— Значит, вы полагаете, что Дантес выполнял тайное задание царя, который хотел уничтожить поэта за его сочувствие декабристам? И, будучи наемным убийцей, он вполне мог бы воспользоваться кольчугой, но, скоре всего, не сумел ее найти, поскольку в ту пору кольчуги были уже редкостью?.. Ну что ж, мнение довольно спорное, однако же, всякая точка зрения достояна уважения. Тем более, что изложена литературно и грамотно. Полагаю, вы заслужили пятерку…
Олег с достоинством поправил очки и сел.
— Теперь, текст Игоря Калугина…
Игорь Калугин считал, что, конечно, злодей Дантес был в кольчуге, зря говорить не станут. Ведь не даром же М.Ю.Лермонтов написал про него и про других таких же: «А вы, надменные потомки известной подлостью прославленных отцов…»
— Здесь больше горячих чувств, чем доказательств, — подвел итог Матвей Андреевич. — Однако же, в целом неплохо. Но как я могу поставить «пять», если вы слова «надменные» и «прославленных» пишете с одним «эн». Конечно, это не диктант с проверкой грамотности, но все же… Согласны на четверку за четверть?
Калугин, у которого до сих пор были сплошные трояки, заверил, что он очень согласен…
А Матвей Андреевич взял наконец тетрадку Лодьки, который до этой минуты обмирал от всяких предчувствий и сейчас обмер еще сильнее.
— А вот, самое значительное, на мой взгляд, сочинение. С весьма четким доказательством авторской позиции и, к тому же, поданное в очень интересной форме. Классическим четырехстопным ямбом пушкинской эпохи…
И он стал читать, а все слушать (Лодька — полыхающими ушами).
Несколько секунд висело молчание («Провалиться бы куда-нибудь», — думалось Лодьке). Потом два-три человека нерешительно захлопали. Но хлопки были слабенькие, и тут же их прервал Бахрюков — увесистым, жирным таким «х-хы!»
Матвей Андреевич среагировал немедленно:
— Бахрюков, объясните смысл вашего маловразумительного междометия.
— Чё? — сказал тот.
— Что означает ваше «хы»?
— А потому что…ха! Закрыл бы он! В штаны бы напустил…
Кое-кто с готовностью захихикал.
Матвей Андреевич уронил на стол тетрадку, скрестил руки в потертом на локтях сукне гимнастерки.
— Я не понимаю Бахрюкова… и других, кто хихикает. Глущенко написал очень неплохие стихи. Он не думал хвастаться своей храбростью, а создал поэтический образ… всех тех юных людей, кто неравнодушен к творчеству Александра Сергеевича. А что касается вас, Бахрюков, то вашим брюкам в этой ситуации ничего бы не угрожало. Ведь вы не стали бы заслонять поэта, не так ли?
— Я чё, разве мешком ушибленный… — пробурчал Бахрюков, но не очень громко.
— А Глущик, обязательно стал бы! — громко заявил Бахрюковский подпевала Суглинкин. — Он ведь тоже знаменитый поэт. Еще во втором классе писал стихи, их даже в «Пионерке» печатали. Во, шуму было!..
Да, Лодька помнил, конечно: ведь Суглинкин тогда учился вместе с ним, с второклассником Глущенко, в девятнадцатой школе. Смирненький был в ту пору, незаметный, дразниться даже и не думал. А теперь… Растреплет, скотина, всем про те давние дела…
Но Матвей Андреевич резко изменил течение разговора:
— Приступаем к уроку. Пусть Суглинкин выйдет к доске и расскажет нам, что хотел подчеркнуть автор «Капитанской дочки», когда сделал эпиграфом повести пословицу «Береги честь смолоду»…
Суглинкин, волоча ноги, вышел и начал мямлить. Судя по всему, он понятия не имел, чего хотел Пушкин, и, видимо, даже не помнил, что такое эпиграф…
А Лодька (постепенно остывая ушами) смотрел за окно. Там была широченная площадь, на дальнем краю которой четырьмя рядами окон светилась школа номер двадцать один, в которой учились девчонки. На улице было еще темно, утренние сумерки…
Лодька не жалел, что написал стихи и что они оказались прочитаны вслух. И дело не в пятерке за четверть (он ее, скорее всего, и так получил бы), а в том, что теперь легче на душе. Не будет суеверного страха за отца. Не будет угрызений, что струсил и будто бы увильнул от поединка… Конечно от придирок и насмешек сейчас не спастись, ну да не привыкать…
На перемене подкатил, разумеется, Бахрюков, заухмылялся:
— Ну чё, кав… легергат и дворянин? По правде хочешь кидаться пузом на вражеский огонь? Как Матросов?..
