— Гад какой! — сочувствовал ей Лодька.
— Ты все понимаешь… — вздыхала Галчуха. — А они… Конечно, если я такая уродина…
— Никакая ты не уродина! — уверял он скуластую, отчаянно курносую и белобрысую Галку. — Не обязательно ведь быть как Наталья Гончарова! У тебя глаза красивые.
Глаза у Галки и правда были славные: серые, большие, опушенные густыми ресницами… Услышав Лодькин комплимент, Галчуха утешалась и ставила новую пластинку. Потом садилась рядом на диван с дребезжащими пружинами, обнимала Лодьку за плечо и доверительно шептала:
— Спасибо, Лодик… А кто такая Наталья Гончарова?
— Ты что! В школе не учили, что ли? Это жена Пушкина, из-за которой он стрелялся с Дантесом.
— Ой, да… я знаю. Только забыла, что у нее такая фамилия… А у тебя, наверно, всегда пятерка по литературе, да?
— Вовсе не всегда, — неловко отпирался Лодька. И слегка отодвигался, ощутив через рубашку теплое Галкино плечо…
Плоскогубцами Лодька и Борька отгрызли от проволоки полуметровый кусок, согнули в узкую петлю и начали на утюге плющить и сгибать еще сильнее.
Музыка выключилась, Галчуха возникла в дверях.
— Вы чего это грохочете, как на танковом заводе? Даже патефон подскакивает.
Борька собрался, конечно, сообщить, что ни фига, мол, с твоим самурайским трофеем не сделается, но Лодька опередил:
— Да мы быстро. Шнуровку мастерим для нового мячика. Кончаем уже…
Галчуха подошла, глянула, работу одобрила (знала, что такое «шнуровка»).
— Подождите, я сейчас…
Сходила к себе, принесла из дядюшкиных запасов моток синей блестящей изоленты (в ту пору это была редкость).
— Вот, обмотайте рукоятку.
Рукоятку из согнутой в четыре раза проволоки обмотали. Шнуровочка стала прямо как фабричное изделие.
— Галка, спасибо!
И Борька смягчился, пробормотал, что, мол, мерси вам…
Галчуха ушла, за стенкой опять зазвучала «Чио-Чио-сан», Лодька стал укладывать в чемодан инструменты и проволоку. Борька перегнулся через его плечо.
— А это у тебя что? — И он вытащил из-под противогазной маски неровную, стянутую резинкой пачку целлулоидных пластинок Разноцветных и блестящих.
— Да так… — слегка смутился Лодька. — Насобирал на свалке…
— А зачем?
— Ну, ни за чем. Красивые потому что. Думал: может, смастерю чего-нибудь…
— А чего? — настырно спросил Борька.
Борька снаружи не был похож на человека с тонкой натурой. Мешковатый и толстогубый, с круглой, стриженной ежиком головой и мясистыми ушами, он незнакомому человеку мог показаться туповатым лентяем (впрочем, лентяйничать он и в самом деле любил, но не всегда). Однако нервы у него были чуткие. И теперь он сразу ощутил, что Лодька не говорит всей правды.
Значит, вот как! Мало того, что лучший друг в одиночку, без него, без Борьки, лазил по свалке, так еще и с какой-то тайной целью! И теперь что-то скрывает!
Борька не стал прятать обиду.
— Чего ты хотел мастерить-то? Что-то задумал без меня, а теперь еще и скрываешь…
Лодька знал, что друг не только чуток, но и ревнив. Не стал осложнять обстановку.
— Балда ты, Боренька. Я скрывал, потому что это для тебя… Хотел сделать мозаику, морскую картину из пластмассы в подарок на твой прошлогодний день рожденья. А потом увидел в «Когизе» «Героя нашего времени» и решил, что такой подарок лучше…
Борька засопел. Читать он любил не меньше Лодьки, «лермонтовским подарком» был весьма доволен и теперь видел, что «накатил» на друга зря.
— Да я чего… Просто спросил… А давай, правда, сделаем мозаику! Вместе!
На Борьку порой находило «художественное» вдохновение. Так он в прошлом году выдвинул идею смастерить из картона рыцарский замок (как в трофейном кино о Робин Гуде), и они с Лодькой смастерили и не раз потом играли в осаду крепости, которую пытались взять штурмом шахматные пешки, а защищали бумажные солдатики.
— Да зачем нам теперь мозаика? — усомнился Лодька.
— Ну… подарим кому-нибудь.
— Кому?
— Кому-нибудь… — Борьку, видать, соблазнял сам процесс изготовления мозаичной картины из разноцветной пластмассы (изумрудно-зеленые и синие с белой рябью пластинки так и просились превратиться в бурное море). И вдруг его осенило: — А давай Матвею Андреичу! Ему в сентябре стукнет уже пятьдесят лет! Порадуем старика!
