофагу, а затем — хрустальному гробу в египетской Александрии. Ибо, если не принимать в расчет очень редкие иконографические документы в виде официальных скульптур и предметов живописи, а также монет; если подходить с осторожностью к льстивым надписям, происходящим из греческих городов или святилищ; если не рассматривать, по причине пристрастности, переписку, к тому же часто апокрифическую, глав государств и яростные нападки аттических ораторов, то, за исключением очень малого числа современных Александру материалов, вся наша информация покоится всего на трех произведениях, задуманных, написанных и опубликованных в Александрии после смерти великого завоевателя.

1. «История военных походов Александра», по крайней мере в дюжине книг, которую философ и моралист Клитарх из Колофона, впоследствии из Александрии, написал и опубликовал в период между 320 и 300 годами. Мы располагаем также следующими сведениями об Александре и его походе: у Диодора в XVII книге его «Исторической библиотеки» (54–36 годы); у Помпея Трога (между 20 и 2 годами); в «Истории Филиппа», книги XI–XII в изложении Юстина (III век); у Квинта Курция Руфа в «Истории Александра Македонского», книги III–X (между 41 и 50 годами); у Плутарха в «Сравнительных жизнеописаниях» Александра и Цезаря и «Об удаче и доблести Александра Великого» (начало II века); и наконец, в «Эпитоме деяний Александра и его смерти», той, что называют «Метцкой эпитомой» (IV или V век). Эти пять биографов излагают факты не только в одном и том же порядке, но даже в одном духе, а порой и в одинаковых выражениях. И хотя, например, Плутарх привлекает дополнительные источники, такие как сочинения Хареса или Сатира, все же и он не выходит из рамок традиции, основанной на курьезах и имеющей в виду нравоучительность и морализаторство, делая упор на чудо или восхищение. Утраченное произведение Клитарха, столь часто упоминаемое и представляемое в сжатом виде, является не чем иным, как тем, что эрудиты вот уже столетие называют «Вульгатой», то есть «Народной версией» жизнеописания Александра.

2. «Записки» царя Египта Птолемея Сотера («Спасителя»), сына Лага. Птолемей был тем самым военачальником, о котором передавали, что он спас Александра, после же смерти правителя он препроводил его мумию из Вавилона в Мемфис, а затем захоронил ее в центре Александрии. Посредством этого деяния и своих «Записок», опубликованных около 285–283 годов, он рассчитывал стать достойным наследником умершего бога. Эти «Записки», наряду с «Записками» другого очевидца, Аристобула Македонского, написавшего их в конце жизни (между 305 и 300 годами), послужили главным источником для Флавия Арриана из Никомедии, написавшего около 150 года «Анабасис Александра» (буквально: «Восхождение», то есть из Европы в Азию). Современная критика, падкая на подлинные исторические свидетельства, придает больше ценности этим свидетельствам командиров и друзей Александра, чем всем упомянутым выше биографиям, особенно если по времени написания они далеко отстоят от описываемых событий. Аристобул, например, дает рациональное толкование известной истории о гордиевом узле. И он, и Птолемей опираются на официальные сообщения и дневники, на документы старших офицеров, опубликованные Эвменом из Кардии, секретарем Александра. Но уж как-то так получается, с умыслом или нет, что дружба, интерес, страсть к политике подтасовывают факты в пользу Египта. Изображенный ими Александр является прежде всего сыном египетского бога Амона, как стал им впоследствии сам Птолемей.

3. «Роман об Александре Македонском, или Александрия», ошибочно приписываемый Каллисфену из Олинфа, историографу Азиатского похода, осужденному на смерть в 327 году. Известно, что на самом деле это беллетристическое произведение, которому было суждено на протяжении более чем тысячелетия вдохновлять поэзию и авантюрные романы западного мира, является сборником различных легенд, греческих, восточных и африканских, бытовавших в Египте в середине III века нашей эры, многие из которых, однако, восходят к эпохе Александра и более или менее подтверждают культурологические факты, некогда упомянутые настоящим Каллисфеном. Историки, основывающиеся на положительных фактах, отвергают «Роман об Александре». А вот этнологи и историки идей всё больше им интересуются. Часто герой или, скорее, идея, сформировавшаяся относительно какой-то незаурядной жизни, в большей степени свидетельствует о цивилизации, нежели сама история. Каждая эпоха любой страны рисует себе героя на свой лад. «Роман об Александре» больше рассказывает о египетских и африканских почитателях и последователях завоевателя, чем о самом герое.

Разумеется, еще остаются сведения, которые приходится собирать по крупицам из фрагментов, часто совершенно ничтожных, примерно сорока античных рассказчиков и мемуаристов, которые упоминаются, к примеру, у историка Полибия (II век до нашей эры), географа Страбона (I век), рассказчика Лукиана из Самосаты (II век), или у таких компиляторов, как Полиен (II век) или Афиней (III век). А пожелай мы узнать о жизни моряков, то, вполне очевидно, мы стали бы изучать ее с помощью трудов Арриана и сохранившихся фрагментов из Неарха, Онесикрита, Мегасфена и Эратосфена. Но каким из трех крупных александрийских источников воспользоваться, чтобы познакомиться с жизнью сухопутных войск? Выказавшей свою крайнюю неразборчивость «Вульгатой»? «Записками» Птолемея и Аристобула, хотя они и замышлялись изначально для правителей? Изобилующим чудесами «Романом об Александре»? Следует ли нам пытаться увязывать их, если они расходятся во мнениях, или использовать только те фрагменты, где авторы единодушны? Ясно, если отмести всё, чему отыскиваются противоречия, останутся жалкие крохи. Возможно, стоит выбрать из каждого произведения самые правдоподобные, самые вероятные, наиболее подтвержденные вспомогательными науками сведения. Иными словами, повторить поход Александра, не выходя из дома, — с помощью штабных карт, которых не знал мир Античности? Напрасный труд, уже проделанный множеством людей до нас. Потому что, если нас больше интересует не бог, а человек — я имею в виду пехотинца, того, кто прошел пешком 18 тысяч километров, чтобы создать недолговечную империю и затем грезить о ней до конца своих дней, — нам следует обратиться к тем авторам, которые писали об этом человеке, о его страданиях и восторгах: не к стратегам, политикам, жрецам, а к рассказчикам, повторявшим вслед за Протагором из Абдеры (480–410 годы): «Человек есть мера всех вещей — как сущих в их бытии, так и не сущих в их небытии. Что до богов, я не могу знать, есть ли они, или их нет, или же они только видимость, потому что слишком многое препятствует такому знанию, — и вопрос темен, и людская жизнь коротка». Может, предпочесть этот вариант? Мы станем следовать за повествованием «Вульгаты» всякий раз, когда бог в нем станет уступать место людям. Но будем обращаться и к другим свидетельствам, когда найдем в них точные и конкретные детали о жизни войска: скорее к Клитарху, чем к Птолемею.

Клитарх

Кропотливое сравнение пяти текстов «Вульгаты» позволяет обнаружить источники, которыми пользовался Клитарх. Сын историка Динона из Колофона, ученик (вероятно, в Афинах) ритора Аристотеля из Кирены, и диалектика Стильпона из Мегары, в 334 году Клитарх был слишком юн, чтобы отправиться в Азиатский поход. Однако у афинских интеллектуалов, учеников Платона, Аристотеля и Диогена, он позаимствовал любознательность этнографа и натуралиста, коллекционера и эрудита, что весьма сближало его с перипатетиком Теофрастом. Его «История военных походов Александра Македонского» в тринадцати (?) книгах, начатая в Афинах около 320 года и завершенная в Александрии двадцать лет спустя, представляла собой разнохарактерное собрание: рассказы греческих и македонских ветеранов и наемников, реляции послов, письма, ходившие под именами правителей, официальные документы, опубликованные письмоводителями, «Записки» официального историографа Каллисфена из Олинфа, составленные около 329 года, утраченные сочинения Анаксимена из Лампсака и Поликлета из Лариссы, оказавшиеся на соседних страницах вместе с многочисленными свидетельствами. Всё это не давало поместить произведение Клитарха ни в один из существовавших в то время литературных жанров. Сплошной поток рассуждений, драматических сюжетов и романов. Цицерон охарактеризовал этот труд двумя наречиями: «rhetorice et tragice» («риторично и трагично»; Брут, 43). Но даже век спустя после Цицерона это произведение входит в учебную программу по литературе в Риме. Автор не обращал внимание на критику; его упрекали в напыщенности, вымысле; он же выверял всё в соответствии со своей жизнью, своим увлечением и предрасположенностью к единству, к незаменимому: устной традиции. «Это стремительно ставшее знаменитым произведение, — пишет Поль Гуковски, — не являлось образцом объективности, каковым, впрочем, считали его древние критики. Ошибки не только способствовали успеху книги, они превратили ее в документ, более всего выражающий чувства публики» (Essai sur les origins du mythe d'Alexandre. Nancy, 1978. P. 136). И, как это ни парадоксально, оказывается, что это наименее историческое произведение — самое человечное и правдивое. Если мы отбросим из образа Александра и из его частной жизни все легендарное, то сможем лучше понять его сторонников и их моральные поступки, тем более что древние считали Клитарха искусным и красноречивым оратором. Во всяком случае, все рассуждения, приписываемые персонажам, были им тщательно и любовно переписаны.

Вероятно, двенадцать книг «Истории военных походов Александра» в Африке, Азии и Индии имели вид летописи. Каждая книга соответствовала одной военной кампании, начинавшейся весной и завершавшейся, когда армия становилась на зимние квартиры. Если не принимать в расчет кампании совсем юного правителя, желавшего упрочить свои тылы на Балканском полуострове, между сентябрем 336 года, датой его восшествия на престол, и ноябрем следующего 335 года, когда в честь Зевса Олимпийского в Дионе были устроены триумфальные торжества, ему понадобилось полных двенадцать лет, чтобы достичь восточных границ Персидской империи — и исчезнуть. Чтобы придать хронологические рамки тому, что нам предстоит проанализировать и описать, предлагаем ознакомиться с вероятным порядком событий.

Хронология

Год 334-й

В начале весны «друзья» Александра (или «совет гетайров» — своеобразный македонский штаб), фаланга и отборная кавалерия выдвигаются из столицы Пеллы в Амфиполь, где фракийские и пеонийские воины уже соединились с всегреческой армией и флотом и откуда все они отправляются в Сеет, переправляются через Дарданеллы, встречают около Абидоса македонские войска Калласа и уничтожают в месяце дайсие (то есть мае) на берегах реки Граник греческих и азиатских наемников персидских сатрапов под командованием Мемнона с Родоса. Сатрап Мифрен без боя сдает крепость и сокровища Сард. Форсированным маршем армия захватывает берега Ионии, Карии, Ликии и освобождает города от иностранных гарнизонов. После упорной осады взяты Милет, Галикарнас, Термесс. Зиму войско проводит в прибрежных областях Ликии и Памфилии. Разоблачен заговор Александра Линкеста, зятя регента Македонии.

Год 333-й

Армия овладевает проходами из Писидии во Фригию и летом в Гордии, в 75 километрах к востоку от современной Анкары, соединяется с войсками Пармениона (чудесная история гордиева узла). Тем временем царь Персии Дарий III Кодоман собирает в Вавилоне огромное войско и движется к Киликии и Александреттскому заливу (теперь чаще залив Искендерун). Хиос и города на Лесбосе переходят на сторону персов, но, к счастью, внезапно умирает Мемнон, командующий греческими наемниками Великого царя. Македонская армия проходит ущелье Киликийские ворота, и царь Александр, искупавшись в ледяных водах реки Кидн, заболевает. Чудесным образом он исцеляется. В ноябре македоняне и их союзники одерживают победу при Иссе и захватывают семейство Дария. С родственниками Дария Александр обходится весьма великодушно, однако его лагерь разграблен. Македоняне устраиваются в Северной Сирии и овладевают сокровищами Дамаска. Цари Кипра покоряются победителям.

Год 332-й

Возобновив поход в направлении Египта, армия подчиняет большую часть финикийских городов, но вынуждена осаждать Тир (февраль — август) и Газу (сентябрь — ноябрь), что дает повод к замечательным деяниям. Тем временем персидские сатрапы переходят в наступление в Милете, на Хиосе, Андросе и Сифносе, афиняне захватывают Митилены на Лесбосе, а Аристомен из Фер пытается овладеть Дарданеллами. Аминта с десятью триерами отправляется в Македонию, чтобы набрать новые войска. К концу года воины Александра через Пелусий доходят до Мемфиса в Египте, местные жрецы встречают их как освободителей.

Год 331-й

В начале января царь со своими ветеранами спускается по западному рукаву в дельту Нила и близ деревни Ракотида закладывает будущую Александрию. В феврале Александр с горсткой друзей верхом за десять дней преодолевает 250 километров пустыни между Мерса-Матрухом и оазисом Сива, где жрецы объявляют его сыном бога Амона. Посольство греков из Кирены, столицы Ливии, доставляет ему царский венец и богатые подарки. Через впадину Каттара паломники возвращаются в Мемфис, после чего окончательно устраивают дела в Египте. Официально Александрия основана 25-го числа месяца тиби (7 апреля по римскому календарю), на деле же это произошло 20 января по нашему календарю. В конце марта армия оставляет Мемфис, вновь возвращается в Тир и устраивает большие празднества. Царь Дарий шлет к Александру новых послов в надежде достигнуть соглашения. Греки устраивают великолепные похороны жены Дария и отвергают любые предложения мира. Дарий распоряжается собрать и снарядить еще большее войско, а Мазея назначает охранять переправу через Евфрат в Тапсаке (ныне Джераблус), но, узнав о приближении неприятельской армии, тот бежит (июль 331 года). Греческая армия переходит Тигр во время полного лунного затмения в ночь с 20 на 21 сентября через брод Джезират в 160 километрах к северо-востоку от современного Мосула. 1 октября она одерживает на Гавгамельской равнине великую победу в 27 километрах к северу от древней Ниневии. Это сражение называют еще Арбельским (ныне Эрбиль в Ираке). В ноябре после 400-километрового марша войско отдыхает в Вавилоне и Ситтакене: четыре месяца «на зимних квартирах». Солдат вознаграждают, армию реорганизуют. Александр приносит жертвы вавилонскому богу Мардуку.

Год 330-й

Македоняне с греками овладевают Сузами, Персеполем, Экбатаной (столицей персидских царей) и захватывают царские сокровища. 25 апреля 480 года по предложению куртизанки Таиды сожжен дворец в Персеполе, «чтобы отомстить за Афины и преступления, совершенные Ксерксом». 9 июня элита армии бросается из Экбатаны в погоню за Дарием и его наемниками и обнаруживает царя убитым по приказу сатрапа Бесса в 30 километрах западнее Дамгана (в 320 километрах к востоку от Тегерана). Александр, став царем Персии, приказывает устроить Дарию торжественные похороны и перенимает персидские обычаи. Отныне перед ним все простираются ниц. Первые волнения в войсках. Александр распускает своих греческих союзников, но распоряжается формировать армию из восточных воинов по греческому образцу. Военная экспедиция в Гирканию (ныне Горган на севере Ирана), затем к мардам к югу Каспийского моря, где Александр, как передают, встретился с царицей амазонок Талестрией. Похищение и выкуп коня Букефала. Покинув Гекатомпилы (в Парфии близ нынешнего Шахруда), войско пересекает взбунтовавшуюся Азию (от Сузии около Мешхеда в Иране до Герата в Афганистане), Дрангиану, страну ариаспов (к северу от озера Зарангай), Арахозию (около Кандагара). В октябре в Профтасии (ныне Фарах) раскрыт заговор Филоты, сам он казнен, а его отец Парменион убит в Экбатане. В конце ноября изнемогшее войско достигает пределов горного хребта Паропанисада (Кох-и-Баба, 5143 метра) и в середине декабря в Ортоспане оказывается около современного Кабула. В 70 километрах к северу, между Баграмом и Чарикаром у подножия Гиндукуша оно закладывает Александрию Кавказскую.

Год 329-й

Во время таяния снегов остатки армии с трудом преодолевают массив Гиндукуша, видят пещеру Прометея и его орла (на самом деле в Гандхаре?), покоряют Аорн (Ташкурган, или Хульм) и Бактру (около Балха, современного Вазирабада на севере Афганистана), переправляются через вздувшийся летом Оке (Амударью) немного ниже Тармиты (Термеза) и основывают Александрию Окскую, чтобы контролировать переправу через реку. Они преследуют сатрапа Бесса в Согдиане (современный Узбекистан). Он пленен в августе отрядом Птолемея в степях Карши (Кашкадарьинская область). Пройдя от Самарканда навстречу скифам на северо-запад, войско пересекает Яксарт (Сырдарью) и основывает Александрию Эсхату («Крайнюю», ныне Худжанд южнее Ташкента) и шесть крепостей. Убито множество восставших согдийцев, за непокорность наказаны бактрийцы. Зимует армия в Бактрии, где устроен суд над цареубийцей Бессом.

Год 328-й

В третий раз восстают согдийцы. В конце зимы отборный отряд захватывает крепость Аримаза (Байсун в 20 километрах к востоку от Дербента в Узбекистане и около 120 километров севернее Термеза). В Паретакене Александру удается принудить к сдаче Скалу Хориена, занятую Сисимитром в Кох-и-Норе на берегу Вахта, в 80 километрах к юго-востоку от Душанбе. Войско проводит лето в различных кампаниях в Алайских горах и долине Зеравшана (в Античности Политимет) вплоть до Бухары (античная Согдиана). В июле казнен после пыток Бесс, переданный семье Дария. В Мараканде (Самарканде) осенью во время попойки Александр убивает своего молочного брата и друга Клита Черного. Его советник философ Каллисфен тайно казнен в тюрьме летом 327 года. Войско устраивается на зимние квартиры в Наутаке (Шахрисабз в 70 километрах к югу от Самарканда), между тем как Александр готовится вторгнуться в Индию.

Год 327-й

Весной царь женится на Роксане («Прекрасноликой»), дочери Оксиарта, персидского владыки Бактрианы в Бактрии (около Балха, в 330 километрах к северо-западу от Кабула) и призывает пришельцев с Запада заключать браки с дочерьми Востока. Он приказывает набрать в глубинных сатрапиях 30 тысяч новобранцев. Аристотель пишет Александру письмо об управлении государством. Неудачный заговор Гермолая и нескольких его товарищей-пажей. Пополнившаяся новыми воинами армия, насчитывающая 120 тысяч человек пехоты и 15 тысяч всадников, спускается по реке Кабул, переваливает Хайбарский перевал и разделяется. Отряд Александра уничтожает или покоряет горное население севера Пакистана: аспасиев, гурийцев, ассакенов — и захватывает такие укрепления, как Массага. Взятие горной крепости Аорн (Аварана, «укрепление») позволяет переправиться через Инд. Омфис, раджа Таксилы (Бхира) к западу от Исламабада, радостно приветствует Александра.

Год 326-й

Соединившись с силами раджи, воины Александра, Гефестиона и Пердикки обращают в бегство слонов и пехотинцев индийского царя Пора (Паурава на санскрите) близ Джелама на реке Гидасп и основывают города Никея и Букефалия. Они покоряют страну Сопеита. В сентябре войско отказывается переправиться через реку Биас, приток Сатледжа, и возводит двенадцать алтарей олимпийским богам близ Лахора (Северный Пакистан). Осенью поход против сивов, малавов и оксидраков, подстрекаемых брахманами. Царь ранен: грудь пробита стрелой. Лагерь у Мултана и строительство флотилии позволяют армии семь месяцев спустя достичь Индийского океана.

Год 325-й

Спуск по Гидаспу и Инду. В начале года основана Александрия Согдийская (или Индская, около Раджанпура). Весной армия и флот находятся в Патале (около Хайдарабада), где выстроены порт и корабельные верфи. Кампания против оритов и основание еще одного «Порта Александра» около современного Карачи. Войско Кратера возвращается в Персию через север (Махорта, Кандагар, Буст и далее вдоль реки Гильменд). Войско Александра на юге за лето и осень с огромными трудностями пересекает пустыни Гедрозии (Белуджистан) и Маки (Макран). Вверенный Неарху флот из-за муссонов в конце лета выходит из устья Инда и достигает Персидского залива. Севернее Ормузского пролива основана новая Александрия. Воины Кратера и Александра в ноябре соединяются в Ширазе. Устроена грандиозная вакхическая процессия. По приказу царя казнены или смещены многие сатрапы.

Год 324-й

Через Персеполь всё, что осталось от армии, прибывает в Сузы, где празднуется бракосочетание десяти тысяч выходцев с севера с азиатками. Александр, уже женатый на Роксане, женится в марте на двух персидских царевнах, Парисатиде, дочери Артаксеркса III, и Барсине-Статире, старшей дочери Дария III. Он пополняет войско тридцатью тысячами новобранцев с Востока, экипированными и выученными по македонскому образцу. Он обеспечивает денежным пособием десять тысяч юных преемников, «эпигонов». Он формирует пятую гиппархию (кавалерийский полк) и вверяет ее Гистаспу, знатному бактрийцу. Он выплачивает долги самых старых македонян и отпускает их со службы. Подготовленный в Сузах весной 324 года указ повелевает греческим городам вернуть на родину политических изгнанников ради восстановления согласия. Кроме того, особым циркуляром (diatagma) им приказано ввести культ в честь Александра, «непобедимого бога». Гарпал, правитель Вавилона, бежит с наемниками в Грецию, захватив царские сокровища. В августе македонские солдаты поднимают восстание в Сузах и Описе. Казнь бунтовщиков. В ноябре в Экбатане, в Мидии во время колоссальной попойки умирает Гефестион. Неутешный царь приказывает всем народам Азии надеть траур, как по поводу смерти Великого царя, и устраивает ему погребальные церемонии, как герою.

Год 323-й

Идут операции по истреблению коссеев (касситы высокогорного района Загроса и Луристана). Несмотря на мнение прорицателей и советы Неарха, вернувшегося из Индии, весной царь обосновывается в Вавилоне и принимает там многочисленные посольства западных народов. Он тратит огромные суммы на погребальные почести Гефестиону. Обещанные десять тысяч македонских рекрутов не являются, но Александру удается набрать фалангу из персов в обрамлении македонян, и он планирует сухопутную и морскую экспедицию против Аравии, страны ладана и мирры, а на Средиземном море — против Карфагена и его колоний. Чрезмерно восславив Диониса, Александр умирает, 10 дней проболев лихорадкой, 28-го числа месяца десия (10 июня 323 года) в возрасте 32 лет и 8 месяцев. Птолемей, сын Лага, распоряжается набальзамировать его тело и с величайшими почестями перевозит его в Египет. Последний покой Александр находит в небольшом мавзолее к востоку от александрийской агоры, на так называемой Соме («Тело»). Клитарх, повествователь, стоявший у истоков «Вульгаты», около 317 года передает слухи, распространяемые Олимпией, матерью Александра, что царя отравили по приказанию регента Антипатра, стратега Македонии. Сокрушенная горем армия тут же разделяется. Солдаты следуют за своими командирами, каждый из которых урывает себе царство из добычи покойного властелина Азии.

Дух похода

Если мы, увлекшись историей в современном смысле этого слова, захотим оказаться во времени и пространстве приключений и событий, которые авторы связывают лишь в их последовательности и направлении (двенадцать лет походов, сражений и страстей, какое изобилие!), нам без конца придется обращаться к вышеприведенному резюме и картам. Два века ученой критики позволили установить места и даты, исправить имена и события. Но чтобы объять необъятное, я имею в виду, понять идею похода, саму его душу, нам придется обратиться к другим, неисторическим авторам: моралистам, этнологам, деловым людям, торговцам, сопровождавшим Великую армию[5], а также современным исследователям и искателям приключений, проделавшим тот же путь. Признаюсь, во времена юности я был одним из них. Как бы иначе я понял, сколько воли и выносливости понадобилось этим мужчинам (воинам) и женщинам (их супругам или наложницам), если бы лично не пересек в самый разгар лета бесконечные пустыни Анатолии, Сирии и Ирана, если бы не преодолел пешком горные цепи, гораздо более высокие, чем наш маленький Монблан, не прошел через Железные, Киликийские, Персидские, Каспийские ворота, через высокогорные перевалы, соединяющие степи Центральной Азии и высокогорные долины Пакистана, если бы не увидел медных гор под их шапкой из железа и руд, которые заставляют вас грезить. При этом на солнце столбик термометра поднимался до 80 градусов, а в какие-то ночи в горах головокружительно падал до минуса. Я не собираюсь петь гимны человеческому телу, как и величию древних персов, владевших этим миром. Я лишь пытаюсь представить, что могло воодушевить завоевателей на подобные свершения. И подобно тому, как Никос Казандзакис писал: «Чтобы понять античную Грецию, ее идеи, искусство, ее богов, существует лишь одна отправная точка: земля, камни, вода, воздух Греции», — я бы рискнул сказать, что для понимания войска Македонии и Греции существует лишь одна отправная точка: империя, которую для себя наметил их предводитель.

Официально верховный правитель (гегемон), «руководитель» (буквальное значение термина «гегемон»), избранный Союзом греческих народов в октябре 336 года для вторжения в Персидскую державу, руководствовался двумя соображениями: освобождением азиатских греков от ига Великого царя и отмщением за Македонию и Грецию, испытавших вторжение персов и ужасы 490 и 480 годов. Словом, война была представлена как разновидность национального крестового похода и как карательный акт. Что же, предлоги как предлоги! В реальности всё было несколько иначе. В 328 году историограф похода Каллисфен из Олинфа вслух признал то, что уже давно думали про себя военачальники из ближайшего окружения македонского царя: «Александр, я требую, чтобы ты вспомнил о Греции, ради которой и предпринят весь этот поход, чтобы присоединить Азию к Греции» (Арриан. Анабасис, IV, 11, 7)[6]. Мы же со своей стороны должны помнить, что Македония, государство-хищник, вот уже столетие вела территориальную экспансию и что все Балканы были заселены «кочевниками на пути к оседлости» (как называют это социологи). Двигавшаяся впереди своих стад лошадей, рогатого скота и овец, а вернее подталкиваемая ими, большая часть населения всё время искала новые пастбища. С другой стороны, пытаясь разрешить двойную проблему увеличения населения и нехватки земель, такие философы, как Платон и Аристотель, литераторы Исократ и Каллисфен, прямо призывали к колонизации, то есть к расселению греков на пока еще свободных землях Египта и Ближнего Востока, которые, как говорят, изобилуют невероятными богатствами. Греческие торговцы, люди искусства, врачи селятся рядом с азиатскими и африканскими сатрапами, сколачивая состояния и внедряя в умы европейцев мифы о роскоши и неге Востока. Мы всё еще живем этими же сказками. Просто азиатских властителей сменили эмиры, как «Тысяча и одна ночь» пришла в XVIII веке в культуре Европы на смену средневековому «Роману об Александре». В действительности, сознательно или бессознательно, но основной задачей похода 334 года, прямой целью войны, которой не желали ни Спарта, ни Афины, но которую методично, на протяжении двадцати лет, готовила македонская монархия, было завоевание Персии. Аристотель, пять лет проживший в Малой Азии, прежде чем стать советником Филиппа и наставником Александра, прямо пишет в своей «Политике» (V, 10, 7–8): «Главная цель македонской монархии — захват земель». Александр, щедрый, как и его отец, нередко говорил, что такова уж судьба царей — делать добро, а в ответ слышать хулу (Плутарх. Сравнительные жизнеописания. Александр: 41, 2)[7].

Моральные факторы

Не стоит забывать также и о моральных факторах, пытаясь объяснить подобный порыв и массовый исход балканских народов от Дарданелл до самой Индии. Анализируя, как обычно, причины войны с Персией, Полибий около 150 года ссылается на осознание Филиппом Македонским (359–336) своего собственного величия и величия македонян в военном деле в противоположность лености и слабости персов; он напоминает, что в 401–399 годах десять тысяч греческих наемников с Ксенофонтом смогли совершить поход с берегов Евфрата через всю Малую Азию; он напоминает о легких успехах экспедиции спартанца Агесилая против сатрапов Тиссаферна и Фарнабаза в 396 году. Он мог бы также добавить, что тот же царь Филипп уже подготовил кампанию своего сына, отправив в 337 году своих лучших полководцев Пармениона и Аттала с десятью тысячами воинов в Малую Азию для овладения проливами. Размеры и необычайные достоинства призов, которые могли быть получены в результате такой войны, для Полибия (История, III, 6, 9–14) — всего только предлог (propbasis). Никакого сомнения, что этому маленькому народу потребовалось много храбрости и упорства, чтобы исполнить задуманное и добиться успеха.

Другие ставят во главу угла любознательность спутников Александра и их симпатию к народам, с которыми они познакомились. Действительно, начиная составлять список видных греков, перешедших на службу к персам с начала греко-персидских войн, поражаешься: Гиппий, тиран Афин, и Демарат, царь Спарты, были приняты при дворе в Сузах; Мильтиад, военачальник персидской армии до Марафона[8], затем тиран Херсонеса, персидской провинции; Фемистокл, победитель флота Ксеркса при Саламине в 480 году, укрывшийся при дворе Великого царя спустя десять лет; спартанец Павсаний, победитель при Платеях в 479 году, предавший Спарту в пользу Персии в 471 году; Каллий, глава афинского посольства в Сузы в 469 году, герой, которого его соотечественники обвинили в том, что он продался персам; врач и историк Ктесий, находившийся на службе Артаксеркса Мнемона; Алкивиад, гостеприимец сатрапа Тиссаферна; флотоводцы Лисандр, Конон, Анталкид, стратег Ксенофонт, который служил в армии Кира Младшего и превозносил невероятные добродетели персов… Словом, претензии Александра на трон Дария не более удивительны, чем такие же претензии Бесса, сатрапа Бактрианы: в IV веке до нашей эры Македония и Фракия признавались персидскими правителями частью, по крайней мере теоретической, азиатского царства, так же как «Яуна широкошляпная» (то есть европейские греки, носившие широкополые шляпы)[9]. Психологи могли бы сказать, что война стала актом неудавшейся любви.

Роль Филиппа, отца Александра

Наконец, поскольку завоевание состоялось благодаря человеческой воле и энергии, именно Филипп, а не Александр, открыл амбициозным устремлениям греков богатые страны Ближнего Востока. Это признано всеми современными историками: если бы за двадцать три года царствования глава династии Аргеадов не преобразовал простую совокупность племен, подчиненных его предшественниками или им самим, в единое превосходно организованное государство Македонию, если бы он не подготовил его в военном и дипломатическом отношениях к борьбе против огромной азиатской империи, никогда бы у его сына, этого «юнца», как назвал его Демосфен, несмотря на всю его горячность, не возникло бы и мысли завоевать государство в сто крат более богатое и великое, чем его собственное, уж не говоря об отсутствии элементарных средств для этого. Здесь мы не можем подробно рассмотреть жизненный путь Филиппа. Впрочем, весь мир знает основные его этапы: регент в 359 году в возрасте двадцати четырех лет, царь в 356 году, он вводит национальную армию, покоряет угрожающих его границам иллирийцев, фракийцев, пеонийцев, завоевывает две провинции в Эпире и женится на племяннице молосского царя Олимпиаде, которая становится матерью Александра. В 346 году, несмотря на робкое сопротивление Афинского союза, Филипп, повелитель Халкидики и ее серебряных и медных рудников, собственник золотого рудника на горе Пангей к западу от устья реки Стримон во Фракии, господин Фессалии и предводитель в священной войне против живущих в Центральной Греции фокейцев, заставляет прочих греков передать себе отнятые у них два места в совете управляющих святилищем в Дельфах и председательствует на Пифийских играх. Он осаждает Византий при входе в Черное море, а затем, воспользовавшись новой священной войной против локров из Амфиссы (339), захватывает Элатею к северу от Беотии и 1 сентября 338 года при Херонее наголову разбивает объединенную греческую армию. В следующем году в Коринфе он созывает всегреческий союз. Союз избирает Филиппа главой всех греческих войск для войны против Персидской империи, но во время свадьбы дочери царя Клеопатры в Эгах его убивает знатный македонянин. Филиппу было сорок семь лет. В городском музее Фессалоник можно полюбоваться великолепным оружием, произведениями искусства и драгоценностями, которые извлек из царской гробницы Манолис Андроникос пять лет назад[10].

Теперь обратимся к двум текстам, говорящим об этом человеке больше, чем все упоминавшиеся богатства. Один принадлежит самому последовательному его противнику, афинскому оратору Демосфену, провозгласившему в 330 году в своей «Речи о венке» (67–68): «Видел я этого самого Филиппа, с которым мы боремся, как в схватке за власть и преемство он лишился глаза, как ему переломили плечо, как поранили руку и бедро, но он был готов пожертвовать фортуне любую часть своего тела, лишь бы только то, что у него останется, жило в почете и уважении. А между тем кто мог отважиться утверждать, что кому-то, выросшему в Пелле, доныне никому не известном городишке, могла достаться столь возвышенная душа, чтобы возжелать власти над греками и задаться такой целью. Вам же, афинянам… достало трусости на то, чтобы добровольно уступить Филиппу свою свободу?» Другой текст принадлежит одному из его друзей, историку Теопомпу («История Филиппа», книга 49): «Став однажды хозяином необъятного богатства (более тысячи талантов, то есть 2600 килограммов, золота, извлекаемого ежегодно из приисков во Фракии!), Филипп тратил его не просто быстро: он его проматывал, он его рассеивал направо и налево. То был самый нерасчетливый на свете человек, и не только он сам, но и всё его окружение… Настоящий воин, вследствие занятости он не был способен подсчитывать доходы и расходы. Он считал преданными себе (гетайрами) приходивших к нему густыми колоннами людей, как из греков, так и из варваров, — не за их благородство, а за их жестокость, безнравственность и отвагу». Надо понимать так, что Филиппу удавалось окружать себя верными людьми, не придерживавшимися ни принципов, ни традиций: искателями приключений, людьми деятельными, с крепкой хваткой — такими же, как он сам. Увеличив численность приближенных «гетайров» царя до восьмисот, он решил создать из них элитный отряд, известный своей храбростью и дисциплиной. Им он давал ответственные дипломатические, административные и военные поручения, а взамен одаривал землями: в среднем по двенадцать наделов лучших земель каждому. В ходе ритуальных попоек между царем и обязанными ему людьми завязывались тесные личные связи. В целом Демосфен и Теопомп согласны меж собой: македонянин считался человеком нещепетильным, но с сильным характером, вождем, способным на любой подкуп, включая подкуп золотом.

Государственное устройство Македонии

Сведения о государственном устройстве Македонии на момент прихода Александра к власти очень скудны. Политические институты, похоже, совпадали с социальными классами. Вообще то была наследственная монархия по божественному праву, на основе первородства по мужской линии. И правда, вернее всего закон действовал в клане Аргеадов. Царь набирал войска и их возглавлял, задумывал операции и разрабатывал стратегию, заключал договоры. Как нравы, так и одежда были сугубо военными: кожаные сапоги, развевающийся пурпурный плащ, шлем или красная шляпа с широкими полями. Опираясь лишь на доверие и одобрение воинов, в ответ царь одаривал их плодами их же завоеваний. Следить за исполнением его приказов должны были распорядители, skoidoi, и управители, peligones. Делегирование властных полномочий — канцлеру, секретарям, военным правителям и казначеям — происходило на основе чистой прихоти в пользу личных друзей.

Знать насчитывала несколько тысяч коннозаводчиков, занимавшихся исключительно дрессировкой лошадей, охотой, войной и появлявшихся в своих укрепленных усадьбах лишь на время отпуска со службы. Подобно «равным» среди спартиатов, эти всадники оставляли заботу о снабжении себя всем необходимым мелким землевладельцам, предоставляя им взамен военную и гражданскую защиту. В основном они составляли командный состав войска, tagoi, а также входили в конные отряды во время Азиатского похода. Другие македоняне, разделенные на кланы, племена и округа — земледельцы, животноводы, скотоводы, лесорубы, а также вольные ремесленники из редких населенных пунктов, образовывали пехоту и легкую кавалерию царских войск и становились колонистами новых городов: Филипп в 356 году в области эдонов во Фракии, Александрополя в 340 году в области медов (там же). Что до крепостных, составлявших прочее подвластное население, то из их среды армия получала прислугу и вспомогательные части, господские земли наделялись рабочей силой, а царская администрация имела в них работников, исполнявших тяжелую работу по строительству дорог, рудников и крепостей, по осушению болот. Финансы контролировал царский казначей, одновременно являвшийся главным контролером, dioiketes. Складывались они из доходов с рудников, царских земель, таможенных пошлин и дани. Под началом казначея была целая служебная лестница чиновников. А поскольку Македония находилась в состоянии перманентной войны с весны до осени, начиная с царствования Архелая I (413?—399), постепенно как на исконных землях, так и на завоеванных территориях сложилась целая система баз, цехов, армейских магазинов и арсеналов, располагавшая огромными запасами пищи, формы, оружия и провианта под контролем местных стратегов. Македония Филиппа — это великолепная военная машина, напоминающая, с приличествующими изменениями, другие, более недавние государственные системы, которые мы находим в Северной Европе…

Мнение персов

Итак, с точки зрения как историка, так и этнолога Александр вовсе не был ни богом, ни гением, ни героем. Его многочисленные победы являются прежде всего победами, одержанными при помощи оружия, выкованного ему отцом, или, говоря прежде всего о людях, то были победы военачальников, инженеров, снабженцев, воинов, которых подобрал и выучил Филипп. И если у кого-то остается хоть сколько-то желания продолжать обожествлять Александра (которого, как довелось мне слышать в Тегеране, образованные иранцы называют Малым), следовало бы узнать, что думали о нем персы несколько веков спустя после его похода: «Проклятый Ариман задумал заставить людей утратить Веру и уважение к Закону, для чего он побудил окаянного Искандера, грека, прийти в Иран и принести сюда гнет, войну и разруху. Он явился и предал смерти правителей иранских провинций. Он разграбил и разрушил Царские Врата (Баба-и-Хутайн), столицу. Закон, написанный на шкурах быков золотыми буквами, хранился в столице в крепости для писаний. Но жестокий Ариман подговорил Искандера, и тот сжег книги Закона. Он погубил мудрецов, людей Закона и ученых Ирана. Он посеял вражду и раздор среди знати, пока сам, надломленный, не низвергся в Ад». Так пишет во вступлении автор «Arta Viraf Namak», сочинения, относящегося к прекрасной эпохе Сасанидов, не забывший уничтоженный в огне Персеполь. Да, сомнения нет: кто слишком уж метит в ангелы, кончит скотством. Итак, решение суда однозначно. Мы больше не станем превозносить имя человека, замыслившего забыть своего отца, Филиппа Македонского, после того как в один из январских дней 331 года старый жрец в оазисе Сива провозгласил его сыном бога Амона. Отныне мы будем выступать поборниками исключительно воинов его армии.

Уместный вопрос

А поскольку они-то уж точно не были богами, напоследок мы просто зададимся вопросом: чего они сделали больше — разрушили или создали? Кем были эти люди — заурядными солдафонами, завоевателями или строителями империи?

Глава I

Великая армия

Личный состав

В начале весны 334 года (и почему бы не в день весеннего равноденствия, 21 марта) 32 тысячи пехотинцев и немногим более 5 тысяч всадников сходятся к Амфиполю при впадении Стримона в море. Проходя по двадцать километров в день, три недели спустя они прибывают в Сеет, где грузятся на 160 трирем и примерно 400 грузовых судов и переправляются через Дарданеллы. И когда они соединятся с экспедиционным корпусом Пармениона, посланным Филиппом двумя годами ранее, чтобы захватить плацдарм в Малой Азии, армия будет насчитывать 43 тысячи пехотинцев и 6100 всадников плюс приблизительно 800 конных разведчиков, что в целом, с учетом отставших, составит около 50 тысяч строевых единиц. К тому же постоянно прибывают новые вспомогательные части. Но откуда?

Македоняне

Более двух третей личного состава, то есть весь сок и цвет армии, происходило из Македонии и с Балкан. Остальные принадлежали союзникам-грекам, которых сопровождали лишь 600 лошадей. Командование же испытывало больше доверия к пусть даже половинному военному потенциалу македонян, чем ко всем греческим наемникам, вместе взятым: те сражались скорее по принуждению и в любой момент были готовы повернуть назад. Другая половина войска осталась с Антипатром в Македонии. Так что выкованная покойным царем и проверенная в последних кампаниях, вплоть до Дуная, армия была национальной, шедшей в бой ради захватнических планов Македонии. Первым делом юный правитель, высадившись в Кум-Кале в Малой Азии, вонзил в землю копье, объявляя эту землю своей. А когда во время возмущения в Описе в 324 году он будет поднимать ослабевший моральный дух своих воинов, то скажет недовольным: «Речь я хочу начать со своего отца Филиппа. Ведь Филипп принял вас бесприютными и бедными. Одетые в шкуры, вы пасли в горах жалкие отары, из-за которых были вынуждены отчаянно сражаться с иллирийцами, трибаллами и соседними фракийцами. Вместо шкур Филипп нарядил вас в плащи, спустил вас с гор на равнины… Он присоединил к Македонии большую часть Фракии и, овладев наиболее удобными приморскими областями, раскрыл страну для торговли, а также устранил помехи для разработки рудников. Филипп сделал вас правителями фессалийцев, которые прежде заставляли вас умирать со страху, и, усмирив племя фокейцев, открыл вам широкую и гладкую дорогу в Грецию…» (Арриан. Анабасис, VII, 9, 2–4). Да, в недавнем прошлом пастухи, боявшиеся высунуть нос с Балкан, ныне они, одетые в доспехи, готовы были командовать всем родом человеческим. Армия вторжения состояла исключительно из македонян, иллирийцев, фригийцев, фракийцев, фессалийцев, соседствующих с Олимпом, словом, включала в себя все народы севера Балканского полуострова между Дунаем и Эгейским морем, доказывая, что как минимум большая часть восточной Европы осознает свое культурное единство перед лицом остальной части полуострова и монархий Африки и Азии.

Для географов и геологов Македония представляет собой совокупность известковых или же кристаллических горных массивов, с которых стекают реки Галиакмон (ныне Альякмон) на юге и Аксий (ныне Вардар) на севере — две полноводные реки, впадающие в залив Термаикос (Салоникийский) чуть западнее современных Салоник. Древние историки пишут, что македоняне, или «жители высокогорной страны», занимают с конца IV века до нашей эры гористую местность, болотистые холмы и равнины, протянувшиеся от озера Преспа, границы современной Албании, на западе, до реки Нестос прямо против острова Фасос на востоке, и от горы Бабуна на севере, между Скопье и Прилепом, до границ Халкидики на юге, обладая плодородными почвами площадью около 2 тысяч квадратных километров. Взрослое мужское население, пригодное к воинской службе, составляло, по утверждению Вульгаты (Диодор, XVII, 17, 3–5) 24 тысячи пехотинцев и 3100 всадников, а если плотность населения, оцененная по данным топонимики и археологии, была аналогична плотности другой области, сравнимой с Македонией, а именно острова Крит в прекрасную эпоху Ренессанса, общая численность населения должна была колебаться в диапазоне между 520 тысячами и 550 тысячами человек. В Македонии сошлись вместе четыре изначальных племени, перегонявших свои отары от долины Галиакмона до склонов Пинда и Олимпа: линкесты, или «люди рыси», на севере (около современных Флорины и Битолы); орестии, или «люди гор», на западе (вокруг современной Кастории и в районе Войона); элимии, или «племя проса», на юге (около Козани, а также Гревены); эмафии, или «люди песка», на юго-востоке (около современной Верии, античной Береи). Это последнее племя, уже в VIII веке до нашей эры известное Гомеру и знаменитое своими лошадьми, в первой половине VII века до нашей эры дало династию правителей, знаменитых Аргеадов, чье имя, возможно, произошло от одного из многих рассыпанных по полуострову Аргосов («Белых»)[11]. Они-то и основали первое единое царство — (Верхнюю) Македонию. Согласно легенде, пересказанной Геродотом (VIII, 137), первые правители, три «брата», носили имена трех животных: Пердикка — куропатка, Гаван — сова, Аэроп — оса и пасли, соответственно, овец, лошадей и быков. Это говорит о том, насколько, еще в самый разгар классической эпохи, сохранялось здесь в качестве основного занятия населения скотоводство: оно целиком и полностью охватывало эту область, наполовину лесистую, наполовину луговую, хорошо орошаемую, холодную зимой и относительно дождливую летом. Понятно также, что царство жило в условиях клановой организации, с полностью сохраняющимися чертами тотемизма, экзогамии и кочевничества. Три талисмана власти: золотой «солнечный» кубок, тесак, священный хлеб — хранил у себя (начиная с IX века до нашей эры?) клан Пердикки, а затем их поместили в крепости Эги. Это поселение находилось у Палатицы, возле современного города Вергины, в нижнем течении Галиакмона, где и были обнаружены гробницы семейства Филиппа II. Правители, неизменно избираемые посредством одобрительных возгласов вооруженных воинов, скотоводов и земледельцев, обосновались также в Эдессе («городе воды») и в Пелле («камне»).

С 650 по 410 год к четырем изначальным пастбищным областям добавились еще четыре. В основном это были области равнин, озер, болот, морское побережье к западу от Аксия, пригодные и для выпаса, и для земледелия, благодаря которым жители гор могли вступить в контакт с торговцами и ремесленниками побережья Эгейского моря. Это была Пиерия, или «жирная, плодородная земля», на юго-востоке; на востоке — Олимп, отвоеванный у фессалийцев; на севере Эордания или Эордия, иначе «район на востоке», вокруг озера Острово (Вегоритис) и равнины Саригол, в направлении Эдессы и Наусы, чьи древние жители, бриги (или фригии), были изгнаны до самого Стримона, на 150 километров; Боттиея или Боттия на востоке, вокруг озера Лидия, жители которой, того же происхождения, вынуждены были перебраться в Халкидику; на северо-востоке Алмопия у подножия хребта Барнунт и вдоль течения Аксия, от места его вступления в современную Грецию и до Гуменисы. Страна зерновых культур, фруктовых садов и пастбищ для лошадей и коров, Нижняя Македония страдает от перепадов континентального, несредиземноморского климата, холодного зимой и неблагоприятного для выращивания инжира и олив. В конце лета на равнины опускается жара, прерываемая лишь ужасными грозами и дождями — в пять раз чаще, чем на полуостровной Греции. Но по крайней мере болота и стоячие цветущие воды имеют то преимущество, что через них холм, на котором стоит Пелла, можно было напрямую соединить с морем. Увлекаемые вслед за своими стадами скотоводы мечтали лишь о том, как бы перебраться на другой берег Аксия. А изнуренные малярией земледельцы думали, как откачать стоячие воды и, начиная с правления Архелая I до конца V века до нашей эры, они рыли каналы, строили прочные стены, возводили дамбы вокруг новой столицы. Этим вышеперечисленным восьми древним районам Верхней и Нижней Македонии соответствовали восемь ил (эскадронов) царской кавалерии.

