5

К сожалению, среди наших профессиональных литераторов, современников Горького, немного людей, по-настоящему усвоивших его взгляды на искусство и на литературную работу. Естественно, что те, чьи эстетические принципы не сходны с принципами Горького, а то и противоположны им, относятся совсем по-иному, чем Горький, к задачам литературной критики.

Недавняя дискуссия о критике показала это с несомненностью. Жалобы некоторых писателей на «недопустимый тон» критических статей сильно напоминали жалобы очень слабого драматурга Зудермана на «жестокость» самых тонких и передовых буржуазных критиков того времени — Альфреда Керра и Зигфрида Якобсона.

Еще многое в этой дискуссии, и вообще в высказываниях о критике, напоминает о старом, дурном прошлом. Само по себе это неудивительно; из марксистской теории и из практики социалистической революции известно, что идеологически пережитки еще существуют и не могут быть сразу искоренены. Почему бы им исчезнуть в писательской среде раньше, чем в других кругах и группах населения?

На деле мы видим другое. В области материального производства преодоление старых форм общественного разделения труда движется вперед гигантскими шагами. Интересы самого социалистического производства требуют, чтобы противоположность между городом и деревней, между умственным и физическим трудом была ликвидирована. И партия, советское правительство, руководящие широким процессом их ликвидации, используют богатейшие социальные возможности, заключающиеся в самой социалистической системе производства, чтобы ускорить отмирание всего, что ей противоречит.

Среди работников идеологических областей идет тот же процесс, но гораздо медленней. Бывает так, что рабочий ставит себе только непосредственную задачу — повысить производительность труда. Выполняя эту задачу, он сам превращается в технического руководителя и выдающегося организатора, — но это как бы «побочный продукт» его деятельности. Достаточно было проявить талант и честное отношение к труду, чтобы социалистическое общество, пользуясь этими качествами, освободило его от прежней односторонней специализации. Но общественное разделение труда в области чисто умственной, следовательно, и художественной, критической работы преодолевается (не у отдельных представителей, а в среднем, в массе) более сложным способом. Социалистическое устройство жизни открывает и здесь широчайшие возможности: оно дает писателям материальную обеспеченность, освобождение их от работы только ради заработка; непосредственное, живое общение с читателями, которые стоят на той же социально-политической позиции, что и они, и говорят об их творчестве с пониманием и заинтересованностью; неограниченную возможность учиться, обогащать свой жизненный опыт и т. д. Но, если говорить о каждом из писателей в отдельности, это дает ему только возможность преодолеть профессиональную ограниченность, сложившуюся еще под влиянием капиталистического разделения труда. На нынешнем этапе развития коммунизма профессиональные беллетристы, профессиональные критики еще существуют и должны существовать; следовательно, от каждого писателя и критика зависит, насколько он воспользуется этой возможностью.

Мы не хотим говорить о беспринципной склоке, оскорбленных самолюбиях и т. п.; в конце концов, дело не в этой досадной примеси к теоретическому спору. Но и теоретические высказывания писателей и критиков производят впечатление далеко не отрадное. Несколько лет тому назад Максим Горький справедливо отметил, что дискуссии о формализме и натурализме проходили, по большей части, очень неудовлетворительно: выступления были декларативны, в них не было анализа эстетических вопросов, а только ожесточенные нападки со стороны одних, ответная брань со стороны других, да еще достаточное число торжественных заверений — отныне «порвать» с формализмом и натурализмом и стать «полноценными peaлистами». Само собой разумеется, такая «дискуссия» дала очень небольшие результаты. Отрекшиеся вчера продолжали назавтра (да иначе и не может быть!) в прежнем духе, только под новой вывеской. А некоторое время спустя снова начали проповедовать формализм и натурализм, сначала робко и намеком, потом все смелее, В этом споре обнаружилась слабость эстетической мысли у многих художников.

Но и в критике положение, в общем, не лучше. После того как с вульгарной социологией в ее самой грубой форме было покончено, и такие «работы», как И. Нусинова (о Бальзаке и Сервантесе) или М. Храпченко (например, о Пушкине, Гоголе), стали редкостью на книжном рынке, большинство критиков решило, что дело доведено до конца и теперь разговоры о вульгарной социологии «попросту скучны». Но в измененных формах она ведь продолжает существовать; это видно хотя бы из того, на каком теоретическом уровне идет спор об «иллюстративности литературы». В. Ермилов, например, утверждает, что в романе «Война и мир» народ не является активным субъектом истории; это, разумеется, далеко от истины, но очень близко к прежним вульгарно-социологическим «обработкам» Толстого. И выводы, которые т. Ермилов делает из своей ложной предпосылки, остаются на том же уровне: он утверждает, что перед литературой стоят теперь «совершенно другие» задачи и «совершенно новые» по отношению ко всему прошлому, и требует поэтому новой «нетрадиционной композиции». Что это, как не характернейший для вульгарной социологии схематичный, антиисторический подход к вопросу о «старом и новом»?

И в недавней дискуссии о критике главный принципиальный пункт заключался в том, что наши писатели дают совершенно новые в мировой литературе явления, а критики не выполняют своей обязанности и не умеют это новое распознать. Наряду с этим неоднократно говорилось, что критик должен, прежде всего, понимать и другим разъяснять, в чем состоит индивидуальная творческая манера того или иного писателя.

Выше, приводя примеры из прошлого и из буржуазной современности, мы старались показать, в каких пределах это требование законно. Индивидуальная литературная манера, как самоцель, не имеет для искусства большой цены. Очевидно, натуралистическая серость характерная для многих произведений, так всех утомила, что мы готовы удовлетвориться хотя бы внешней и очень относительной оригинальностью. Но нетрудно предсказать, что маньеризм не даст желаемого выхода, и если он на время воцарится, скоро многие опять потянутся от его пряностей к черствой корке натурализма. Слова о «художественном своеобразии» пусты и бессодержательны, если только это своеобразие не основано на стремлении к художественной и идейной объективности, не выдерживает проверки посредством объективных эстетических критериев.

Простое повторение слов о «новизне» вовсе не служит гарантией против топтания на месте. Подлинно новое часто выступает в такой форме, которая требует серьезного анализа, чтобы новое могло быть точно узнано и раскрыто. Так, например, не было недостатка в «теоретиках», которые кричали, что советское государство не имеет ничего общего с государством буржуазным, и делали отсюда вредительские выводы, — например, о том, что нам не нужно разрабатывать свою науку о праве. И нужна была гениальность Сталина, чтобы показать истинную новизну, открывающуюся в переживаемый нами теоретический период: она состоит в том, что «отмирание государства» — процесс гораздо более медленный, чем это себе представляли Маркс и Энгельс. Историческая действительность не ведет себя так «радикально», как хотелось бы теоретикам, она «хитрее», чем это воображают люди.

Эти мысли Сталина чрезвычайно поучительны и важны для теории литературы, в особенности для правильного решения вопроса в плодотворной новизне. Но для того, чтобы воспользоваться этой мыслью, необходимо глубоко изучить марксистско-ленинскую теорию искусства, основательно проштудировать историю литературы и критики; таких знаний товарищи, участвовавшие в дискуссии, обнаружили мало. Они нервничали по поводу того, что критика чересчур много занимается творчеством Бальзака, Толстого, Горького. Правда, повод для этого был: многие статьи, посвященные этим и другим великим писателям прошлого, носят «юбилейный характер» и забываются читателем на следующий же день. Но ведь и это доказывает только, что освоение классического наследства требует от нас гораздо большей и лучшей работы, — вывод, противоположный тому, которого добивались «диспутанты».

В суждениях о литературе недостает действительного идейного и эстетического масштаба, позволяющего оценивать новые явления. Нет ничего легче, как назвать какого-нибудь модного буржуазного писателя и доказать, что целый ряд советских писателей стоит выше его. Еще легче ссылаться на то, что мы по мировоззрению стоим выше буржуазной (и не только современной, упадочной) литературы и, следовательно, каждый из нас превосходит по высоте мировоззрения любого буржуазного писателя.

Но реальное соотношение между мировоззрением и литературным творчеством не так просто. Художественная плодотворность мировоззрения зависит не только от его правильности, но и от того, насколько глубоко писатель его прочувствовал, насколько он изучил его научное содержание, насколько он сознательно относится к своей художественной работе и т. д. Если принять во внимание эти осложняющие обстоятельства, то результат окажется несколько неожиданным. Томас Манн, например, испытывал философское влияние Шопенгауэра и Ницше. Было бы попросту смешно проводить какое бы то ни было сравнение между этими философиями и марксизмом. Но следует ли из этого, что любой из посредственных советских писателей превосходит по уровню своего мировоззрения Томаса Манна? И да, и нет. Про зайчонка, прыгающего на вершине холма, можно сказать, что «он стоит выше», чем слон, идущий пв долине. Все же сравнительные размеры зайца и слона этим еде не определяются.

Марксизм-ленинизм — это высшее мировоззрение, выработанное человечеством, но человек, который хочет им воспользоваться, должен добыть его собственной работой. Даже в политической области, где марксизм-ленинизм проявляется в более прямой и непосредственной форме, его влияние не бывает стихийным. Если такие товарищи, как Диас, Пасионария, Торез, сильнее, чем другие пропагандисты их партий, влияют на широкие и не только рабочие массы, то дело здесь не только в марксизме, к которому и те и другие примыкают, но в том, как усвоили отдельные пропагандисты это учение. Писатель, знающий марксизм-ленинизм только по докладам, хрестоматиям и т. д., не имеет даже отдаленного представления о том, чем было для Гете изучение философии Спинозы, Вольтера, Дидро, Аристотеля, Канта и Гегеля. Он не только не сможет превзойти таких наших западных современников, как Томас Манн или Ромэн Роллан, борющихся против наступления капиталистической, реакции, но и не поймет, как трудна их идейная борьба, в чем ее историческое содержание. Жизнь в социалистической стране, где марксизм является господствующей идеологией и творчески развивается, ставит в исключительно благоприятные условия советского писателя. Но для того, чтобы превзойти по идейной, эстетической культуре зарубежных собратьев, он должен этими условиями в полной мере воспользоваться. Однако не так уж часто ими пользуются сколько-нибудь удовлетворительно: в нашей литературе немного людей, обладающих высоко развитым мировоззрением.

По своей основной тенденции и способности к росту литература социалистического реализма представляет собой ценность, несравнимую с любой из литератур современных капиталистических стран. Она обладает общественными, идейными, художественно безграничными возможностями и поднимется до уровня, который сегодня еще трудно себе представить, в то время как зарубежные литературы даже там, где они не порабощены фашизмом, вынуждены, главным образом, спасать старые демократические ценности от внутреннего и внешнего давления деградирующего капитализма. Но мы сказали уже, что это потенциальное превосходство может быть реализовано только путем серьезной работы.

Разумеется, мы не считаем такой работой приобретение модного «мастерства», это не так уж трудно и достигнуто немалым числом писателей. Мы говорим об изменении самого типа писателя, о преодолении тех вредных пережитков, которые первоначально возникли из капиталистического «специализированного разделения, труда».

Из нашей литературы еще не исчезли поверхностность мысли, бедность переживаний, субъективистское отношение к вопросам художественной формы, слабая обработка непосредственного материала действительности. Все это весьма существенные идеологические и художественные симптомы, показывающие, что пороки «профессиональной литературы» еще далеко не полностью преодолены, а в некоторой части нашей литературной среды остались еще почти незатронутыми коммунистическим воспитанием.

Советские читатели любят свою литературу. Но не следует недооценивать их критического отношения к ее недостаткам, и чем больше сознательная часть рабочих, колхозников, новой интеллигенции освобождается от пережитков капитализма в сознании, тем решительнее предъявляет она писателям свои требования. Достаточно послушать голоса, все громче раздающиеся со страниц наших газет. Приведем один пример. «Литературная газета» провела анкету среди читателей, где главным вопросом было: кто их любимый герой в произведениях советской литературы. Среди других критических суждений мы читаем следующее:

«Откровенно говоря, есть любимые герои и нет их. Когда читаешь какое-либо произведение советской литературы, ты сопутствуешь герою. Кончил читать, и герой испарился. Не оставил у тебя следа. Я думаю, все это происходит от того, что сами авторы, когда работают над своими произведениями, не любят своего героя, вымышляют его. И потому он у читателя не оставляет следа».

Характерно, что читатель, написавший этот отзыв, положительно оценивает Павла Корчагина; этого героя Н. Островского упоминают в ответах на анкету чаще всего. Это не случайность. У Островского во всех вопросах жизни и мировоззрения проявляется настоящая страсть; у него есть глубокое стремление понять все силы, движущие нашу действительность и управляющие судьбами отдельных людей. В этом смысле его роман противоположен произведениям многих наших современников, произведениям схематичным, равнодушным и искусственным.

Литература, имеющая читателей, которые с такой проницательностью разбираются в ее действительных недостатках и так хотят помочь ее дальнейшему росту, должна преодолеть то, что связывает еще ее развитие, и сумеет это сделать.

Но серьезную опасность представляет то направление мысли, которое старается представить существующие пороки и несовершенства в приукрашенном виде, а такие попытки есть. Они были и в дискуссии о задачах критики, где целый ряд пережитков «узкой специализации» проявился с большой очевидностью. Еще не изжит разрыв между эстетикой, историей литературы и критикой. Немалое число критиков сходится во мнениях с теми писателями, которые пренебрежительно относятся к теории и истории. Хуже всего, что такие критики «теоретически» обосновывают поверхностность и стараются поднять беспринципность критики на принципиальную высоту. Вместо того чтобы предостерегать художника от вольного или невольного подражания буржуазией декадентской литературе, они награждают званием «совершенно нового», «социалистического» искусства произведения, носящие на себе печать той буржуазной идеологии, которую «в принципе» отвергают. Этим они поддерживают самодовольство тех писателей, которые мало склонны к серьёзному умственному труду и задерживают идейное развитие литературы.

Тов. Ермилов — один из самых ярких представителей этого типа критики. Он отвергает самостоятельную идеологическую работу художника, называя ее рационализмом, отрывает, по образцу декадентских философов, чувство от разума, предоставляя последнему исключительно науку, а искусству разрешая изображать только то, что уже известно благодаря науке. Так строится система, которая может показаться теоретически неискушенному читателю весьма «художественной». У нас нет возможности разобрать ее здесь детально. Мы только сопоставим здесь с определением, которое дал задачам искусства т. Ермилов, оригинальный источник его взглядов, чтобы показать читателю, откуда исходит и куда приводит теоретическая беспринципность.

«Искусство воспроизводит всю неповторимость, все своеобразие данной отдельной личности, данных своеобразных обстоятельств, со всей их особой сложностью, со всем тем, что «слепила» жизнь в этом отдельном случае, в это время, в этом месте». (В. Ермилов. «Литгазета» № 69/776, 1938 г.)

«Искусство всегда имеет предметом индивидуальное. То, что художник изображает на полотне, он видел в определенном месте, в определенный день, в определенный час в красках, которые никто больше не увидит. То что поет поэт, это состояние его души и только его, единственного, который больше никогда не будет существовать. То, что показывает нам драматург, это движение его души, свободное плетение чувства и событий, короче — нечто, что однажды существовало, чтобы никогда больше не появиться». (Бергсон. «Смех»)

Понятно, почему такая точка зрения может быть популярной в определенных литературных кругах. Она позволяет считать излишней трудную работу писателя над самим собой, над преодолением старых предрассудков. Но также понятно и то, что метафизическое противопоставление чувства и разума и мысль о том, что «новое» в литературе может заключаться только в оригинальной чувствительности или «мастерстве», способна только задержать движение нашей литературы. Недаром такое же разделение, в форме абстрактного рационализма и мистического иррационализма, является основой всех декадентских философий искусства.

Вот почему художники и критики, стоящие на точке зрения, близкой к Ермилову, нервничают, как только зайдет речь о критике декадентской литературы. Они используют тот несомненный факт, что распад буржуазной литературы не был фатально-равномерным движением, а происходил неравномерно и противоречиво, что в истории литературы есть писатели, жизнь и творчество которых исполнены борьбы между здоровыми реалистическими и декадентски-упадочными тенденциями, чтобы отрицать самое существование декаданса и опасность его влияния на нашу литературу.

***

Возможны ли при таком положении «нормальные» взаимоотношения между художниками и критиками?

Топ. Фадеев в заключительном слове на упомянутой дискуссии о критике призывал к взаимному уважению и миру. Приведенный им пример (полемика между Гурвичем и Усиевич) был бы убедительным, если бы он был типичным. Но оба эти критика, как ни мало они похожи друг на друга, представляют собой сравнительно-редкий случай: оба они стараются вскрывать пороки нашей литературы; оба они выступают против тех произведений, которые стоят на низком интеллектуально-нравственном и общественно-человеческом уровне. Но немало критиков и художников относятся еще к такой деятельности враждебно или равнодушно. Они видят в критике подсобное средство для лучшего распространения книг или, в лучшем случае, видят в критиках консультантов по части технических деталей. Такие критики существуют, это ремесленники. Они и не думают самостоятельно вырабатывать критерии, масштабы ценностей путем серьезного изучения марксистско-ленинской эстетики; исследования истории литературы, «литературоведение» они предоставляют «компетентным специалистам», а сами объявляют себя «специалистами» по части «находок». Взаимоотношения между такими критиками и такими писателями могут быть только беспринципными: дружба или вражда порождаются похвалой или порицанием, часто случайными.

Необходимой предпосылкой для нормальных взаимоотношений между писателями и критиками является изменение самого типа и писателя и критика, «Литературный критик» попрекали тем, что он этот вопрос поднял и не раз к нему возвращался; мы, напротив, считаем недостатком журнала, что он не всегда умел проводить эту линию достаточно энергично. Нормальные взаимоотношения установятся тогда, когда писатель приблизится к типу художника-критика, то есть человека, глубоко и самостоятельно мыслящего обо всех жизненных вопросах, в том числе и об искусстве; когда критики преодолеют вредоносный разрыв между философией, эстетикой, историей и критикой,

Мы считаем демагогией такие отговорки: наши писатели — не Пушкины, наши критики — не Добролюбовы. Спор идет не о даровании, а о направлении работы. Социалистическое общество порождает таланты, и чем больше оно будет развиваться, тем более одаренных людей во все большем числе оно будет давать. Наша задача состоит в том, чтобы направление, в котором развиваются таланты и писателей и критиков не было ложным. Если удастся сговориться об этом, нормальные отношения в работе будут обеспечены.