Эта мысль не вызвала у Лодьки никаких возражений. Наоборот…
Матвей Андреевич преподавал русский и литературу. Седоватый, с редкими, зачесанными назад волосами и морщинистым лицом, он ходил в мешковатых штатских брюках и суконной гимнастерке с широким ремнем. Говорили, что гимнастерка — с военных времен, когда Матвея Андреевича крепко ранили под Варшавой… Его любили. Впрочем, не все. Некоторые типы, вроде Суглинкина и Бахрюкова, считали, что он «псих» и «зануда». Бывали случаи, что «Матвей» хватал какого-нибудь балбеса за шиворот, вытаскивал из-за парты и кричал:
— Я вам преподаю русскую словесность, а не фигли-мигли! А вы под стихи Пушкина смеете плеваться жеваной бумагой! Убирайтесь вон!..
(Матвей Андреевич в особо напряженные моменты обращался к ученикам на вы.)
Однажды Лодька видел в коридоре, как Матвей Андреевич тряс за плечи девятиклассника Лешку Григорьева и, заикаясь, выговаривал:
— В-вы негодяй! К-как вы смели!.. Я больше не желаю вас видеть! П-прочь с моих глаз!
И Лешка пошел, сутулясь.
Лодька догнал его во дворе и сочувственно спросил:
— За что он тебя так?
— За дело… — буркнул тот, не глядя. И быстро зашагал к школьной калитке…
Но такое случалось не часто. Обычно Матвей Андреевич был добродушен, почти никогда не ставил плохих отметок за невыученные стихи, а говорил: «Ты, голубчик, сегодня дома еще позанимайся, а завтра я опять спрошу, а то ведь срам — получать двойку за всем известное «Белеет парус одинокий…» И рассказывал про писателей он вовсе не занудно, а всегда интересно, гораздо лучше, чем написано в учебнике (будто он с этими писателями долго жил рядом и все про них знает)…
Был Матвей Андреевич классным руководителем в шестом «А», где учился Борька. Шестиклассник Аронский не отличался ни грамотностью, ни усердием в изучении русской литературы (при всей своей любви к чтению!), но Матвей Андреевич ценил его за хороший голос. Петь Борька умел и любил и всегда выручал свой класс (а значит и руководителя) на конкурсных школьных смотрах и пионерских концертах.
— Эх, если бы ты, Боренька, и диктанты писал с теми же успехами…
— Я подтянусь, Матвей Андреич, — обещал Борька и верил в тот момент, что говорит правду…
А Лодьку Матвей Андреевич однажды спас от большой беды, от переэкзаменовки. Это еще в пятом классе. В день самого ответственного экзамена — письменного по русскому — Лодика Глущенко с утра неожиданно скрутила непонятная хворь — боли в животе, тошнота. Какой уж тут диктант! Лодька промаялся до вечера — сперва от «желудочных» страданий, потом от горького понимания, что у него загублены каникулы. Тогдашняя классная руководительница Евдокия Валерьевна (изрядная ведьма), сообщила маме, когда та пришла в школу объясняться:
— Ну что же, напишет диктант в августе. А летом походит на занятия, ведь считается, что за весеннее испытание у него неудовлетворительная оценка, поскольку не явился…
Лодька взвыл. Тогда мама пошла к Матвею Андреевичу. И он рассудил справедливо:
— С какой стати мальчику страдать без вины…
На следующий день он усадил Всеволода Глущенко в пустом классе и продиктовал ему экзаменационный текст. А после сказал:
— Проверь как следует… Проверил?
— Да, Матвей Андреич…
— Давай… А скажи, голубчик, в предложении «Ему показалось, что уже вечер» нужен какой-нибудь знак препинания?
— Конечно нужен! Запятая перед «что»!
— А где же она у тебя?
— Ой… я прозевал…
— Не зевай больше… — Лодькиным пером с фиолетовыми чернилами Матвей Андреевич аккуратно вставил запятую, а своим, с красными, нарисовал в уголке листа пятерку. — Успехов тебе и на других экзаменах. Старайся…
И Лодька старался! Всё остальное сдал тоже на пятерки, только по письменной математике получил неизбежный трояк (тут уж ничего не поделаешь…)
Но не этот случай был главным в добрых отношениях Матвея Андреевича и Лодика Глущенко. Самое интересное случилось уже в шестом классе, в конце зимы. Проходили «Капитанскую дочку». Матвей Андреевич на уроках говорил не только про Гринёва, но и про жизнь Пушкина. И про его несправедливую, преждевременную гибель — тоже. О том, что, если бы Дантес промахнулся, многое в русской литературе могло быть иначе.
— Но увы… Как известно, история не терпит сослагательного наклонения… Бахрюков и Суглинкин! Что такое «сослагательное наклонение», вы все равно не помните, Александр Сергеевич вам тоже безразличен, поэтому можете пойти погулять, жаловаться завучу я не стану… Тогда сидите смирно и уберите с парты ваш «морской бой»… А что касается Дантеса, то этот испорченный французский мальчишка, конечно же не понимал, что он делает. Был игрушкой в руках светских интриганов. Лермонтов писал про это совершенно справедливо… Кстати, время от времени среди знатоков литературы всплывает любопытный слух. Будто бы Дантес, отправившись на дуэль, надел под мундир кольчугу… Как вы полагаете, друзья, похоже ли это на правду?