В первой половине IV века до нашей эры к вышеперечисленным восьми добавляются шесть новых областей, живущие же здесь племена покоряются или изгоняются: полоса древней Пеонии по правому берегу Аксия — примерно до того места, где находится Пелла; Пелагония, или «Равнинная страна», совсем к северу, в бассейне Эригона (река Црна), к которой следует прибавить страну дерриопов к северу от хребта Барнунт; Крестония к юго-западу от нижнего течения Аксия в направлении Килкиса; Бисалтия близ озер Корония и Волви, называемая также Лангадха, «Равнина», иначе говоря, район Салоник; Мигдония, откуда изгнаны фракийские эдоны, между Аксием и Стримоном; Крусида на западном берегу Халкидики. Наконец, мечтая о серебре Халкидики и золоте горы Пангей, Филипп II Македонский захватывает греческие города, фактории и все земли фракийских эдонов и бистонов между Стримоном и Нестом. Использовавшиеся еще турками в XVI веке золотые рудники сложенного кристаллическими породами Пангея были вновь открыты в начале XX века между Правицей и Косфиницей, а также напротив Алилы около Ракчии. Чуть севернее проходит современная дорога Палеокоми — Проти. Среди тех, кто трудился в горах, кто врезался в северный склон горы Вронду близ Ахладокори, были в основном крепостные лесорубы и заключенные, а не свободные македоняне. Однако у крепостных и их хозяев обнаруживалась одна общая черта: все они смело поднимались на самые головокружительные горные склоны, изумительно ловко взбирались по изобилующим дичью кручам, где еще в V веке до нашей эры водились медведи, волки и даже львы; все они выказывали равную стойкость в отношении крепчайших зимних холодов, «губительных для птиц снегов», сумрака ущелий и густых зарослей. Напомним, что гора Пангей являлась местопребыванием певца Орфея, духа Тьмы. Дважды — у согдов и индов — отвесные скалы не устоят перед подготовленными людьми, привыкшими у себя на родине водить стада, пробираться по самым непроходимым тропам и скалам.

Гораздо меньше было тех, кто происходил из городов, — по той простой причине, что помимо полудюжины городов и факторий, основанных греками и в той или иной степени разрушенных Филиппом II, в Македонии, как и в завоеванных Пеонии и Фракии, имелись лишь деревни и села. Греческий город напоминала лишь Пелла, которую Демосфен несправедливо назвал никому не известным городишкой. Раскопки, ведущиеся с 1957 года на территории Неа-Пеллы, в 40 километрах к северо-западу от Салоник, открыли нам часть античного акрополя и нижнего города. Здесь высились двухэтажные каменные и кирпичные дома с внутренними двориками и перистилями с дорическими колоннами в подражание греческим городам Олинфу, Потидее и Менде. Царский дворец имел широкий двор, украшенный галечными мозаиками с мифологическими и охотничьими сюжетами. Знаменитый художник Зевксид расписал громадными панно стены, от которых до нашего времени дошли лишь фундаменты. Кроме царской семьи во дворце также жили доверенные лица царя, телохранители, секретари, педагоги, казначеи и царские гости: ученые, поэты, художники, приезжавшие со всех сторон греческого мира и прежде всего из Афин. Иностранные изобретатели и техники, привлеченные немалыми заработками, демонстрировали здесь правителю свои методы обработки руд, свои открытия в области гидравлики, баллистики, несли ему отчеты о своих исследованиях, географические карты. Знает ли он, что они нашли золото, серебро и медь около Киликии, золото в нижнем течении Галиакмона и к северу от Птолемаиды, медь около Кастории и Гревены? В Миезе, около современной Наусы, Филипп основал «Нимфею», высшую школу философских и политических наук, где учениками Аристотеля стали царские сыновья и их «гетайры». В Миезу отовсюду стекались архитекторы, скульпторы и декораторы, не говоря уже о желающих пополнить Великую армию.

Необходимо себе представить, какими были эти воины. О них мы можем судить по обмерам скелетов, а также редким изображениям, описаниям, которыми мы располагаем, но прежде всего по статистическим данным переписей, проводимым ежегодно в современной Греции. Вероятно, они были на 3–4 сантиметра выше, чем более древнее средиземноморское население, обосновавшееся на полуострове Эллады с VIII или VII тысячелетия до нашей эры. Эта группа людей нового типа, называемая иногда альпийско-динарской или балкано-средиземноморской, отличалась от предшественников более высоким сводом черепа, более узким овалом лица, прямым лбом, средним и даже широким по размеру, относительно маленькими глазницами, носом, от тонкого до среднего, коричневыми волосами и бледной кожей, преобладанием I группы крови (как минимум 63 процента), 23 процента — II группы, остальные — III группы. Спускаясь последовательными волнами из бассейна Среднего Дуная на протяжении III тысячелетия до нашей эры, их предки естественным образом смешивались с предшествующими им и соседними племенами. Отсюда великое разнообразие гибридных типов. Представьте, что происходит, когда крупные темноволосые брахицефалы смешиваются с мелкими чернявыми долихоцефалами! Но и до наших дней можно с легкостью отличить крупного здоровяка-македонянина от щуплого и хрупкого критянина.

Языки

Воины, которые набирались в Македонии по областям, а в подчиненных и союзных странах — по этносам, говорили на разных языках. Команды в подразделениях, очевидно, отдавались по-македонски (за исключением, разумеется, частей, образованных исключительно греческим контингентом). При том, что во хмелю или в гневе царь вспоминал лексикон, усвоенный им в школе «пажей», к своей охране он обращается по-македонски, как, например, при убийстве Клита Черного в 328 году (Плутарх «Жизнь», 51, 6). Немногое, что нам известно об этом диалекте благодаря античным лексикографам, ономастике и топонимике, говорит о том, что язык этот был довольно близок к фессалийскому. Здесь имелся аналог английского w, а придыхательные согласные, характерные для общегреческого языка, переходили в нем в звонкие: так, здесь говорили dorax, «панцирь» (вместо thorax), Berenika, «Победоносная» (вместо Ferenike), Bilippo (вместо Филипп). Краткое начальное греческое a становилось долгим э, безударное ai — превращалось в простое а, y (ипсилон) произносилось как и. Говорили sigounnos (вместо sigyne) — копье, ankharmon — «на караул!», ptolemos (вместо polemos) — война, dramis — хлеб, wedes — вода. Нет сомнений, что по мере того как македоняне продвигались на север к потомкам фригийцев, на восток — к пеонийцам и фракийцам и на запад — к иллирийцам, они смешивали в своем языке различные диалектические элементы. Следует помнить, что все эти языки, относящиеся к индоевропейской группе, известны нам очень плохо (если вообще известны). На трезвую голову македонские аристократы, как и царь, изъяснялись на аттическом диалекте.

Агриане

Среди воинов, упоминаемых в наших источниках, чаще всего мы видим агриаев или агриан: сорок семь раз в одном только «Анабасисе» Арриана. На их счету все самые трудные поручения, все рискованные предприятия, все преследования. Они всегда впереди, чаще всего на правом крыле, которое стремительно нападает и опрокидывает неприятеля. Отсюда и потери, донесения о которых составляют их командиры. Они первыми занимают перевалы и теснины. Аталл, один из их предводителей, участвует в поисках Дария и вместе со своими агрианами и легкой элитной кавалерией преодолевает расстояние от Экбатаны до Парфиены — фантастическая гонка более чем в 600 километров. От Сузии до Артакоаны в Арии, в районе современного Герата в Афганистане, агриане преследуют сторонников цареубийцы Бесса и вместе с царскими конными гетайрами, тяжелой конницей, конными лучниками и лазутчиками македонской фаланги за два дня верхом преодолевают 600 стадиев (около 110 километров). Именно они вместе с лучниками карабкаются на уступы Авараны, крепости Пир Сар, в верхнем течении Инда: 190 метров практически отвесной скалы. Судя по описаниям, это были воины, вооруженные двумя (или тремя?) простыми дротиками со стальными пирамидальными наконечниками — в принципе оружие метательное, но в случае необходимости им можно проткнуть врага в рукопашном бою. То были настоящие летучие отряды пехоты, эти стремительные воины, которым однажды под современным Ходжентом удалось прорвать окружение тюркской кавалерии. Но откуда они взялись? Фукидид (II, 96) сообщает, что Стримон, сегодняшняя Струма (берущая свое начало на горе Скомбр, современная Витоша), протекает в 20 километрах к югу от античной Сердики, современной Софии, «через страну агрианов», что подтверждается также и фрагментом Страбона (Vila, 36). Когда в 335 году войско направлялось к «агрианам и пеонам», оно проходило долину Аксия (ныне Вардар) до Стоби, затем — долину Астика (Брегельницы) к истокам Стримона в направлении Кратово и Кюстендила. Это был один из наиболее богатых золотом, серебром, свинцом и медью районов Болгарии. Судя по всему, агриане являлись пеонийским племенем в области нынешней Софии, союзным македонянам благодаря общей вражде к фракийцам, общему стремлению побеждать, стадам и золоту, — племенем скотоводов, садоводов и золотоискателей, имевшим те же нравы и интересы, что и горцы Верхней Македонии.

Конница

Любой поход начинается со смотра войск. Глава союзных сил, македонский правитель, не забыл об этом обычае в середине мая 334 года, собрав на равнине близ Арисбы, в10 километрах севернее от места высадки, армию, которой предстояло сражаться на берегах Граника. Все рассказчики, от Птолемея Лага до Клитарха, сына Динона, начинают свое повествование с этого, вполне гомеровского, перечисления войск. Во главе — конница, затем македонские и союзные отряды пехоты, наемники, легкие войска, метательные машины и осадная техника, повозки, инженерные войска. И, наконец, арьергард. А дальше и позднее проходит длинная колонна нестроевых, то, что обычно называют обозом — слуги, вспомогательный персонал, служащий как для удовольствия, так и для дела.

При отправлении, пишет Диодор (XVII, 17, 4), «конницу составляли 1800 македонян под командой Филоты, сына Пармениона, и 1800 фессалийцев под командой Калланта, сына Гарпала. Прочих греков было всего 600, и командовал ими Эригий. Конных застрельщиков, фракийцев и пеонийцев — 900 под командой Кассандра. Итак, всего всадников было 4500 человек» (на деле, подсчитав, получаем 5100). Это и в самом деле огромная для той эпохи сила, если сравнить ее с тысячью двумястами всадников бывшей Афинской державы[12], особенно если добавить к этой цифре тысячу всадников экспедиционного корпуса Пармениона, уже закрепившегося на азиатском берегу проливов, но фактически ничтожная, если сравнить ее с десятью или даже двадцатью тысячами всадников с персидской стороны, о которых Диодор и Арриан упоминают в связи с битвой при Гранике. Силу и победоносность европейской конницы не объясняют ни свойства коней, ни их выучка, ни даже безудержная пылкость македонского полководца в мае 334 года; дело, скорее, в организации и вооружении.

Эти соединения были образованы тяжелой и мощной конницей, в первую очередь восемью территориальными илами, сформированными из царских гетайров, аристократической гвардии главнокомандующего. Вплоть до 330 года в одну илу входило двести двадцать пять всадников, затем ее разделили на два подразделения по сто двадцать восемь. Еще задолго до прихода Филиппа к власти конница являлась национальной элитной силой Македонии. Именно в Нижней Македонии был обнаружен самый древний скелет домашней лошади, выведенной в начале II тысячелетия до нашей эры путем скрещивания подвида, ведущего свое происхождение от тарпанов, с другим — из степей Центральной Азии. Македонские и фессалийские лошади, самые знаменитые из всех, потомки маленьких фракийских лошадей белой масти, явились результатом селекции, объезжались и обучались на конных заводах македонской знати. После набегов в направлении Дуная в 335 году удалось добыть достаточное число скифских лошадей для пополнения конского состава. Знаменитый Букефал, царский гнедой с меткой в виде головы быка (откуда и происходит его кличка), был за огромные деньги куплен тремя годами ранее у коневода из Фессалии. Эти кони с точеными шеями, широкими грудинами, массивными неподкованными копытами были в холке, как правило, на несколько сантиметров ниже высоких коней персидской кавалерии. Одной из целей предстоящей войны, не слишком известной широкой публике, являлся захват любой ценой коней и тонконогих кобылиц из личных конюшен Великого царя. Македонские всадники не пользовались ни седлами, ни стременами. Их кони имели богато украшенную упряжь, укрывались чепраками или шкурами животных, например пантер, как можно видеть на скульптурах, мозаиках и муляжах эллинской эпохи. В 334 году царские гетайры носили панцири, были вооружены коротким мечом, копидой (kopis), короткой пикой или дротиком, ксистон (xiston) или дорю (dory), с тридцатисантиметровым наконечником, и прикрывались небольшим круглым металлическим щитом, пелтой (pelta). Панцирь из гробницы Филиппа был изготовлен из листового железа и украшен золотыми полосками с гильошированными на них кругляшами с львиными головами; к панцирю крепились наплечники и кожаная юбка. Командующие и командиры отрядов, передовые всадники, первыми встречавшие врага, были облачены в доспехи из металлических и кожаных пластин или панцири из листового железа, низ которых сильно расширялся, позволяя воинам сидеть на лошади, в то время как воины последних рядов, возможно, надевали на себя лишь нагрудники и наспинники из набитого шерстью холста. За спинами главных на поле боя действующих лиц на ветру развевались пурпурные плащи. Позолоченный шлем с забралом, с плюмажем или султаном из перьев являлся отличительным знаком царя. В музеях встречаются конические шлемы, аналогичные фригийским колпакам, а также подвижные нащечники, на которых можно видеть выгравированные бороду и усы. Первая из восьми ил, самая аристократическая, но и самая отважная, под командованием Клита Черного, служила личной гвардией царя, который во главе ее шел в бой. Эту боевую единицу обозначали словом agema, «головная». Похоже, македонские стратеги предпочитали построение углом или треугольником, приводившее к тому, что командиры первыми вступали в контакт с противником. Фактически же мы на этот счет ничего точно сказать не можем. Но теперь, во время смотра, как и на маневрах, царские гетайры проходили параллельными, с учетом неровностей почвы, рядами.

Легкая конница состояла из пяти отрядов копейщиков. Они первыми форсируют Граник вместе с верховыми гетайрами царя: четыре отряда македонских и фракийских «гонцов», prodromoi, и один отряд пеонийцев. Обычно их называли сариссофорами (sarissophoroi), потому что, атакуя, они обеими руками держали копье, сариссу (sarissa), с древком из кизила, длиной 4–5 метров, со стальными наконечником и пяткой. Так что управляли они своими конями только посредством ног, сжимая бока коленями или лодыжками, что предполагает длительные тренировки. Вот два очевидных преимущества перед персидской конницей, издалека бросавшей короткие дротики, palta, и сражавшейся лишь кривыми саблями. Фракийско-македонские копейщики не носили ни щитов, ни металлических панцирей. На случай, если сломается копье, в ножнах имелся кривой меч, которым они рубили врага. Я не очень-то себе представляю, как они могли гарцевать или хотя бы просто двигаться маршем с тяжелыми копьями на изготовку; скорее, используя ременный темляк на древке, воин на походе забрасывал копье себе за спину. Разумеется, все эти части шли вперед под командой македонских военачальников. Сверх этого, их дисциплина и маневренность, вероятно, превосходили их вооружение.

Но в настоящий момент, пока еще не созданы корпуса конных лучников и метателей дротиков по восточному образцу (они появятся в 330–328 годах), посмотрим на то, как проходят тысяча восемьсот конных фессалийцев и небольшой контингент других всадников-греков (согласно Клитарху, всего шестьсот). Скульптуры на хранящемся в Стамбульском музее саркофаге из Сидона, называемом Александровым, барельефы из Пергама, несколько образцов произведений искусства из музеев Оксфорда, Неаполя и Карлсруэ позволяют нам считать, что эта вспомогательная кавалерия едва ли отличалась от той, которую описывал нам тридцатью годами ранее историк Ксенофонт. Греческий всадник надевал на короткую тунику панцирь, аналогичный панцирю классического гоплита и сшитый обычно из нескольких слоев проклеенного полотна, в палец толщиной. Нижняя часть доспеха состояла из заходивших друг на друга кожаных пластин, pteryges, предназначенных служить защитой низа живота и бедер. Кусок кожи в форме буквы U, крепившийся на спине, загибался вперед и многоцветной бахромой покрывал плечи и верхнюю часть рук. Круглый беотийский шлем с простым забралом и шлемовым покровом не мешал круговому обзору. Лоб и грудь коня подчас также защищались бронзовыми полосами. К чепраку, заменявшему седло и закрепленному подпругами, крепились кожаные фартуки, предназначенные защищать бока животного в бою. Вероятнее всего, фессалийские всадники держали в руках длинную пику и круглый двухфутовый щит, а на ремне, переброшенном через голову, висели ножны прямого обоюдоострого клинка, из-за чего фессалийцы издалека напоминали македонских гетайров, хотя те, вне сомнения, были лучше экипированы, имели более тяжелое вооружение и, самое главное, гораздо увереннее себя чувствовали. Фессалия была бедна месторождениями меди и железа, а вот Македония имела их в избытке и потому могла оснащать своих воинов надежным сверкающим оружием.

Подведем итог: конница, подошедшая к реке Граник весной 334 года, состояла из тяжеловооруженных всадников, копейщиков, подвижных отрядов, чьими главными козырями были отличное оружие и дисциплина. Военное руководство использовало их на поле битвы для решения трех совершенно разнохарактерных задач, в то время как до прихода Филиппа к власти (в 359 году) греческая конница служила лишь для разведки, преграждения, беспокоящих выпадов и преследования. Став главной наступательной силой, кавалерия Филиппа и его наследников нападала на фланги противника, вскрывала их и опрокидывала, рассеивала и пускалась в беспощадную охоту за бегущими.

Македонская фаланга

От пехотных соединений греков, будь то союзники по общегреческой федерации или наемники, македонская фаланга (буквальное значение «бревно», «размалывающий каток») отличалась не только и, пожалуй, не столько вооружением или экипировкой, но прежде всего духом. Корпоративным духом, который не раз и не два противопоставлял друг другу разные соединения и рода войск в ходе атлетических состязаний, при распределении наград и при захвате жилья для размещения, в попойках или в борделях. В одной стычке между македонскими командирами и пьяными союзниками сам царь Филипп оказался в таком скверном положении, что предпочел притвориться мертвым в ожидании, пока его не выручит сын. Но присутствовал здесь и народный дух, поскольку шесть синтагм македонской фаланги представляли собой народное ополчение, набранное по округам и тесно привязанное к своим истокам, языку, родине, ради величия которой они сражались. И наконец, то был дух самопожертвования по отношению к царской особе, гаранту обычаев, справедливости и успехов на поле боя. И наоборот, гоплиты различных греческих соединений подчинялись лишь дававшему им жалованье абстрактному «народу», «демосу». Будучи наемниками, подчас они задавались вопросом относительно ценности того дела, которому они служат, и права, согласно которому они должны уничтожать прочих греков, состоявших на службе у щедрых персидских царей. Странное дело: в IV веке до нашей эры греки как будто бы охотнее служили у персов, чем у македонян. Во всяком случае, уже разбитый и сломленный Дарий чуть не до самой смерти мог полагаться на греческих наемников, в то время как македонским военачальникам пришлось отпустить своих через четыре года сплошных побед!

В отличие от греческих гоплитов македонские пехотинцы не носили панцирей. Это подтверждает осада Тира в 332 году: защитники цитадели бросали трезубцы с крюками, застревавшие в щитах македонян, после чего резким рывком стаскивали их с осадных башен за привязанные к трезубцам веревки. Если же воин отпускал щит, он тут же получал ранение, «потому что тело не было защищено, а метательные снаряды летели в великом множестве» (Диодор, XVII, 43, 9). Но не в этом было главное отличие. Греческий гоплит носил на голове круглый металлический шлем; его тело защищал панцирь с наплечниками и фартуком; ноги — поножи, стопы — кожаные сандалии. От стрелы, дротика, меча он прикрывался круглым металлическим щитом с ободом и рукояткой, диаметром приблизительно в 3 фута. Наступательное вооружение его состояло из копья длиной в 8–9 футов (240–270 сантиметров) и короткого железного меча, который позволял как колоть, так и рубить. Тяжеловооруженные гоплиты были неповоротливы. Они шли в бой, сверкая разукрашенными бронзовыми доспехами, выставив перед собой копья, строем глубиной в восемь рядов. Шесть полков, таксисов (taxeis), македонской фаланги были нагружены гораздо меньше. Помимо того что на них не было ни бронзового панциря, а в руке — большого металлического щита с рукояткой, левое плечо пехотинцев было прикрыто круглым щитом, pelta, диаметром лишь 60 сантиметров, который висел у них на шее, между тем как руки оставались свободными, чтобы потрясать грозной пикой (сариссой). Во II веке до нашей эры македонская сарисса достигала в длину, согласно Полибию (XVIII, 29), 21 фута, то есть около 7 метров. Должно быть, в IV веке до нашей эры оно было немного короче, поскольку Теофраст, современник похода, пишет, что кизил, чья твердая древесина шла на древко этой страшной пики, имел в высоту 12 локтей, то есть около 5,5 метра, вдвое против греческих и персидских копий (История растений, III, 12, 2). В эпоху Полибия, около 150 года, за линию фронта выступали выставленные горизонтально пики пяти первых рядов. В 334 году это работало, вероятно, для трех-четырех первых рядов. Во всяком случае, в эту эпоху сариссы воинов первого ряда, которые должны были нанести удар первыми, были немного короче и легче, а фаланга, какой мы ее наблюдаем в битве при Иссе в ноябре 333 года, имела восемь рядов в глубину. Воины четырех последних рядов держали свои сариссы острием вверх, слегка наклонно и вертикально — как сообщается, чтобы отражать летящие со стороны неприятеля метательные снаряды. На маневрах или парадном смотре каждая единица македонской фаланги, сто пятьдесят человек со своим лохагом (lokbagos) во главе и линейными командирами впереди, напоминала ощетинившегося ежа.

Фаланга также была усовершенствована Филиппом. В руководстве Асклепиодота рассказывается о структуре идеальной фаланги и ее подготовке, перечисляются необходимые упражнения. Фаланга состоит из 64 синтагм (syntagmata), по 256 человек в каждой. Синтагма состоит из шестнадцати рядов по 16 человек в каждом. Когда фаланге следует иметь только восемь рядов в глубину, воины второго отделения по команде встраиваются в ряды первой, причем два сдвоенных ряда поступают под командование тетрарха, а четыре — таксиарха. Это перестроение называется удваиванием. Перед лицом неприятеля ряды дружно смыкаются по ширине и глубине. Тридцать две синтагмы образуют крыло (keras) численностью примерно 8200 человек (мы бы назвали это пехотной бригадой). Полной фалангой, состоящей из двух крыльев, командует стратег (strategos), который изо дня в день заставляет ее тренироваться и маневрировать. Чтобы фаланга выполнила поворот кругом, последняя шеренга останавливается, после чего разворачивается и около нее или перед ней начинают строиться передовые подразделения. В ином случае поворот кругом делала целая шеренга на ходу, после чего строй вновь смыкался. Команды играл трубач, стоявший между сигнальщиком и глашатаем. Когда следовало занять боевое построение или его имитировать, отряды могли построиться широкой прямой, более или менее сомкнутой, линией, или же косой линией, или полумесяцем, или полукаре, или развернутым углом. Три последних образования предполагали, что фланги находились впереди или позади центральных отрядов. В зависимости от предполагаемого направления атаки — вперед, в сторону или назад, строй фаланги подвергался изменениям, будучи по самой своей природе несколько более гибким, чем строй тяжелых гоплитов классической Греции. Во всяком случае, перед пехотинцами фаланги, ударного подразделения, предназначенного для опрокидывания неприятеля, стояла задача охранять более легкие формирования и обозы. Они лучше маневрировали, сомкнув ряды и на ровной местности, чем когда растягивались или находились на неровном рельефе.

После индийской кампании фаланга претерпела изменения двоякого рода. В этот престижный корпус были введены персы, а македоняне их только обрамляли. Воины располагались в следующем порядке: только три первых ряда и шестнадцатый состояли из тяжеловооруженных воинов, носивших в данном случае наименование гоплитов. В центре помещались лучники и метатели дротиков. В случае лобовой атаки двенадцать средних рядов выдвигались на фланги. Четыре ряда гоплитов авангарда и арьергарда смыкались и выставленными вперед сариссами, двигаясь ускоренным шагом, пытались прорвать неприятельские ряды или защитить отступление своих. Воины фаланги назывались педзетайрами (pedzetairoi), или пешими гетайрами, в отличие от просто гетайров или аристократической конной гвардии. Арриан в своем «Анабасисе» (или по крайней мере рукописи, которой мы располагаем) не менее шести раз упоминает «тех, кого называют asthetairoi» или «esthetairoi». Если это не повторяющаяся ошибка переписчика, речь, по-видимому, идет об элитных пехотных частях, названных по местам, из которых они были набраны, в данном случае из городов (asty). Точно так же во французской армии некоторые части именовались по провинциям, в которых они формировались.

Вспомогательные корпуса и наемники

Пехота, опасная при хорошей подготовке и удачном построении, на пересеченной местности могла оказаться совершенно бесполезной. И фаланга союзников, то есть греков, не имела шансов занять место македонской фаланги. Вообще-то в начале похода союзников и разного рода наемников насчитывалось двенадцать тысяч, но верховное командование использовало их в деле лишь как дополнительную силу. Во-первых, здесь имелись тяжелые гоплиты с большими щитами и короткими копьями. Были здесь, вероятно, и пелтасты с легкими плетеными щитами (от греческого pelta), покрытыми кожей. Согласно Аристотелю, такой щит не имел ни выступающего обода, ни двойной рукоятки. Ремнем он закреплялся на спине. Он, насколько можно судить по изображениям фракийских воинов, имел форму полумесяца. Шлем воину заменял кожаный фригийский колпак. Основным оружием его был дротик, пригодный для простых беспокоящих противника операций. Одетые в шнурованные кожаные сапоги, короткие туники и развевающиеся полосатые плащи пелтасты были экипированы для марша, бега или преследования, а не для разгрома противника, который поручался македонским гоплитам. Еще пехоту поддерживали три более мощных и маневренных соединения, по тысяче человек в каждом, называвшихся то «гвардией», то «царскими гипаспистами», что означает буквально «щитоносцы». Набранные лично царем из числа свободных македонян, не раз проверенные, это были профессиональные воины, разновидность постоянной национальной гвардии. После битвы при Иссе царь приказал покрыть их круглые щиты серебром. Отныне их называли «среброщитными». Они были вооружены копьями и короткими македонскими тесаками (kopis). Гипасписты двигались непосредственно за фалангой, чьим элитным корпусом считались: они были пешей гвардией, подобно тому, как agema была гвардией конной.

А перед шестью тысячами легковооруженных воинов, как мы уже видели, шел еще один элитный корпус, в который набирались пеонийцы и агриане с истоков Стримона и горы Витоша (2290 метров) (из центральных областей современной Болгарии). Это были метатели дротиков, горцы в высокой обуви на шнуровке и кожаных шлемах, разведчики, бывшие некогда пастухами и разбойниками, способные следовать за тяжелой кавалерией и конной гвардией. Весной 334 года их насчитывалось не более пяти сотен. В 330 году — их уже тысяча, в битве при Гавгамелах они прикрывают левый фланг и часть арьергарда войска. «Примененное построение было столь гибким, что поставленные сзади с целью помешать окружению могли повернуться и выдвинуться во фронт», — пишет Квинт Курций (IV, 13, 32). Вспомним также, с соответствующими коррективами, о полках иностранных стрелков во французской армии прежнего времени: различного цвета кожи, надежных, подвижных и безжалостных.