Рядом опять захихикали. Бахрюков был мелким подручным некоего Бабуси, главаря местной блатной компании. Поэтому с Бахрюковым не связывались, а некоторые то и дело подпевали ему. Лодька не подпевал. Правда, и на рожон не лез, старался не иметь никакого дела с этим бабусиным «шестеркой». Но тот, видать, ощущал его, Лодькино, неприятие и время от времени устраивал пакости: то сумку выкинет в окно со второго этажа, то сзади даст пинка и заухмыляется: «Это не я», то вот такие, как нынче, устроит подковырки… Рассудительный Борька Аронский говорил: «Набить бы ему, гаду, рожу, да ведь Бабусина кодла тогда не даст проходу, хоть беги из Тюмени…» Лодька понимал, что Борька прав. В компаниях, вроде Бабусиной, не знали правил и, если ловили кого-то им неугодного, то били одного скопом. А могло быть и хуже: некоторые из этих «блатняков» ходили с финками…
Сейчас, однако, у Лодьки нашлись защитники. Игорь Калугин сумрачно сказал:
— Да ладно тебе, Бахрюк, чё скёшь не по делу. Сам-то двух строчек сочинить не умеешь…
— Где уж нам! — по-клоунски застеснялся Бахрюков. — Это лишь такие вот умеют, умненькие… — И потянул лапу, чтобы погладить «умненького» по головке. Лодка отмахнулся.
— Талантливый, а дерется! — так же шутовски удивился Бахрюков. — Ну-ка, ребя, расступитесь, я размахнусь…
Запахло нехорошим. Но в коридоре спасительно затренькал колокольчик и тут же с указкой наперевес ворвалась в класс биологичка, которую все звали по фамилии — Собакина.
— Что за толпа, почему не на местах?! Для кого звонок?! Кто дежурный?! Почему у доски мусор?! Встать как следует! Ковязин, что ты акробатничаешь! Может встанешь на голову?! Или сядешь мне на шею?! Муромцев, тебе мало недавней двойки, хочешь еще одну?! Я могу поставить, даже не спрашивая, все равно ты ни черта не знаешь!.. Черепашин, к доске!.. А дневник за тебя мама понесет?!
В общем, все вошло в свое русло…
Все это вспомнилось, когда Борька предложил сделать подарок Матвею Андреевичу. Правда, ходили слухи, что он заболел и, возможно, не станет преподавать в будущем учебном году. Но, в конце концов, поздравить-то все равно можно. В крайнем случае — узнать адрес и зайти домой. Да и далеко еще до того дня. А пока главное — заняться картиной…
Раскидали по половицам разноцветные пластинки. Сразу стало ясно, что море получается само собой. Надо только подогнать друг к дружке синие и зеленые, со светлыми прожилками, куски пластмассы — и вот вам неспокойные, ершистые гребни с пенной оторочкой.
Борька сказал, что, конечно же, для такого моря нужен корабль. Тем более, что хватает белых обрезков для парусов… Но Лодьке вдруг вспомнилось, как в ужасно давние, довоенные годы, он, совсем кроха, лежал на широкой кровати рядом с папой и тот читал ему размеренным глуховатым голосом:
— Борь, корабль это слишком обыкновенно. Давай сделаем старика, который зовет золотую рыбку. Для Матвея Андреича это в самый раз, он вон как любит Пушкина…
Борька спорить не стал. Только заметил, что с рыбкой будет немало возни.
— Надо рисовать, вырезать, чешую процарапывать…
— Ничего не надо! Есть готовые! На свалке их полным полно!
В военные годы Завод пластмасс (у которого был тогда номер 666) выпускал, говорят, взрывчатые вещества — чуть ли не начинку к снарядам для «катюш»! — а после победы начал штамповать из целлулоидных смесей всякую мелочь: портсигары, тарелки, расчески, вазочки и множество дешевых игрушек. Видать, мирное производство не всегда ладилось, потому что среди пахнувших едкой химией отвалов и осыпей было много заводского брака: раздавленные желтые пупсы (которых Лодька тайно жалел), скрученные гребешки, треснувшие стаканчики для бритья, кривые пистолетики, петухи с обломанными хвостами, дырявые лодочки… Были и рыбки, которых при изготовлении полагалось склеивать из двух половинок, но которые не всегда склеивались и потому летели в мусор…
Лодька и Борька почти сразу отыскали несколько «половинчатых» рыбешек длиной с мизинец — желто-золотистых, симпатичных, улыбчивых. Таких, что сами просились на гребень крутой изумрудной волны. Правда, оба «рыбака» изрядно перемазались жирной пахучей пылью, но добыча того стоила. К тому же, кроме рыбок, их ждала и другая находка — неожиданная и удивительная!