— Конечно, похоже! — возгласил Бахрюков. Решил, видно, показать, что он тоже заинтересован уроком (авось, пригодится!). — Дантес же был трус, на фиг ему зазря подставлять пузо под пулю!
Матвей Андреевич поморщился:
— Лексика у вас, Бахрюков… Кстати, с чего вы взяли, что Дантес был трусом? У него и без того хватало всяких пороков… Знаете что? У меня предложение всему классу. Напишите небольшое сочинение на эту тему. Мог ли Дантес де Геккерен явиться на поединок в кольчуге под мундиром…
— У-у-у… — пронеслось над партами.
— Вы меня не поняли! Это добровольное сочинение. Для тех, кто в самом деле неравнодушен к Пушкину и его судьбе. Тем, кто не захочет писать или напишет неудачно, я не стану ставить плохую оценку. А тем, кто интересно раскроет тему, обещаю пятерку за четверть независимо от всех прежних отметок. Согласны? Срок — до понедельника.
Была пятница…
Лодька сперва решил, конечно, что не будет писать. Домашних заданий и так выше головы! Но в субботу с утра его «засвербило». Все, что связано с Пушкиным, Лодьку не оставляло равнодушным. Ведь именно по его стихам Лодька в свое время учился читать, листая мамин «Пушкинский календарь». А строчки «Прощай, свободная стихия» толкнули второклассника Севку сочинить: «Мой папа не вернулся с моря…» (и это стихотворение изрядно прославило его в начальной школе номер девятнадцать, когда появилось в «Пионерской правде»).
И сейчас застучал в голове знакомый с давних пор пушкинский размер: «Прощай свободная стихия»… «Мой папа не вернулся с моря»… «Дантес не мог надеть кольчугу»…
А в стихах про отца есть такие строчки:
И он ведь тогда вернулся! И должен вернуться снова!..
Суеверное опасение, что если он, Лодька увильнет от сочинения про кольчугу, он что-то сломает в этом строгом стихотворном ритме, а значит и… в судьбе. Потому что получится обман. Обман Пушкина (хотя в общем-то сейчас речь не о нем, а о Дантесе), и обман Матвея Андреевича, который спас Лодьку в пятом классе, и… будто бы обман собственных строчек про папу. Что он вернется…
Все перепуталось в голове, но одна мысль стала ясной: не писать нельзя — и чтобы не дразнить судьбу, и ради исторической правды!
«Дантес не мог там быть в кольчуге…»
Лодька давно уже не сочинял стихов. Почти не сочинял. Разве что для открыток с поздравлением отца и мамы с Новым годом. Его «стихотворные таланты» заглохли где-то в третьем классе. Потому что было в жизни столько «отвлекающих» событий… Но сейчас тревога потянула в голове строчку за строчкой — как гиря ходиков тянет шестеренку и заставляет размеренно тикать механизм…
В понедельник утром, перед уроком литературы, Лодька дождался Матвея Андреевича у двери в учительскую.
— Я… Здрасте, Матвей Андреич… Я вот… — И протянул тетрадку.
— Что это, голубчик?
— То, что вы задавали… Про кольчугу..
— Да? Прекрасно, прекрасно… Только почему здесь, а не в классе?
— Потому что… ну, вы сами увидите. Там… получились стихи. Все начнут ржать… то есть смеяться, если прочитаете при всех…
— Вот как? Ну-ка отойдем…
И они (Лодька — на ватных ногах) отошли к окну, и Матвей Андреевич несколько совершенно бесконечных минут читал его, Лодькино, «творчество» и, кажется, даже шевелил губами. Потом вскинул глаза — карие, с красноватыми следами утомления на белках. Глянул с каким-то… удивлением, что ли?
— Голубчик мой… Это же лучше всего, что я мог ожидать от кого-то из вас. Это… вы просто удивительный молодец… Я только не понимаю: отчего же нельзя это вслух, при всех?
Лодька смотрел на свои валенки со следами растаявшего снега и дергал измочаленный конец пионерского галстука. Не мог он объяснить, про отвратительную слабость, когда все начинают гоготать над тобой, про Бахрюкова и Суглинкина, про свой липкий страх…
— Страх, это ведь не то, что украшает человека. Не правда ли… Лодя Глущенко? — вдруг сказал тихонько Матвей Андреевич.
Лодька дернул галстук изо всех сил и обреченно вздохнул:
— Ну, ладно…
Оказалось, что, кроме Лодьки, написали сочинение еще трое. В том числе и Бахрюков. Наверно, потому, что перед этим он ухитрился схватить по литературе две «пары» (один из всего класса!) и теперь надеялся спасти положение. Однако не спас.
— Сударь мой, — горестно сказал Матвей Андреевич. Я оставляю без внимания такие выражения, как «гад» и «подлюга», хотя это не лезет ни в какие рамки… но не могу пройти мимо вашей грамматики. Даже Дантес, который, говорят, совершенно не знал русского языка, не сумел бы сделать столько ошибок на одной странице… Возьмите ваш опус и, перечитывая его через несколько лет, вы, может быть, покраснеете… если к тому времени обретете эту способность…
Потом приступил Матвей Андреевич к умному (даже в очках!) Олегу Тищенко.
Поделиться книгой: