— Коммунист! — Конопка вскинул голову и презрительно взглянул на надсмотрищика. Терять, думал он, уже нечего.

— Коммуна. Пролетариат. Интернационал. Революция. МОПР, — перечислил Кирпичников и улыбнулся.

Франтишек смотрел настороженно.

— Вождь! — Краслен назвал фамилию того, которого мечтал оживить.

Франтишеку казалось, что над ним издеваются.

— Вождь! — сказал Краслен еще раз и приложил руку к сердцу. К своему, потом к Конопкиному. — Вождь!

Он пожал руку пролетарию.

Кажется, до того что-то стало доходить.

Впрочем, на то, как Краслен раздевается, он глядел все еще удивленно. Да и снять свою робу согласился не сразу: взволнованные жесты и подергивания за край рубахи были ему, сбитому с толку, готовому к худшему, не очень понятны. Натягивая форму надзирателя, Конопка, вероятно, все еще опасался, что над ним смеются. Смотрел, как Краслен облачается в тряпье заключенного, и не верил своим глазам. Даже получив в руку табельный хлыст, не до конца поверил в свое счастье. Только тогда, когда Кирпичников снял с себя парик и нацепил на бритую голову заключенного, Франтишек расцвел, засветился, расслабился. Жест «уматывай из лагеря» — резвый бег на месте, продемонстрированный Красленом, — он понял незамедлительно. Еще раз пожал руку новообретенному союзнику, а потом не выдержал и бросился ему на шею. Два борца за справедливость обнялись.

Обитатели пятой полки восемнадцатого ряда правой стороны совсем не удивились возвращению Конопки. Они только обругали его на смеси шпляндского и брюннского наречий за то, что полез через головы и опять разбудил. В самом ли деле заключенные приняли его за Фратишека, решили ли они поддержать «игру» или попросту наплевали на то, что вместо одного человека появился другой, — этого Краслен так и не понял. Следующие несколько часов он провел, ворочаясь на соломе (фауна концлагерных бараков оказалась намного богаче, чем в ангеликанской камере для чернокожих) и поминутно получая пинки от соседа, не могущего уснуть из-за его возни. За час до рассвета сосед перестал пинаться, а заодно и дышать. Отодвинуть его было некуда. Пришлось лежать в обнимку с трупом и стараться думать о хорошем.

В пять утра Кирпичников поднялся вместе со всеми, съел сухарь и выпил чашку черной жидкости, по сравнению с которой даже пойло Франца с Густавом было кофе: он сам не так давно следил за раздачей этих «завтраков». Во время построения Краслен думал о двух вещах: чтобы не узнали и чтобы не нашли пистолета, который он спрятал под одеждой. На надсмотрщков Кирпичников старался не глядеть, лицо на всякий случай вымазал грязью. За нечистоплотность он, естественно, получил несколько палочных ударов, зато вздохнул с облегчением: подмены Франтишека Конопки на Курта Зиммеля надзиратели не заметили.

Наконец вызвали тех, кто был отобран для фирмы «Арендзее». Кирпичников сделал долгожданный шаг вперед. Через полчаса он уже шагал в общем строю по направлению к Клоппенбергену и лялякал в такт какой-то шпляндской мелодии, слов которой он не знал: надсмотрщики велели петь.

Шли долго, несколько часов без остановки. Солнце встало высоко, пыльная и отвратительно гладкая асфальтовая дорога сильно нагрелась. Гундеть одну и ту же песню надоело до невозможности. Во рту у заключенных пересохло, пели все тише и тише. До смерти хотелось свернуть на обочину, поваляться на зеленой брюннской травке, отдохнуть в тени деревьев, растущих, словно солдаты, по линеечке, спуститься к ручью, освежиться… Но было нельзя.

Автомобилей на дороге почти не ездило. Колонне заключенных встретилось лишь несколько грузовичков. Еще пара, двигаясь в том же направлении, обогнала. Наверное, на них везли из концлагеря свежую партию мыла или волос.

Около полудня арестанты из Мюнненбаха встретили колонну солдат, которых гнали на фронт. Унылые мальчишки в черной форме шли ссутулившись, не в ногу. Воевать им явно не хотелось, но деваться было некуда. «Запевай, запевай!» — приказывал командир. «Прощай… дорогая, помаши мне платком… я поехал в Шпляндию… — не в такт затянули новобранцы. — Тра-ля-ля… ыыыы… тра-ля-ля… поехал в Шпляндию…».

«Круговорот людей в Брюнеции», — буркнул Краслен себе под нос на родном языке.

— Кто вы? — тут же услышал он слева. — Вы что, красностранец? Почему вы пошли вместо Франтишека?

— Да, я красностранец, — прошептал Краслен, не поворачиваясь, чтобы не заметили. — Поэтому и пошел вместо него.

— Нас всех убьют!

— Нет. Я вооружен. Мы нападем на них, как только будем на месте. Скажите остальным — пусть будут готовы. Тс-с-с! Только не поворачивайтесь ко мне!

Заключенные брели медленно, шаркая ногами и перешептываясь. Уставшие охранники по очереди пили из фляжек.

«Скоро вернусь, дорогая, скоро вернусь, я поехал в Шпляндию!» — пели вдалеке новобранцы.

— Пятьдесят голов, как вы заказывали! — надзиратель концлагеря отдал честь и передал накладную человеку в форме штурмовых отрядов.

Заключенные строем стояли перед толстой кирпичной стеной с протянутой поверху колючей проволокой. Единственные ворота на территорию фабрики охраняли штурмовики с лучестрелами наперевес. «Фармацевтическая фирма „Арендзее“ — всебрюннский лидер в области производства касторки — предлагает вам свое сотрудничество!» — значилось с одной стороны от входа. Другую сторону украшала надпись: «Не входить! Частная собственность! Охраняется специальными частями! Внимание: огонь по рыжим и велосипедистам открывается без предупреждения! Будьте осторожны». За стеной виднелись типовые, ничем не примечательные производственные корпуса.

— Пошли! — крикнул штурмовик, открывая ворота. — Ну-ну, давайте, поторапливайтесь!

Заключенные покорно побрели на территорию.

«Труд Честный, помоги мне! — взволнованно подумал Краслен, держась за спрятанный под робой пистолет. — Судьба мирового пролетариата сейчас решается! Марат, Степан Разин, Гай Фокс, Гарибальди, Лакшми-баи, Спартак и Туссен-Лувертюр! Не оставьте меня! Дайте сил!»

Тяжелые ворота затворились за спиной.

— Недолюди, слушай мою команду! Напра-а-а-а… — начал штурмовик.

Но не закончил. Меткий выстрел — спасибо красностранской подготовке! — повалил его на землю.

«Убил или ранил?» — промелькнуло в голове у Кирпичникова. Он увидел, как второй охранник целится лучестрелом, и бросился под ноги товарищам. Те не дремали. Через секунду после выстрела толпа заключенных метнулась на поверженного штурмовика, стремясь затоптать, запинать, забить голыми руками, отобрать оружие.

— Тревога! — заорал второй.

Это были его последние слова. Орава заключенных выбила у него из рук оружие. Зеленый луч, выпущенный из смертоносного аппарата чьей-то рукой в полосатом рукаве, продырявил сначала значок с черепом и костями, потом табачного цвета рубашку, потом кожу, потом мясо, кость… кожу и снова рубашку. Сразу за первым лучом последовал второй, более мощный. Он аккуратно и быстро срезал фашисту голову, которая, потеряв черное кепи с устрашающими знаками, тяжело шмякнулась на вымытый с мылом бетон.

Третий луч был направлен на заключенных. Он вышел из подвала ближайшего корпуса и, судя по общему крику мужчин, женщин и детей, продырявил сразу несколько человек. Штурмовик, нарисовавшийся в дверном проеме, был застрелен из пистолета. Еще один возникший оттуда же — изрезан на куски лучами смерти. Теперь у заключенных было целых четыре лучестрела! Следующие несколько фашистов, появившихся из зданий, тоже прожили недолго.

24

— Труд Великий! Я слышу родную речь! Вы красностранец?! — воскликнул исхудавший старичок с острой бородкой.

— Красностранец, авангардовец и враг фашизма! Кирпичников, Краслен. Рад познакомиться. Нормально себя чувствуете?

— Так это вы стреляли там, наверху? Труд, Труд, Труд… Я знал, что нас спасут!!! Друзья, вы видите, это случилось!!! Я верил, я все время верил, друзья!!! Бедный Радий Николаич, не дожил…

Старичок бросился на шею расстроганному Краслену и зарыдал. Рядом стояли еще двое ученых помоложе — брюнет и блондин, оба изможденные, но счастливые. Почти всю комнату подвального помещения, где Кирпичников отыскал их, занимала установка с множеством непонятных приспособлений и массой емкостей, наполненных веществами диковинного вида, бурлящими жидкостями, разноцветными газами. Здесь же в углу валялись три матраса и три железные миски с остатками пищи. Очевидно, лучшие умы планеты, призванные найти вечную жизнь, содержались у фашистов немногим лучше, чем рыжие «недолюди».

— Заборский! Яков Яковлевич! — Старичок разжал объятия и принялся трясти руку Краслена. — А это…

— Гюнтер Вальд, — сказал блондин.

— Жильбер Юбер, — представился третий ученый. — Член шармантийской секции Рабинтерна. Как видите, у нас тут интернациональный коллектив, ха-ха-ха! Но по-краснострански говорим, конечно, все.

— И все коммунисты, — добавил Гюнтер.

— Нас было четверо… — вздохнул Яков Яковлевич. — Профессор Синицын не смог пережить этого кошмарного похищения…

— Еще с нами работал Уильямс из Ангелики. Не знаете ли вы что-то нибудь о его судьбе? — вспомнил Юбер.

— Он умер, — ответил Кирпичников, пряча глаза. — Все, что знаю о нем, я расскажу вам по дороге отсюда. Думаю, нам не стоит задерживаться на фабрике.

— И правда! — спохватился Яков Яковлевич. — Который нынче час? Рабочие скоро придут на смену, да и Гласскугель может нагрянуть с проверкой когда угодно. Он заявляется сюда чуть ли не каждый день. Трясет нас за воротники и требует скорее изобрести оживин!

— А вы… изобрели его? — робко спросил Кирпичников.

Ученые переглянулись.

— Для фашистов — нет, — тихо ответил Заборский. — Для фашистов мы безмозглые дармоеды, которые ни на что не способны. А так…

Он залез во внутренний карман пиджака и вытащил оттуда маленькую пробирку с бесцветной, на первый взгляд не отличающейся от воды жидкостью.

Глаза Краслена загорелись.

— Мы должны немедленно отправиться в Ангелику! — воскликнул он. — Как, вы до сих пор не знаете?! Буржуи тоже прознали о ваших опытах и выкрали тело Вождя, чтобы предотвратить его оживление! Но я знаю, где оно хранится! Мы туда проникнем… И тогда мировая революция неизбежна!

— Стало быть, надо пробираться к морю, чтобы сесть на пароход, отправляющийся в Ангелику? — спросил Яков Яковлевич. — Или найти дирижабль? Самолет? У кого-нибудь есть деньги на билеты?.. Ох… Ума не приложу, как мы отсюда выберемся…

— У меня есть предложение, — сказал Юбер. — До моря отсюда очень далеко, а рисковать мы не можем. Гораздо быстрее добраться до шармантийской границы. Доберемся до города Берр-сюр-Ривьер, там у меня есть родня. Дальше сядем на самолет и спокойно долетим до Ангелики.

— А как мы пересечем границу без документов? — спросил Заборский.

— Действительно… — озадачился Краслен.

— Значит, сделаем так, — решил Вальд. — Неподалеку отсюда есть городок Виллендорф. В нем базируется сильная коммунистическая ячейка. У меня есть адреса, пароли, явки. Уверен, что ребята помогут нам с документами и предоставят немного денег.

— Значит, туда, — решил Кирпичников.

— А как? Пешком?

— Видимо, ничего другого нам не остается…

— Нет, нет, это провальный план! Это невозможно! Мы погибнем! Нас поймают уже через час, помяните мое слово! — заворчал старик Заборский.

— Пойдемте-ка наверх, — предложил Кирпичников. — Там есть несколько комплектов фашистской униформы, оставшейся без хозяев. Правда, она кое-где продырявлена… Но, думаю, эти костюмчики существенно облегчат нам путь.

Наверху, там, где четверть часа назад происходила освободительная битва угнетенных с угнетателями, бывшие заключенные уже раздели убитых штурмовиков и решали, кому достанется форма. В результате ее все-таки уступили Краслену — в благодарность за то, что организовал восстание и обмен на обноски ученых и все оружие.

— Ну что, товарищи, отправляемся? — спросил Кирпичников, переоблачившись второй раз за сутки.

— Постойте! А раненые? — обеспокоился Заборский, глядя на бледных людей, которым делали перевязки с помощью разорванных тюремных роб.

— Ну Яков Яковлевич! — Краслен всплеснул руками. — У нас все равно ничего нет, чтобы помочь: ни лекарств, ни инструментов! Лучшее, что можно сделать для них, это поскорее воскресить Вождя.

— Подождите… — Гюнтер Вальд замешкался. — Заборский прав. Мы не можем уйти просто так. Я давал клятву Гиппократа! Черт возьми, мы оставили умирать столько пленников только ради того, чтобы скрыть от фашистов оживин! Надо хоть как-то загладить свою вину перед человечеством!

— Но… — начал Кирпичников.

Заборский и Вальд его не слушали: они уже хлопотали возле раненых и вытаскивали заветные пробирки.

— Что они делают?!

— Не беспокойтесь, — ответил Краслену Юбер. — Мы сделали оживина с запасом. Восемь-десять мертвецов или двадцать — тридцать больных. Ах да, вы ведь не знаете… Оживин способен не только воскрешать. Это мощный активатор иммунных и регенеративных процессов в организме.

— Стало быть, лекарство от всех болезней?

— Не совсем. При опасных травмах оживин действительно показан: благодаря ему раны затянутся намного быстрее. Но вот от простуды я бы пить его не стал: оживин даст организму гораздо большее «ускорение», чем нужно для победы над насморком, и последствия могут вас неприятно удивить!

— Главное, чтобы Вождю хватило… — пробормотал Кирпичников, глядя на то, как раненые глотают прозрачное вещество из пробирок и на глазах розовеют, оживают, улыбаются.

— Хватит всем, хватит! — отвечал Юбер.

Сам он смотрел на изрезанные лазером останки погибших в бою заключенных: очевидно, мечтал воскресить кого-нибудь, но сожалел, что трупы безнадежно разрушены. Кирпичников как раз подбирал какие-нибудь аккуратные слова, чтобы попросить ученых экономить оживин и поторапливаться, когда к нему с Юбером подбежал Заборский, держащий на руках тело маленькой, лет пяти, девочки с несколькими лазерными ранами.

— Как вы думаете, — возбужденно спросил Яков у шармантийца, — мы сумеем?.. Она целая! Смотрите, почти целая!

— Вы же сами знаете, что такие повреждения сами по себе не затянутся! — ответил Юбер. — Сначала нужно восстановить жизненно важные органы, зашить дыры, а потом уже пытаться!

— Но я хочу попробовать!

— В этом нет смысла! — ответил Юбер. — Она тут же снова умрет от тех же самых ранений! Я понимаю вас, но…

— Оставим ее! — попросил Кирпичников. — Нам нужно скорее бежать! Война не обходится без жертв, никто из нас не виноват в том, что девочка погибла! Ни к чему рисковать собой, рисковать всем будущим человечества…

— Возьмем ее с собой, — сказал Заборский. — Возьмем с собой и оживим, как только окажемся в укрытии, как только получим оборудование для операции! Иначе я не сойду с этого места!

«Несносный старикашка! — подумал Кирпичников. — Где он видел, чтобы герои приключенческих книг и спасители человечества таскали с собой маленьких детей?!»

— Кажется, в нашем подвале был мешок подходящего размера! — заметил возникший рядом и через секунду снова убежавший Гюнтер.

«Мое мнение уже никого не интересует, — удрученно подумал Краслен. — Гнилая интеллигенция! Хотя… может быть, они правы и это я очерствел за время работы в концлагере?»

— Будешь жить, будешь жить, зайка! До самого коммунизма доживешь! — бормотал Заборский, прижимая к себе еще не остывшее тельце.

За его действиями неотрывно следил один из бывших заключенных.

— Што ви хотите сделат с моя дочерю? — спросил он наконец на плохом брюннском языке.

— Это ваша дочь?! — хором воскликнули Заборский и Юбер.

Через минуту группа коммунистов-оживителей пополнилась еще одним человеком. Благо лишний комплект фашистской формы для папаши нашелся.

Спустя час на шоссе Клоппенберген — Виллендорф пятеро штурмовиков остановили грузовик со свиными консервами.

— Слава Шпицрутену! До города довезешь? — спросил водителя самый молодой из компании.

Тон вопрошающего был задорным и угрожающим одновременно, так что шофера неудержимо потянуло согласиться. Сопротивляться своему желанию он не стал.

— Шпицрутену — слава! Залазьте.

Молодой штурмовик и еще один, постарше, уселись в кабину. Остальные, тоже не мальчики, залезли в кузов и устроились там прямо на коробках со свининой. Багажа у них было всего ничего: один серый мешок с чем-то крупным. Наверно, с едой.