Когда выбрались с осыпи к рыжей от ржавчины груде металлолома, Лодька зацепился брезентовым полуботинком за рваный клеенчатый ремешок. Тот высовывался из под мятого кровельного листа. Лодька пригляделся — похоже на ручку хозяйственной сумки. Потянули, выволокли с великим трудом. Ох и тяжесть! Ну и понятно: сумка была наполнена медными и латунными штуковинами. Всякие патрубки, вентили, тяжеленные болты, сломанные подсвечники, остатки непонятных механизмов, мотки желтой проволоки и даже безголовая статуэтка голой тетки. Разглядывать тетку Лодька и Борька застеснялись, но другие «фиговины» рассматривали с интересом.
Понятно, что в руках у них оказался клад. Какой-то хитрец насобирал эту медь, чтобы сдать на базу утильсырья. Видать, накопил это добро и до времени припрятал. На базе, что на углу Профсоюзной и Герцена, принимали всякий металл, но за железо и чугун давали копейки, а медь стоила во много раз дороже.
Интересно — сколько дадут за все это?
Лодька и Борька заоглядывались. Но сейчас, кроме них, на свалке не было ни одного «добытчика». И вообще в логу — ни поблизости, ни вдали — никто не усматривался.
— Сильный был парень… а то и дядька… раз приволок сюда эту тяжесть, — заметил Борька.
— А может, не один…
— Такие дела обычно творятся в одиночку, — значительно произнес Борька. — Нам повезло, что вдвоем. Но тоже придется попотеть…
У Лодьки что-то зацарапалось внутри.
— Борь…
— Чего? — с неприятным ожиданием поморщился тот.
— Ну… нехорошо как-то…
— Почему? Это же все наверняка краденое! Иначе бы не стали прятать!
— А может, и не краденое. Может, человек честно насобирал, где мог, а спрятал на всякий случай. Не знал, где хранить…
— Ох уж, не знал! Прячут лишь то, что жульнически добытое…
— А мы… будет не жульнически, что ли? Получится «вор у вора дубинку украл»…
Борька засопел и высказал «литературное» возражение:
— Когда Том и Гек нашли в пещере золото, которое там спрятали бандиты, разве кто-то говорил, что они воры? Они были искатели клада…
— Вот именно искатели! Они специально искали, даже рисковали жизнью. А мы… А если это пацаны, вроде нас, копили медь для денег на что-то важное? Вдруг, тоже на мяч…
— Ну и… так им и надо. В другой раз не будут разинями…
Но Лодька видел, что в Борьке теперь, как и в нем, скребутся сомнения. Ведь тот читал те же книжки, что и Лодька, любил те же фильмы, где у красных конников и мушкетеров главнее всего были справедливость и честь. И вообще они смотрели на жизнь одинаково. Может, порой Борька смотрел чуть попроще и бывал иногда… ну, попрактичнее, что ли, но не настолько же, чтобы по крупному счету лукавить с другом и совестью… Тем более, что в карманах лежали рыбки, одна из которых предназначалась для Матвея Андреича. Подарок для доброго учителя и похищение чужой добычи — как-то оно не укладывалось рядом…
— Давай засунем обратно, — уже решительно сказал Лодька.
— Тьфу… давай… Но имеем же мы право хоть на маленький трофей!
— На какой?
— Вот на этот! — Борька поднял в кулаке несколько обмотанных проволокой трубок. Длиной сантиметров тридцать.
— Конечно, имеем!
Хотя во Всеволоде Глущенко временами и оживал этакий «кавалергард и дворянин», однако даже он не смог бы сейчас упрекнуть Лодьку в нечестности. Трубки были военным трофеем, законным призом (и, к тому же такой мелочью по сравнению с общим весом!). Если медь принадлежала жулику — тут вообще нет вопросов. Если это ребячья добыча, пусть скажут спасибо, что им вернули находку в целости и сохранности. Почти…
Кроме трубок, Лодька прихватил прямоугольную печать, на которой прочитал поставленные задом наперед буквы:
ТЮМЕНСКОЕ ДОБРОВОЛЬНОЕ ОБЩЕСТВО
СТРАХОВАНIЯ ОТЪ ПОЖАРОВЪ
И НАВОДНЕНIЙ
Кроме этих букв на печати был якорь в кружочке и мелкие цифры на вертящихся железных роликах.
Борька, жалеющий, что не усмотрел для себя такую интересную вещицу, завладел медным узорчатым шариком — похоже, что головкой от пресс-папье…
Потом они укрыли тяжеленную сумку в прежнем тайнике, и Лодька добросовестно спрятал под железный лист ее клеенчатую ручку…
Глава 2. Боевые забавы
Чтобы закончить историю с золотой рыбкой, надо забежать вперед.
Конечно, Лодька и Борька соорудили мозаику. У Борьки в кладовке нашелся кусок текстолита, из него выпилили прямоугольник размером с развернутую тетрадь. Ацетоном наклеили на него подогнанные друг к дружке кусочки пластмассы «морских» расцветок — это были волны и штормовое небо. На них поместили желтый берег с коричневыми «камнями», а на краю берега — сложенную из разноцветных квадратиков и треугольничков фигурку старичка. У него была голова с круглым носом, белым клинышком-бородкой и седыми, разлохмаченными ветром волосами. Вскинув голову, старик выкрикивал жалобную просьбу Рыбке. А выпуклая желтая Рыбка смотрела на него с высокого гребня волны: «Не печалься, ступай себе с богом…»
Закончили работу, отдышались от ацетона (дело было в комнате у Борьки), полюбовались.
— Хоть на выставку, — заявил Борька без лишней самокритики. — Или повесить у себя. Если бы не Матвей Андреич…
Готовую работу вставили в рамку. Ее, подходящую, заранее отыскали в Борькиной кладовке и заново покрыли лаком.
— Мам, смотри! Шикарно, да?
Софья Моисеевна вдвинулась в комнатку на вечно больных, опухших ногах. Согласилась ровно-жалобным голосом (тон этот — от привычки к постоянным жизненным бедствиям, одним из которых был Борька):
— Красиво, ничего не имею против. Только запахов тут вы напустили вашим клеем…
— Щас развеется… Мы это в подарок Матвею Андреичу!
Софья Моисеевна отозвалась все так же печально:
— Лучше бы Евгении Евгеньевне подарили. А то вот как впишет она тебе двойку на переэкзаменовке… Ты, Боря, совсем не занимаешься. Вот сделаешься второгодником… Моня приедет, опять надает тебе подзатыльников…
Моня был старший брат, он учился в машиностроительном техникуме и всегда на отлично.
— А я чё! Я каждый день учебник читаю… — притворно заныл Борька. А Лодька уже который раз пожалел, что судьба с Борькой и с ним обошлась так нелепо.
Что ей, судьбе, стоило засунуть их в один класс! Но когда они кончили начальную, девятнадцатую школу и были записаны в десятилетку, оказалось, что Аронский — в пятом «А», Глущенко же — в другом. Даже не в «Б» и не в «В», в «З»! Вот такое количество пятиклассников набралось в только что построенной мужской средней школе № 25 в сорок восьмом году двадцатого века. В классах от «А» до «Г» изучали английский язык, в остальных — немецкий. Лодька тогда изрядно огорчился: человеку, который собирается в моряки, английский гораздо нужнее! Но разве мальчишек спрашивали!.. А Борьке было все равно — что английский, что немецкий, в моряки он не собирался и вообще толком не знал, кем будет: может, певцом, если после взросления не пропадет голос, а может, начальником строительства, потому что любил придумывать проекты городов…
Лучше бы Борьке достался немецкий, тогда, возможно, не было бы несчастий. А с английским у него дело не пошло с первых дней. Пожилая сухопарая Евгения Евгеньевна закатывала глаза и говорила: «Аронский — это бедствие. Ни малейших способностей к языку, и к тому же он постоянно жует на уроках. Нет понятий о культуре». Борька однажды выдал в ответ, что невозможно учить язык в котором слово «культура» пишется почти нормально: «культурэ», а произносится по-папуасски: «калче», как больничный анализ. И что жует он, Борька, не постоянно а изредка… Из пятого в шестой Борька переполз только после осеннего экзамена по английскому, а в следующем году опять схлопотал переэкзаменовку…
Матери Борька сказал, что вредная «Евгеша» перетопчется без подарка, а у Матвея Андреевича скоро юбилей.
Матвей Андреевич, вопреки слухам, не ушел из школы, вел уроки по-прежнему. В середине сентября случилось торжественное собрание по поводу его пятидесятилетия. Пятиклассников на собрание не позвали (школьный зал не вместил бы такую ораву), и подарок Лодька и Борька отдали Матвею Андреевичу на другой день, в коридоре, на перемене. Сдернули с мозаичной картины обертку, и…
— Матвей Андреич, подождите минуточку! Мы вас поздравляем… вот…
У Матвея Андреевича заулыбалась каждая морщинка.
Поделиться книгой: