Понять гегелевскую логику — значит не только уяснить прямой смысл ее положений, т. е. сделать для себя своего рода подстрочный перевод ее текста на более понятный язык современной жизни. Это лишь полдела. Важнее и труднее рассмотреть сквозь причудливые обороты гегелевской речи тот реальный предмет, о котором эта речь на самом деле ведется. Это и значит понять Гегеля критически — восстановить для себя образ оригинала по его характерно-искаженному изображению. Научиться читать Гегеля материалистически, так, как читал и советовал его читать В.И. Ленин, значит научиться критически сопоставлять гегелевское изображение предмета — с самим этим предметом, на каждом шагу прослеживая расхождения между копией и оригиналом.

Задача решалась бы просто, если бы читатель имел перед глазами два готовых объекта такого сопоставления — копию и оригинал. Но в таком случае изучение гегелевской логики было бы очевидно излишним, и представляло бы интерес разве что для историка философии. Оно не открывало бы читателю ничего нового в самом предмете, а в его гегелевском изображении обнаруживало бы, естественно, одни «искажения» — одни лишь несходства с изображаемым, одни лишь причуды идеалиста. В самом деле — глупо тратить время на изучение предмета по его заведомо искаженному изображению, если перед глазами находится сам предмет, или, по крайней мере — его точный, реалистически выполненный и очищенный от всяких субъективных искажений портрет…

К сожалению, или по счастью для науки, дело обстоит не столь просто. Прежде всего возникает вопрос: с чем непосредственно придется сопоставлять и сравнивать теоретические конструкции «Науки логики», этой «искаженной копии»? С самим оригиналом, с подлинными формами и законами развития научно-теоретического мышления? С самим процессом мышления, протекающим в строгом согласии с требованиями подлинно-научной Логики?

Но это возможно лишь при том предположении, что читатель уже заранее им обладает, владея развитой культурой логического мышления в такой мере, что не нуждается ни в ее совершенствовании, ни в ее теоретическом изучении. Такой читатель и в самом деле имел бы право смотреть на Гегеля только сверху вниз, и мы не осмелились бы советовать ему тратить время на прочтение «Науки логики». Предположив такого читателя, мы могли бы лишь посетовать на то, что он до сих пор не осчастливил человечество своим руководством по логике, во всех отношениях более совершенным, нежели гегелевское, и тем самым не сделал изучение последнего для всех столь же ненужным, как и для себя лично.

Читатель с подобным самомнением не выдуман, нами. Он существует, и у него немало единомышленников. Из их рядов и рекрутируются ныне философы-неопозитивисты, всерьез полагающие, будто в их обладании находится «логика науки», «логика современного научного знания», точное и неискаженное описание логических схем научного мышления. Исходя из такого представления, неопозитивисты считают излишним и даже вредным уже простое знакомство с гегелевской логикой. Усомниться в основательности их претензий заставляет уже тот факт, что все вместе взятые неопозитивистские труды по логике не смогли и не могут воспрепятствовать тому могучему воздействию, которое оказала и продолжает оказывать на реальное научное мышление та традиция в логической науке, к которой принадлежит теоретическое наследие Гегеля. С другой стороны, анализ работ неопозитивистов показывает, что их претенциозная «логика науки» представляет собой всего-навсего педантически-некритическое описание тех рутинных логических схем, которыми давным-давно сознательно пользуется любой представитель математического естествознания. Именно поэтому «логика науки» ничему новому его научить и не может. Она просто показывает ему, как в зеркале, то, что он и без нее прекрасно знает — его собственные сознательные представления о логике собственного мышления, о схемах его собственной работы.

А вот в какой мере эти традиционные сознательно применяемые в математическом естествознании логические схемы согласуются с действительной логикой развития современного научного знания — этим вопросом неопозитивистская логика попросту не задается. Она вполне некритически «описывает» то, что есть, и в этой некритичности по отношению к «современной науке» усматривает даже свою добродетель.

Между тем единственно-серьезный логический вопрос, то и дело вырастающий перед теоретиками конкретных областей научного познания, заключается именно в критическом анализе наличных логических форм с точки зрения их соответствия действительным потребностям развития науки, действительной логике развития современного научного знания. И в этом отношении гегелевская «Наука логики», несмотря на все ее связанные с идеализмом пороки, может дать современной науке бесконечно больше, чем претенциозная «логика науки». Именно для понимания действительных форм и законов развития современного научно-теоретического познания, которые властно управляют мышлением отдельных ученых зачастую вопреки их наличному логическому сознанию, вопреки их сознательно принимаемым логическим установкам.

Приходится исходить из того, что подлинная Логика современной науки непосредственно нам не дана, ее еще нужно выявить, понять, а затем — превратить в сознательно применяемый инструментарий работы с понятиями, в логический метод разрешения тех проблем современной науки, которые не поддаются рутинным логическим методам, выдаваемым неопозитивистами за единственно-законные, за единственно-научные.

Но если так, то критическое изучение «Науки логики» не может сводиться к простому сравнению ее положений — с той логикой, которой сознательно руководствуются современные естествоиспытатели, считая последнюю безупречной и не подлежащей сомнению; не следует думать, что Гегель прав только в тех пунктах, где его взгляды согласуются с логическими представлениями современных естествоиспытателей, а в случае их разногласия всегда неправ Гегель. При ближайшем рассмотрении ситуация может оказаться как раз обратной. Может статься, что именно в этих пунктах гегелевская логика находится ближе к истине, чем логические представления ныне здравствующих теоретиков, что как раз тут он и выступает от имени логики, которой современному естествознанию не хватает, той самой логики, потребность в которой назрела в организме современной науки и не может быть удовлетворена традиционными логическими методами.

Если все это иметь в виду, то задача, перед которой оказывается читатель «Науки логики», рисуется по существу исследовательской. Трудность ее в том, что гегелевское изображение предмета, в данном случае мышления, придется критически сопоставлять не с готовым заранее известным его прообразом, а с предметом, контуры которого только впервые и начинают прорисовываться в ходе самого критического преодоления гегелевских конструкций.

Читатель оказывается как бы в положении узника платоновской пещеры, он видит лишь тени, отбрасываемые невидимыми для него фигурами, и по контурам этих теней должен реконструировать для себя образы самих фигур, которые сами по себе так и остаются для него невидимыми… Ведь мышление и в самом деле невидимо…

Реконструировать для себя сам прообраз, представленный в гегелевской логике вереницей сменяющих друг друга «теней», каждая из которых своеобразно искажает отображаемый ею оригинал, читатель сможет в том случае, если ясно понимает устройство той оптики, сквозь которую Гегель рассматривает предмет своего исследования. Эта искажающая, но вместе с тем и увеличивающая, оптика (система фундаментальных принципов гегелевской логики) как раз и позволила Гегелю увидеть, хотя бы и в идеалистически-перевернутом виде, диалектику мышления, ту самую логику, которая остается невидимой для философски-невооруженного взора, для простого «здравого смысла»

Прежде всего важно ясно понять, какой реальный предмет исследует и описывает Гегель в своей «Науке логики», чтобы сразу же обрести критическую дистанцию по отношению к его изображению. Предмет этот — мышление «Что предмет логики есть мышление — с этим все согласны», — подчеркивает Гегель в своей «Малой логике»[1]. Далее совершенно логично логика как наука получает определение «мышления о мышлении» или «мыслящего само себя мышления».

В этом определении и в выраженном им понимании нет еще ровно ничего ни специфически-гегелевского, ни специфически-идеалистического. Это просто-напросто традиционное представление о предмете логики как науки, доведенное до предельно-четкого и категорического выражения. В логике предметом научного осмысления оказывается само же мышление, в то время как любая другая наука есть мышление о чем-то другом, будь то звезды или минералы, исторические события или телесная организация самого человеческого существа с его мозгом, печенью, сердцем и прочими органами. Определяя логику как «мышление о мышлении», Гегель совершенно точно указывает ее единственное отличие от любой другой науки.

Однако эта дефиниция сразу же ставит нас перед следующим вопросом и обязывает к не менее ясному ответу, а что такое мышление?

Само собой разумеется, отвечает Гегель (и в этом с ним также приходится согласиться), что единственно-удовлетворительным ответом на этот вопрос может быть только самое изложение «сути дела», т. е. конкретно-развернутая теория, сама наука о мышлении, «наука логики», а не очередная «дефиниция».

(Сравни слова Ф. Энгельса. «Наша дефиниция жизни, разумеется, весьма недостаточна, поскольку она далека от того, чтобы охватить все явления жизни, а, напротив, ограничивается самыми общими и самыми простыми среди них. Все дефиниции имеют в научном отношении незначительную ценность. Чтобы получить действительно исчерпывающее представление о жизни, нам пришлось бы проследить все формы ее проявления, от самой низшей до наивысшей»[2]. И далее: «Дефиниции не имеют значения для науки, потому что они всегда оказываются недостаточными. Единственно реальной дефиницией оказывается развитие самого существа дела, а это уже не есть дефиниция»[3]).

Однако в любой науке, а потому и в логике, приходится все же предварительно обозначить, контурно очертить хотя бы самые общие границы предмета предстоящего исследования — т. е. указать область фактов, которые в данной науке надлежит принимать во внимание. Иначе будет неясен критерий отбора фактов, а его роль станет исполнять произвол, считающийся только с теми фактами, которые «подтверждают» его обобщения, и игнорирует все прочие, неприятные для него факты, как не имеющие, якобы, отношений к делу, к компетенции данной науки, И Гегель такое предварительное разъяснение дает, не утаивая от читателя (как то делали и делают многие авторы книг по логике), что именно он понимает под словом «мышление».

Этот пункт особенно важен, от его верного понимания зависит все остальное. Не разобравшись до конца в этом пункте, не стоит даже приступать к чтению последующего текста «Науки логики», он будет понят заведомо неверно. Совсем не случайно до сих пор основные возражения Гегелю, как справедливые, так и несправедливые, направляются как раз сюда. Неопозитивисты, например, единодушно упрекают Гегеля в том, что он, де, недопустимо «расширил» предмет логики своим пониманием «мышления», включив в его границы массу вещей, которые «мышлением» в обычном и строгом смысле назвать никак нельзя.

Прежде всего — всю сферу понятий, относившихся по традиции к «метафизике», к «онтологии», то есть к науке «о самих вещах», всю систему категорий — всеобщих определений действительности вне сознания человека, вне «субъективного мышления», понимаемого как психическая способность человека, как лишь одна из психических его способностей.

Если под «мышлением» иметь в виду именно это, а именно психическую способность человека, психическую деятельность, протекающую в человеческой голове и известную всем как сознательное рассуждение, как «размышление», то неопозитивистский упрек Гегелю и в самом деле придется посчитать резонным.

Гегель действительно понимает под «мышлением» нечто иное, нечто более серьезное и, на первый взгляд, загадочное, даже мистическое, когда говорите «мышлении», совершающемся где-то вне человека и помимо человека, независимо от его головы, о «мышлении как таковом», о «чистом мышлении», и предметом Логики считает именно это — «абсолютное», сверхчеловеческое мышление. Логику, согласно его определениям, следует понимать даже как «изображение бога, каков он есть в своей вечной сущности до сотворения природы и какого бы то ни было конечного духа»[4].

Эти — и подобные им — определения способны сбить читателя с толку, с самого начала дезориентировать его. Конечно же, такого «мышления» — как некоей сверхъестественной силы, творящей из себя и природу, и историю, и самого человека с его сознанием нигде во вселенной нет. Но тогда гегелевская Логика есть изображение несуществующего предмета, выдуманного, чисто-фантастического объекта?

Как же быть в таком случае, как решать задачу критического переосмысления гегелевских построений? С чем, с каким реальным предметом, придется сравнивать и сопоставлять вереницы его теоретических определений, чтобы отличить в них истину от заблуждения?

С реальным мышлением человека? Но Гегель ответил бы, что в его «Науке логики» речь идет совсем не об этом, и что если эмпирически-очевидное человеческое мышление не таково, то это совсем не довод против его Логики, изображающей другой предмет. Ведь критика теории лишь в том случае имеет смысл, если эту теорию сравнивают с тем самым предметом, который в ней изображается, а не с чем то иным. В противном случае критика направляется мимо цели. Нельзя же, в самом деле, «опровергать», например, таблицу умножения указанием на тот очевидный факт, что в эмпирической действительности дело обстоит совсем не так, что там дважды две капли воды, например, дают при их «сложении» вовсе не четыре, а и одну, и семь, и двадцать пять, уж сколько получится в силу случайно складывающихся обстоятельств. То же самое и здесь. С фактически протекающими в головах людей актами мышления сравнивать Логику нельзя уже потому, что люди сплошь и рядом мыслят весьма нелогично. Даже элементарно нелогично, не говоря уже о логике более высокого порядка, о той самой, которую имеет в виду Гегель.

Поэтому когда вы укажете логику, что реальное мышление человека протекает не так, как изображает его теория, он на это резонно ответит: тем хуже для этого мышления; и не теорию тут надлежит приспосабливать к эмпирии, а реальное мышление постараться сделать логичным, привести его в согласие с логическими принципами.

Однако для логики как науки отсюда происходит фундаментальная трудность. Если логические принципы допустимо сопоставлять только с «логичным» мышлением, то исчезает какая бы то ни была возможность проверить — а правильны ли они сами?

Само собой понятно, что они всегда будут согласовываться с тем мышлением, которое заранее согласовано с ними и совершается в полном соответствии с их предписаниями. Но ведь это и значит, что логические принципы согласуются лишь сами с собой, со своим собственным «воплощением» в эмпирических актах мышления.

Для теории в данном случае создается весьма щекотливое положение. Теория здесь соглашается считаться только с теми фактами, которые заведомо ее подтверждают, а все остальные факты принципиально игнорирует как не имеющие отношения к делу. Любой «противоречащий», «опровергающий» ее положения, факт (факт «нелогичного», «не согласующегося с требованиями логики», мышления) она просто отметет на том основании, что он «не относится к предмету логики», и потому неправомочен в качестве критической инстанции для ее положений, для ее аксиом и постулатов… Логика имеет в виду только логически-безупречное мышление, а «логически-неправильное» мышление не довод против ее схем. Но «логически-безупречным» она соглашается считать только такое мышление, которое в точности подтверждает ее собственные представления о мышлении, рабски и некритически следуя их указаниям, а любое уклонение от ее правил расценивает как факт, находящийся за рамками ее предмета и потому рассматривает только как «ошибку», которую надо «исправить».

В любой другой науке подобная претензия вызвала бы недоумение. Что это за теория, которая заранее объявляет, что согласна принимать в расчет лишь такие факты, которые ее подтверждают, и не желает считаться с противоречащими фактами, хотя бы их были миллионы и миллиарды? А ведь именно такова традиционная позиция логики, которая представляется ее адептам само собой разумеющейся… Но это именно и делает эту логику абсолютно несамокритичной с одной стороны, и неспособной к какому бы то ни было развитию — с другой. Она, как мифический Нарцисс, видит в реальном мышлении только себя, только отражение своих собственных постулатов и рекомендаций, только те ходы мысли, которые совершаются по ее правилам, а все остальное богатство развивающегося мышления объявляет следствием вмешательства «посторонних», «внелогических» и «алогичных» факторов, интуиции, прагматического интереса, чисто-психологических случайностей, эмоций, ассоциаций, политических страстей, эмпирических обстоятельств, и т. д. и т. п.

С этой именно позицией связана и знаменитая иллюзия Канта, согласно которой «логика» как теория давным-давно обрела вполне замкнутый, завершенный характер и не только не нуждается, а и не может по самой ее природе нуждаться в развитии своих положений.

Эта иллюзия, как прекрасно понял Гегель, становится абсолютно неизбежной, если предметом логики как науки считать исключительно формы и правила сознательного мышления, или мышления, понимаемого как одна из психических способностей человека, стоящая в одном ряду с другими психическими способностями, свойственными человеческому индивиду. «Когда мы говорим о мышлении, оно нам сначала представляется субъективной деятельностью, одной из тех способностей, каких мы имеем много, как, например, память, представление, воля и т. д.» Но такой взгляд сразу же замыкает логику в рамки исследования индивидуального сознания, тех правил, которые мыслящий индивид обретает из своего собственного опыта, и которые именно поэтому кажутся ему чем-то само собой разумеющимся и самоочевидным, «своим».

«Мышление, рассматриваемое с этой стороны в его законах, есть то, что обычно составляет содержание логики»[5]. Именно поэтому логика, исходящая из такого понимания мышления, лишь проясняет, доводит до ясного сознания те самые правила, которыми любой индивид пользуется и без нее, и если мы изучаем такую логику, то продолжаем мыслить как и до ее изучения, «может быть, методичнее, но без особых перемен». Совершенно естественно, констатирует Гегель, пока логика рассматривает мышление лишь как психическую способность индивида и выясняет правила, которым эта способность подчиняется в ходе индивидуально совершаемого опыта, она ничего большего дать и не может. В этом случае логика, «разумеется, не дала бы ничего такого, что не могло бы быть сделано так же хорошо и без нее. Прежняя логика и в самом деле ставила себе эту задачу»[6].

С таким — оправданным, но ограниченным — взглядом на мышление как на предмет логики, связана и историческая судьба этой науки, тот отмеченный Кантом факт, что со времен Аристотеля она в общем и целом особых изменений не претерпела. Средневековые схоластики «ничего не прибавили к ее содержанию, а лишь развили ее в частностях», а «главный вклад нового времени в логику ограничивается преимущественно, с одной стороны, опусканием многих, созданных Аристотелем и схоластиками, логических определений и прибавлением значительного количества постороннего психологического материала — с другой»[7].

Это — почти дословное повторение слов Канта из «Критики чистого разума», констатация совершенно бесспорного исторического факта. Однако из этого факта Гегель делает вывод, прямо обратный по сравнению с выводом Канта:

«…Если со времен Аристотеля логика не подверглась никаким изменениям, и в самом деле при рассмотрении новых учебников логики мы убеждаемся, что изменения сводятся часто больше всего к сокращениям, то мы отсюда должны сделать скорее тот вывод, что она тем больше нуждается в полной переработке»[8].

Прежде всего Гегель подвергает «полной переработке» самое понятие мышления. В логике нельзя понимать мышление как одну из психических способностей человеческого индивида, как деятельность, протекающую под его черепной крышкой. Такое понимание оправдано и допустимо в психологии. Будучи без корректив перенесено в логику, оно становится ложным, слишком узким. Ближайшим следствием такого понимания оказывается тот предрассудок, согласно которому под «мышлением» сразу же понимается сознательно совершаемое «рассуждение» — и только, и мышление поэтому предстаёт перед исследователем в образе «внутренней речи», которая, разумеется, может выражаться вовне и в виде устной, «внешней» речи, а также в виде графически зафиксированной речи, в виде письма. Вся старая логика, начиная с Аристотеля, так именно дело и понимала. Для нее «мышление» — это что-то вроде «немой речи», а устная речь — это мышление так сказать «вслух».

Неслучайно поэтому логические исследования и производились в ходе анализа диалогов и монологов, процесса словесного выражения субъективной мысли, и мысль рассматривалась лишь в ее словесном «бытии», лишь в форме предложений и цепочек предложений («суждений»). В силу этого старая логика никогда не могла различить четко «субъект» (логического суждения) от «подлежащего» (как члена предложения), «предикат» — от «сказуемого», «понятие» — от «термина» и т. д. и т. п.

Заметим попутно, что все без исключения логические школы, прошедшие мимо гегелевской критики старой логики, этот древний предрассудок разделяют, как ни в чем ни бывало, и до сих пор. Наиболее откровенно его исповедуют неопозитивисты, прямо отождествляющие «мышление» — с «языковой деятельностью», а «логику» — с «анализом языка». Самое комичное во всем этом — то самомнение, с которым архаически-наивный предрассудок выдается ими за самоновейшее открытие логической мысли ХХ-го столетия, за наконец-то явленный миру принцип научной разработки логики, за аксиому «логики науки». Неопозитивистам кажется «непонятной мистикой» гегелевское представление о том, что предметом логики как науки является «чистое мышление», а не формы его словесного выражения. Как можно исследовать «мышление» помимо форм его проявления? Это недоумение на первый взгляд может показаться резонным, — недоумением трезвомыслящего теоретика, желающего изучать фактически наблюдаемые явления «мышления», а не «мышление как таковое», как «чистую деятельность», ни в чем предметно себя не обнаруживающую…

Между тем как раз в этом пункте Гегель мыслит гораздо трезвее, чем все неопозитивисты, вместе взятые.

Кто сказал, что язык (речь) есть единственная фактически-эмпирически наблюдаемая форма, в которой проявляет себя человеческое мышление? Разве в поступках человека, в ходе реального формирования окружающего мира, в делании вещей человек не обнаруживает себя как мыслящее существо? Разве мыслящим существом он выступает только в акте говорения? Вопрос, пожалуй, чисто риторический.

Мышление, о котором говорит Гегель, обнаруживает себя в делах человеческих отнюдь не менее очевидно, чем в словах, в цепочках терминов, в кружевах словосочетаний, которые только и маячат перед взором логика-неопозитивиста. Более того, в реальных делах человек обнаруживает подлинный способ своего мышления гораздо более адекватно, чем в своих повествованиях об этих делах.

Кому неизвестно, что о человеке, об образе его мысли, можно гораздо вернее судить по тому, что и как он делает, нежели по тому, что и как он о себе говорит? Разве не ясно, что цепочки поступков обнаруживают подлинную логику его мышления полнее и правдивее, чем цепочки знаков-терминов? Разве не вошли в поговорку знаменитые сентенции: «язык дан человеку, чтобы скрывать свои мысли» и «мысль изреченная есть ложь»? При этом речь идет вовсе не о сознательном обмане другого человека, о сознательном сокрытии от него правды — «истинного положения вещей», а о совершенно искреннем и «честном» самообмане.

Но если так, то поступки человека, а, стало быть, и результаты этих поступков, «вещи», которые ими создаются, не только можно, а и нужно рассматривать как акты обнаружения его мышления, как акты «опредмечивания» его мысли, его замыслов, его планов, его сознательных намерений. В логике, в науке о мышлении, не менее важно учитывать различие между словами и делами, сопоставлять дела и слова, чем в реальной жизни. Это простое соображение Гегель и выдвигает против всей прежней логики, которая, в духе схоластически интерпретированного Аристотеля, понимала под «мышлением» почти исключительно устно или графически зафиксированную «немую речь», и именно потому судила о «мышлении» прежде всего по фактам его словесной «экспликации». Гегель же с самого начала требует исследовать «мышление» во всех формах его обнаружения, его «реализации», и прежде всего — в делах человеческих, в поступках, в делах, в актах созидания вещей и событий. Мышление обнаруживает себя, свою силу, свою деятельную энергию, вовсе не только в говорении, но и во всем грандиозном процессе созидания культуры, всего предметного тела человеческой цивилизации, всего «неорганического тела человека», включая сюда орудия труда и статуи, мастерские и храмы, фабрики и государственные канцелярии, политические организации и системы законодательства — всё.

Гегель тем самым прямо вводит практику — чувственно-предметную деятельность человека — в логику, в науку о мышлении, делая этим колоссальной шаг вперед в понимании мышления и науки о нем; «несомненно, практика стоит у Гегеля, как звено, в анализе процесса познания и именно как переход к объективной («абсолютной», по Гегелю) истине. Маркс, следовательно, непосредственно к Гегелю примыкает, вводя критерий практики в теорию познания: см. тезисы о Фейербахе»[9].

Именно на этом основании Гегель и обретает право рассматривать внутри Логики — внутри науки о мышлении — объективные определения вещей вне сознания, вне психики человеческого индивида, причем во всей их независимости от этой психики, от этого сознания. Ничего «мистического» или «идеалистического» в этом пока нет, в виду имеются непосредственно формы («определения») вещей, созданных деятельностью мыслящего человека. Иными словами — формы его мышления, «воплощенные» в естественно-природном материале, «положенные» в него человеческой деятельностью. Так, дом выглядит с этой точки зрения как воплощенный в камне замысел архитектора, машина — как выполненная в металле мысль инженера, и т. д. и т. п., а все колоссальное предметное тело цивилизации — как «мышление в его инобытии», в его чувственно-предметном «воплощении». Соответственно и вся история человечества рассматривается как процесс «внешнего обнаружения» силы мысли, энергии мышления, как процесс реализации идей, понятий, представлений, планов, замыслов и целей человека, как процесс «опредмечивания логики», тех схем, которым подчиняется целенаправленная деятельность людей.

Понимание и тщательный анализ этого аспекта человеческой деятельности, ее «активной стороны», как называет его Маркс в «Тезисах о Фейербахе», также не есть еще «идеализм». Этот реальный аспект может быть понят и без всякой мистики. Более того, специально в логике его анализ как раз и составил решающий шаг этой науки в направлении к настоящему — «умному» — материализму, к пониманию того факта, что все без исключения «логические формы» суть отраженные в человеческом сознании и проверенные ходом тысячелетней практики всеобщие формы развития действительности вне мышления. Рассматривая «мышление» не только в его словесном обнаружении, но и в процессе его «опредмечивания», его «овеществления» в естественно-природном материале, в камне и бронзе, в дереве и железе, а далее — и в структурах социальной организации (в виде государственных и экономических систем взаимоотношений между индивидами), Гегель отнюдь не выходит за пределы рассмотрения мышления, за рамки предмета логики как особой науки. Он просто вводит в поле зрения логики ту реальную фазу процесса развития мышления, без понимания которой логика не могла и не может стать действительной наукой, наукой о мышлении в точном и конкретном значении этого понятия.

Вводя в логику практику, а вместе с нею — и все те формы вещей, которые этой практикой «вносятся» в вещество природы, и затем толкуя эти формы вещей вне сознания как «формы мышления в их инобытии», в их чувственно-предметном «воплощении», Гегель вовсе не перестает быть логиком в самом строгом и точном смысле слова.

Упрекать его приходится вовсе не за то, что он вводит в логику чуждый ей материал и выходит тем самым за законные границы науки о мышлении. С точки зрения последовательного материализма справедлив скорее как раз обратный упрек, в том, что он остается «чистым» логиком и там, где точка зрения логики уже недостаточна. Беда Гегеля в том, что «дело логики» поглощает его настолько, что он перестает видеть за ним «логику дела».

Эта своеобразная профессиональная слепота логика обнаруживает себя прежде всего в том, что практика, т. е. реальная чувственно-предметная деятельность человека, рассматривается здесь только как «критерий истины», только как проверочная инстанция для «мышления», для свершившейся до нее и независимо от нее духовно-теоретической работы, а еще точнее — для результатов этой работы.

Практика поэтому и рассматривается здесь абстрактно, то есть освещается лишь с той стороны, лишь в тех ее характеристиках, которыми она и в самом деле обязана «мышлению», то есть представляет собой акт реализации некоторого замысла, плана, идеи, понятия, той или иной заранее разработанной цели, и совершенно не рассматривается «как таковая», в ее собственной, ни от какого мышления не зависящей, детерминации. Соответственно с этим и все результаты практической деятельности людей, вещи, созданные трудом человека, и исторические события с их последствиями, также принимаются в расчет лишь постольку, поскольку в них «опредмечены» те или иные «мысли». В понимании исторического процесса в целом такая точка зрения представляет собою, само собой понятно, чистейший («абсолютный») идеализм. Однако по отношению к логике, к науке о мышлении, эта точка зрения представляется не только оправданной, но и единственно-резонной.

В самом деле — можно ли упрекать логика за то, что он строжайшим образом абстрагируется от всего того, что не имеет отношения к предмету его специального исследования, к мышлению, и любой факт принимает во внимание лишь постольку, поскольку тот может быть понят как следствие, как форма обнаружения его предмета, предмета его науки — мышления?

Упрекать логика-профессионала в том, что «дело логики» занимает его больше, чем логика дела (т. е. логика любой другой конкретной области человеческой деятельности) столь же нелепо, сколь нелепо корить химика за излишнее внимание к «делу химии»… Совсем не этот смысл кроется в известных словах Маркса, сказанных по адресу Гегеля.

Беда узкого профессионализма заключается вовсе не в строгом ограничении его мышления рамками предмета его науки. Беда его в неспособности ясно видеть связанные с этой абстрактной ограниченностью взгляда на вещи границы компетенции собственной науки. Пока химик занимается «делом химии», т. е. рассматривает все богатство мироздания исключительно под абстрактно-химическим аспектом, мыслит любой предмет во вселенной, будь то нефть или «Сикстинская мадонна» Рафаэля, только в понятиях своей науки — никому в голову, разумеется, не придет упрекать его в том, что его при этом мало интересует дело политэкономии или эстетики. Но как только он начинает мнить, будто в понятиях его специальной дисциплины как раз выражается самая глубокая, самая интимная тайна предмета любой другой науки, его профессионализм сразу же оборачивается своими минусами. В этом случае ему начинает казаться, например, что биология — это лишь поверхностно-феноменологическое описание явлений подлинную тайну которых раскрывает лишь он, химик, поскольку он занимается частным разделом своей науки — биохимией. В наказание за это самомнение он сразу же получает удар в спину от физика, для коего вся его химия — лишь поверхностное обнаружение глубинных «субатомных» структур. А над обоими посмеивается математик, для которого и биология, и химия и физика — всего-навсего «частные случаи» обнаружения универсальных схем соединения и разъединения «элементов вообще» внутри «структур вообще»…

Эта коварная иллюзия характерна и для Гегеля, для типичного профессионала-логика В качестве логика он абсолютно прав, когда рассматривает и «высказывание» и «дело» исключительно с точки зрения обнаруживающихся в них абстрактных схем мышления, и только, когда логика любого дела интересует его лишь постольку, поскольку в нем обнаруживает себя деятельность мышления вообще. С этой точки зрения просматриваются лишь те формы, схемы, законы и правила, которые остаются инвариантными и в мышлении Ньютона, и в мышлении Робеспьера, и в мышлении Канта, и в мышлении Кая Юлия Цезаря. «Специфика» мышления всех этих персонажей его, как логика, интересовать, естественно, не может. Как раз от нее любой логик, и именно потому что он — логик, и обязан отвлекаться (абстрагироваться), чтобы разглядеть свой предмет, предмет своей специальной науки.

Мистицизм гегелевской логики, и одновременно та ее коварная особенность, которую Маркс назвал «некритическим позитивизмом», начинаются там, где специальная точка зрения логика принимается и выдается за ту единственно-научную точку зрения, с высоты которой только, якобы, и раскрывается «последняя», самая глубокая, самая интимная, самая сокровенная, самая важная истина, доступная вообще человеку и человечеству…

Как логик, Гегель вполне прав, рассматривая любое явление в развитии человеческой культуры как акт «обнаружения» силы мышления, и потому толкуя развитие и науки, и техники, и «нравственности» (в гегелевском ее понимании, включающем всю совокупность общественных отношений человека к человеку — от моральных до экономических) как процесс, в котором обнаруживает себя способность мыслить, т. е. как процесс обнаружения этой способности, и только.

Но стоит добавить к этому (в логике допустимому и естественному) взгляду немногое, а именно, что в специально-логических абстракциях как раз и выражена суть самих по себе явлений, из коих эти абстракции извлечены, как истина сразу же превращается в ложь. В такую же ложь, в какую тотчас же превратились бы совершенно точные результаты химического исследования состава красок, которыми написана «Сикстинская мадонна», как только в этих результатах химик усмотрел бы единственно-научное понимание этого уникального «синтеза» химических элементов…

Точно то же и тут. Абстракции, совершенно точно выражающие (описывающие) формы и схемы протекания логического процесса, мышления, во всех формах его «конкретного» осуществления — в физике и в политике, в технике и в теологии, в искусстве и в экономической жизнедеятельности, непосредственно и прямо выдаются за схемы процесса, созидающего все многообразие человеческой культуры, в составе которой они и были обнаружены.

Вся мистика гегелевской концепции мышления сосредоточивается в результате в одном единственном пункте. Рассматривая все многообразие форм человеческой культуры как результат «обнаружения» действующей в человеке способности мыслить, то есть как тот материал, в котором он — как логик — обнаруживает «предметно-явленные» схемы реализованного в них мышления, он утрачивает всякую возможность понять — а откуда же вообще взялась в человеке эта уникальная способность с ее схемами и правилами?

Возводя «мышление» в ранг божественной силы и энергии, изнутри побуждающей человека к историческому творчеству, Гегель просто-напросто выдает отсутствие ответа на этот резонный вопрос — за единственно-возможный на него ответ.

Мышление, по Гегелю, не возникает в человеке, а лишь пробуждается в нем, будучи до этого пробуждения некоторой дремлющей, лишенной сознания и самосознания, но все же вполне реальной активной силой. В человеке это «мышление» просыпается, обретает сознание самого себя, т. е. «самосознание», само себя делает предметом своей собственной деятельности, выступает уже как «мышление о мышлении», в чем и обнаруживается, де, его «подлинная природа», его «истинное лицо».

Но прямо и непосредственно это «мышление» рассмотреть себя не может, ибо оно невидимо, неслышимо и вообще неощутимо. Для того, чтобы рассмотреть самое себя, этому мышлению требуется некоторое зеркало, в котором оно могло бы увидеть себя как бы со стороны, как нечто «иное». Этим своеобразным «зеркалом» и становится для него создаваемый им предметный мир, совокупность его собственных «обнаружений» — в виде слова, в виде орудий труда, в виде государственно-политических образований, в виде статуй, книг и всех прочих созданий «мыслящего духа». Творя предметно-развернутое богатство человеческой культуры, «мыслящий дух», с самого начала обитающий в человеке, как раз и создает «вне себя» и «против себя» то зеркало, в котором он впервые сам себя и видит, правда, не понимая вначале, что в зеркале вещей и событий ему отражается его собственный образ и ничего более.

Во всей этой мистически-фантастической картине, превращающей реальное мышление реальных людей — в процесс «обнаружения» некоторой отличной от них самих, абсолютно не зависящей от их воли, от их желаний и потребностей, от их сознания и самосознания — вполне объективной — всемогущей схемы не так уж трудно разглядеть проступающие сквозь нее реальные черты вполне земного прообраза, — того мышления, с которого Гегель и срисовывает портрет «бога».

Это — не «мышление вообще», не «мышление как таковое», как представлялось самому Гегелю. Непосредственно — это мышление профессионала-логика со всеми его характернейшими чертами и особенностями, принятыми и выданными за универсальные особенности мышления вообще, за выражение «природы мышления как такового». Если это учитывать, то все загадочные определения, которые Гегель дает «мышлению», оказываются не только понятными, но подчас даже банально-самоочевидными.

Это он — логик — осуществляет ту работу, которая состоит исключительно в «мышлении о мышлении»; логика как наука это и есть «мыслящее само себя мышление». Осмысливать сам процесс мышления, доводить до сознания людей те схемы, законы и правила, в рамках которых совершается их собственное мышление, хотя они сами этих схем и правил ясно и не осознают, а подчиняются им под властным давлением всей совокупности обстоятельств, внутри которых они «мыслят» и действуют, поскольку они действуют именно как мыслящие существа. Это он — логик — рассматривает и описывает вовсе не свое собственное мышление, как индивидуально ему свойственную психическую способность, как психическую деятельность, протекающую в его индивидуальной голове, а те совершенно безличные схемы, которые отчетливо прорисовываются в ходе целенаправленной жизнедеятельности любого — каждого — человека, если ее рассмотреть «задним числом» и отвлекаясь при этом от всего того, что и как он сам при этом думал, что и как он в составе собственных действий осознавал (т. е. доводил до собственного сознания в ясной словесной форме).

Это он — логик ex professo (логик-профессионал) осуществляет в своем лице «самосознание» того «мышления», которое осуществляет не отдельный индивид наедине с самим собой, а только более или менее развитый коллектив индивидов, связанных в одно целое узами языка, обычаев, нравов и норм, регулирующих их отношения к «вещам»; в его лице и осуществляется «самопознание» того самого мышления, которое обнаруживает себя прежде всего не столько в немом монологе, сколько в драматически-напряженных диалогах и в результатах таких диалогов, в некоторых общих выводах из уроков столкновений между «мыслящими индивидами», в некоторых «правилах», которые они в итоге устанавливают в качестве общеобязательных, в нормах быта и работы, морали и права, в законах науки и заповедях религии, и т. д. и т. п.

Он, логик-профессионал, и олицетворяет собою процесс осознания тех форм, схем и законов, в рамках которых осуществляется это — коллективно осуществляемое — мышление. Мышление, реализующее себя не только в монологах и диалогах, но и в сознательно-целенаправленных поступках, в формировании вещей и в протекании исторических событий, короче говоря, в процессе созидания предметного тела цивилизации, «неорганического тела человека». Мышление, которое — как предмет исследования — противостоит логику вовсе не в образе психофизиологического процесса, протекающего под черепной крышкой отдельного индивида, а как всемирно-исторический процесс развития науки, техники и нравственности. Формы и законы развертывания этого процесса (в ходе которого индивид с его психикой действительно играет подчиненную роль, роль исполнителя, а то и орудия исполнения, вне и независимо от него назревших задач, проблем, потребностей) — и составляют для логика-теоретика такой же объективный предмет исследования, каким для астронома выступают законы движения планет, звезд и галактик…

Формы и законы мышления, понимаемого таким образом, как естественноисторический процесс, совершаемый не внутри одной-единственной головы, а только внутри миллионов голов, связанных сетью коммуникаций как бы в одну голову, в одно «мыслящее» существо, находящееся в непрестанном диалоге с «самим собой» — они то как раз и составляют объективный предмет Логики в ее гегелевском смысле. Этот вполне реальный предмет и является прообразом гегелевского «бога» — объективного Понятия, Абсолютной Идеи.

За этими мистическими титулами везде кроется реальное человеческое мышление, каким оно выступает перед абстрактно-теоретическим взором логика-профессионала, т. е. исключительно в его всеобщих, очищенных от всего «частного», характеристиках. И та фразеология, в облачении которой этот реальный предмет выступает перед нами на страницах «Науки логики», поддается вполне рациональной расшифровке как в общем, так и в частностях. Но при одном условии — если эта расшифровка, эта перекодировка производится с точки зрения материалистического взгляда на тот же самый предмет, на мышление в вышеобрисованном понимании, а не в том понимании этого слова, которое предлагается психологией или, например, неопозитивистской «логикой науки».

Если под «мышлением» понимать что-то другое, скажем, субьективно-психическую способность и деятельность, протекающую в отдельной голове, и потому непосредственно фиксируемую в виде и образе «немой речи», «немого монолога», в виде и образе «высказывания» и цепочки таких «высказываний», и сопоставлять гегелевскую Логику с так понимаемым «мышлением», то она и в самом деле покажется чистым и абсолютным мистическим бредом, описанием «несуществующего предмета», выдуманного объекта — и только,

Если же сопоставлять гегелевское изображение с тем самым предметом, который в ней на самом деле и изображен — с мышлением, реализованным и реализуемым в виде Науки и Техники, в виде реальных поступков и действий человека («мыслящего существа», «субъекта»), целенаправленно изменяющего как внешнюю природу, так и природу своего собственного тела, то в труднопонимаемых оборотах гегелевской речи сразу же начинает просматриваться смысл куда более земной и глубокий, чем в псевдоздравомыслящей «логике науки».

Одновременно с этим становятся заметными и те «белые пятна», которые зияют в гегелевском изображении этого реального предмета, мышления, и которые Гегель вынужден маскировать вычурными оборотами речи, иногда даже просто с помощью лингвистической ловкости и непереводимой на русский язык игры немецкими словами, доставляющей массу мучений переводчикам его «Науки логики».

Дело в том, что идеализм, т. е. представление о «мышлении» как о всеобщей способности, которая лишь «пробуждается» в человеке к самосознанию, а не возникает в точном и строгом смысле на почве определенных — вне и независимо от него складывающихся — условий, приводит к ряду абсолютно неразрешимых проблем и внутри самой логики. И эти-то неразрешенные им, а на почве идеализма и принципиально неразрешимые, проблемы Гегель и вынужден «решать» чисто-лингвистическими средствами, т. е. просто увиливая от них с помощью иногда остроумных, иногда — просто невразумительных оборотов речи.

Всмотримся чуть пристальнее в его понимание мышления. Гегель безусловно делает колоссальной важности шаг вперед в его понимании, когда устанавливает, что это «мышление» осуществляется отнюдь не только в виде «слов» и «цепочек слов» («высказываний» и «силлогизмов»), но и в виде «дел», в виде поступков человека и актов его труда, деятельности, непосредственно формирующей естественно-природный материал. В соответствии с этим «формы мышления» — как логические формы — и понимаются им как всеобщие формы всякой активно-целенаправленной деятельности человека, в каком бы материале в частности они ни «воплощались», будь то слова или вещи.

Логическая категория (логическое понятие) — это абстракция, одинаково охватывающая обе частные формы выражения «мышления вообще», и потому, естественно, равно игнорирующая «специфические особенности» каждой из обеих форм, взятых порознь. Именно поэтому в ней и выражена «суть речей и вещей» — а не только «вещей» и не только «речей», внутренняя форма движения и того и другого. В «логосе» — в «разуме» — выражены в логическом аспекте (в отличие от психологически-феноменологического) одинаково «Sage und Sache» — «вещание и вещь», или, скорее, «былина и быль»[10].

Кстати — весьма характерный для Гегеля (пример) игры словами, игры, высвечивающей однако генетическое родство выражаемых этими словами представлений. «Sage» — сказывание, сказание, вещание — откуда «Сага» — легенда о подвигах, былина; «Sache» — ёмкое слово, означающее не столько единичную чувственно-воспринимаемую вещь, сколько «суть дела», «положение вещей», «существо вопроса», фактическое положение дел (вещей), всё то, что есть или было на самом деле, «быль». Русскому слову «вещь» буквально соответствует в немецком языке «Das Ding». Эта этимология используется и в «Науке логики» для выражения очень важного оттенка мысли, который в ленинском переводе и в ленинской — материалистической — интерпретации звучит так: «С этим введением содержания в логическое рассмотрение предметом становятся не «Dinge», a «die Sache, der Begriff der Dinge. — He вещи, а законы их движения, материалистически»[11].

Однако же, делая колоссальнейшей важности шаг вперед в понимании «логических форм» мышления, Гегель останавливается на полпути и даже возвращается назад, как только перед ним встает вопрос о взаимоотношении указанных «внешних форм» мышления, — чувственно-воспринимаемых предметных форм «воплощения» деятельности духа (мышления), его «наличного бытия» или «существования», в которых он — мыслящий дух человека — становится для самого себя предметом рассмотрения.

Отказываясь считать слово (речь, язык, «сказывание») единственной формой «наличного бытия духа», Гегель, тем не менее, продолжает считать его преимущественной, наиболее адекватной своей сути, формой, в виде которой мышление противополагает себя самого — себе самому, чтобы рассмотреть само себя как нечто «иное», как некоторый отличный от самого себя предмет, чтобы на само себя взглянуть как бы со стороны.

«В начале было Слово», в применении к человеческому мышлению (мыслящему духу человека) Гегель сохраняет этот тезис Евангелия от Иоанна нетронутым, принимая его как нечто самоочевидное, и делая его основоположением (аксиомой) всей дальнейшей конструкции, точнее «реконструкции» развития мыслящего духа к самосознанию, к самопознанию.

Мыслящий дух человека пробуждается впервые (т. е. противополагает себя — «всему остальному») именно в Слове, через Слово — как способность «наименовывания», а потому и оформляется прежде всего как «царство Имён», названий. Слово и выступает как первая, и по существу и по времени — «предметная действительность мысли», как исходная и непосредственная форма «бытия духа для себя самого». Это — форма, в которой «мыслящий дух», противополагая самого себя — самому же себе, остается, тем не менее, «внутри себя самого».

Наглядно это выглядит так: один «конечный дух» («мышление индивида») в Слове и через Слово делает себя предметом для другого такого же «конечного духа». Возникнув из «духа», как определенным образом артикулированный звук — Слово — будучи «услышанным» — опять превращается в «дух» — в состояние «мыслящего духа» другого человека. Колебания воздушной среды (слышимое слово) и оказываются в этой схеме чистым посредником между двумя состояниями духа, — способом отношения духа к духу, или, выражаясь гегелевским языком — духа к самому себе.

Слово (речь) и выступает здесь как первое орудие внешнего воплощения мышления, которое мыслящий дух создает «из себя», чтобы для самого себя (в образе другого мыслящего духа) стать предметом.

Реальное же орудие труда, каменный топор или зубило, скребок или соха, в составе этой конструкции начинает выглядеть как второе и вторичное — производное — орудие того же самого процесса «опредмечивания», процесса «опосредования» мышления с самим собой, как чувственно-предметная метаморфоза мышления.

Эта схема, яснее всего очерченная в «Иенской реальной философии», сохраняется далее и в «Феноменологии духа» и в «Науке логики». Состоит она в том, что «мыслящий дух» (или просто мышление) просыпается в человеке прежде всего как «наименовывающая сила» («Namengebende Kraft»), а затем уже, достаточно осознав себя в слове, приступает к созиданию орудий труда, жилищ, городов, машин, храмов и прочих атрибутов материальной культуры.

Таким образом, в слове и речи Гегель видит ту форму «наличного бытия» мыслящего духа, в которой тот выявляет свою творчески-созидающую силу (способность) раньше всего — до и независимо от реального формирования природы трудом. Последний лишь реализует то, что «мыслящий дух» открыл в самом себе в ходе проговаривания, в ходе диалога самого себя с самим собой. Но при таком освещении и сам этот «диалог» оказывается лишь монологом мыслящего духа, лишь способом его «манифестации».

В «Феноменологии духа» вся история и начинается поэтому с анализа противоречия, возникающего между «мышлением», поскольку последнее выразило себя, то, что в нем содержится, в словах «здесь» и «теперь» — и всем остальным, еще не выраженным в этих словах, его же содержанием. «Наука логики» тоже предполагает эту схему, содержит в своем начале ту же самую, только неявно выраженную, предпосылку, мышление, осознавшее и осознающее себя прежде всего в слове и через слово. Неслучайно поэтому и завершение всей «феноменологической» и «логической» истории мыслящего духа, ее возвращение к своему исходному пункту: своего абсолютно-точного и незамутненного изображения «мыслящий дух» достигает, естественно, в печатном слове — в трактате по логике…

Вся эта грандиозная концепция истории «отчуждения» (опредмечивания) творческой энергии мышления и «обратного присвоения» ею плодов своего труда («распредмечивания»), начинающаяся со слова и в слове же замыкающая свои циклы, как раз и есть та история, схема которой изображена в «Науке логики».

Разгадка этой концепции не так уж сложна, основанием всей сложной схемы служит старинное представление, согласно которому человек сначала думает, а затем уже — реально действует в мире. Отсюда и схема: слово — дело — вещь (созданная делом) — снова слово (на этот раз — словесно-фиксированный отчет о содеянном). А далее — новый цикл по той же самой схеме, но на новой основе, благодаря чему все движение имеет форму не «круга», а спирали, цикла циклов, «круга кругов», каждый из которых, однако, и начинается и заканчивается в одной и той же точке, в слове.

«Рациональное зерно» — и одновременно мистифицирующий момент этой схемы — легче всего рассмотреть сквозь аналогию (хотя это и больше, чем просто «аналогия») с теми метаморфозами, которые политэкономия выявила в анализе товарно-денежного обращения. Схема последнего выражается, как известно, в формуле: «Т — Д — Т». Товар (Т) выступает тут ж как «начало», и как «конец» цикла, а Деньги — как «посредующее звено» его, как «метаморфоза товара». Но в определенной точке бесконечно замыкающегося на себя — циклического — движения Т — Д — Т — Д — Т — Д… деньги перестают быть просто «посредником» — средством обращения товарных масс — и обретают вдруг загадочную способность к «самовозрастанию». Схематически, в формуле, этот феномен точнейшим образом выражается так: «Д — Т — Д*». Товару же, подлинному исходному пункту всего процесса в целом, достается их прежняя роль — роль посредника и средства, мимолетной метаморфозы денег, в которую они «воплощаются», чтобы совершить акт «самовозрастания». Деньги, которые обрели это таинственное свойство, есть Капитал, и в образе капитала Стоимость получает «магическую способность творить стоимость в силу того, что сама она есть стоимость» — «она внезапно выступает как саморазвивающаяся, как самодвижущаяся субстанция, для которой товары и деньги суть только формы»[12]. В формуле «Д — Т — Д*» стоимость предстаёт как «автоматически действующий субъект»[13], как «субстанция-субьект» всего постоянно возвращающегося в свою исходную точку циклического движения; «…стоимость становится здесь субъектом некоторого процесса, в котором она, постоянно меняя денежную форму на товарную и обратно, сама изменяет свою величину, отталкивает себя как прибавочную стоимость от себя самой как первоначальной стоимости, самовозрастает», и это происходит «на самом деле»[14].

В «Науке логики» Гегель зафиксировал абсолютно ту же самую ситуацию, «только не в отношении «стоимости», а в отношении знания («понятия», системы понятий, «истины»). Фактически он имеет дело с процессом накопления знания, ибо «понятие» — это и есть накопленное знание, так сказать, «постоянный капитал» мышления, который в науке всегда выступает как терминологически зафиксированное «богатство знания», «понятие» в форме слова.

А отсюда и представление, совершенно аналогичное представлению о стоимости как о «самовозрастающей субстанции», как о «субстанции-субъекте», для которой товары и деньги — суть только метаморфозы, мимолетно-обретаемые и мимолетно-сбрасываемые ею «формы» ее «наличного бытия»…

Представим себе теперь экономиста, который пытается теоретически объяснить загадку «самовозрастания стоимости», взяв за исходный пункт своего объяснения Деньги, а не Товар.

В этом случае мы будем иметь абсолютно точный эквивалент гегелевской концепции развития мышления. Гегель с самого начала фиксирует «мышление» (мыслящее познание, «понятие») в словесной форме его «воплощения», его «наличного бытия», как осмысленно произносимое Слово. Реальные же вещи, созданные мыслящим человеком (орудия труда и потребления) в этой схеме неизбежно станут выглядеть как вторая и вторичная, производная, «форма воплощения» того же самого «мышления», которое сначала «оформилось» как Слово…

«Понятие», для которого слово и вещь (создаваемая человеком) оказываются лишь «формами» его «воплощения», мимолетно-пробегаемыми «метаморфозами», при таком объяснении и определяется как «автоматически действующий субъект», как «субъект-субстанция», как «саморазвивающаяся субстанция (= субъект всех своих изменений)»…

Эта схема, как легко понять, вовсе не является горячечным бредом и выдумкой идеалиста. Это просто такое же некритическое описание реального процесса производства и накопления знания («понятия», «системы понятий»), каким является и политико-экономическая теория, бравшая за исходный пункт своего объяснения точно зафиксированный, но теоретически не понятый ею факт. Тот факт, что Деньги, выступая как «форма движения капитала», как исходный пункт и цель всего циклически-возвращающегося к «самому себе» процесса, обнаруживают мистически-загадочную способность самовозрастания, «саморазвития».

В этом случае стоимости, уже «воплощенной» в деньгах, в известной денежной сумме, необходимо придется приписать «имманентно заключенную в ней» способность саморазвития…

Факт, оставленный тем самым без объяснения, и превращается в мистически-загадочный факт. Ему приписывается — в качестве «имманентно-присущей» ему способности — свойство, которое на самом то деле принадлежит вовсе не этому факту, а совсем другому процессу, который выражается («отражает себя») в его форме.

Маркс, раскрывая в «Капитале» тайну «самовозрастания стоимости» — тайну производства и накопления прибавочной стоимости, — не по прихоти и не из кокетства, а намеренно и последовательно-сознательно, использует всю приведенную выше терминологию гегелевской Логики, гегелевской концепции мышления, «понятия».

Дело в том, что идеалистическая иллюзия, создаваемая Гегелем-логиком, имеет ту же самую природу, что и практически-необходимые («практически-истинные») иллюзии, в сфере которых вращается все сознание человека, насильно втянутого в непонятный для него, независимо от его сознания и воли совершающийся, процесс производства и накопления прибавочной стоимости, в процесс «самовозрастания стоимости». Логическая и социально-историческая схема возникновения этих иллюзий объективно и субъективно одна и та же.