Елена признательно кивнула головой и отбросила со лба прядку непокорных волос. Еще год назад она выглядела так молодо, что порой походила на школьницу. Но со смертью сына появились сединки (впрочем, они легко терялись в светлых волосах), у глаз собрались морщинки — легкие, тонкие, но их не спрячешь.

— Вот так на все лады завывал ветер, когда хоронили Витюшку, — произнесла Елена, глотая слезы, и, не выдержав, беззвучно зарыдала.

Раздался телефонный звонок, резкий, продолжительный. Василий Николаевич схватил трубку и долго еще слышал треск звонка. Так телефонистки вызывали абонента для директора или на аварию.

На линии был нарком. Он осведомился о работе цеха и спросил, каково его, Макарова, мнение об увеличении тоннажа печей.

— Я считаю, что только это даст возможность выплавлять миллион тонн стали в год.

— Значит, вы поддерживаете предложение Ротова?

— Ротова? — переспросил Макаров и осекся.

— А разве это предложение ваше?

— Нет, это инициатива сталеваров Шатилова и Пермякова.

В трубке стало тихо, и Макаров по индукции слышал, как телефонистка вызывала Серовский завод.

— Мне Ротов не сказал об этом, — наконец произнес нарком. — Что ж, очень хорошо, если у вас такие сталевары. Поддержали?

Макаров коротко рассказал, как было дело. Нарком усмехнулся.

Теперь мне все понятно. Директор, очевидно, считает, что если он руководит коллективом, то все рационализаторские предложения, рождающиеся в коллективе, должны исходить от него.

— Товарищ нарком, — вступился за Ротова Макаров, — сталевары предлагали увеличить завалку до двухсот пятидесяти тони, я — до трехсот, а Ротов одновременно с нами — до трехсот пятидесяти. Первенство, таким образом, за ним.

— Ладно, не в этом суть, — сказал нарком и распорядился: — Включайтесь и вы в подготовку к реконструкции, товарищ Макаров.

— Но ведь вы директору отказали.

— Да, долго стоять нельзя. Уложитесь в сроки обычного большого ремонта.

— Как? — удивился Макаров, решив, что ослышался.

— Чему удивляетесь? На Магнитке уложились в эти сроки. Описание сверхскоростных методов ремонта наркомат вчера разослал по заводам, но я посоветовал Ротову не ждать, а послать инженеров для изучения опыта на месте. Подину печи и отдельные участки разрешаю взорвать.

— В действующем цехе?

— А в Действующей армии разве снаряды не рвутся? Приступайте и смотрите: ни часу более. За этот срок я поручился перед правительством.

Макаров положил трубку обрадованный и озадаченный. О таких сроках он до сих пор не слыхал. Он позвонил Гаевому и подробно рассказал о беседе с наркомом. Хотел позвонить и Шатилову, да вспомнил, что тот еще не пришел на смену.

— Ну, Леночка, предстоят горячие дела!

Елена грустно посмотрела на мужа, позавидовав его настроению.

— Тебе хорошо. Ты плоды своей работы видишь. А я? Что делаю я? — вымолвила она тягуче, с придыханием.

— Тоже немало. Рукавицы для бойцов вяжешь, над детским садом шефствуешь — там ведь дети бойцов, английский изучаешь.

— Я хочу отдать Вадимку в детский садик. Он уже достаточно подрос. Ты согласен?

Макаров знал, как сильно привязана жена к ребенку, как неохотно расстается с ним даже на короткое время, и, не поняв мотивов ее желания, спросил:

— Есть ли в этом необходимость?

— Есть. Рукавицы и шефство — не то. Этим и на досуге заниматься можно. Пора выполнить Гришин совет. Хочу на завод. Снаряды точить, как Мария Матвиенко. У нее трое детей, а работает.

— Смотри-ка! Ты еще в армию запросишься, — пошутил Макаров.

— Куда мне, трусихе! Помнишь, как бомбежек боялась? Первая пряталась в щель. А знаешь, в спеццехе много новеньких работает. Там и женщины и подростки. Неужели я хуже?

Макаров крепко обнял жену.

25

Ремонт печи для сталевара — процесс неприятный, глубоко прозаический. Вместо привычной интересной работы над металлом приходится ломать спекшиеся огнеупоры, грузить мусор, проверять качество кладки, спорить с несговорчивыми каменщиками.

Шатилов не любил ремонтов, но относился к ним терпеливо. И в Донбассе он бывал на всех участках, где только стучали молотки каменщиков, даже глубоко под землей, в дымоходах.

Это всегда не нравилось Дмитрюку.

— Ты что, не доверяешь мне? — ворчал на него старик. — Да тебя, жигуна, еще не замышляли, когда я эти печи строил!

Обрадованный тем, что их предложение одобрено (эту часть разговора с наркомом Макаров передал сталевару), Шатилов спросил начальника цеха:

— Премируете, Василий Николаевич?

«Женится, наверное, — решил Макаров, — деньги нужны».

— Обязательно. Поработаем, экономию подсчитаем — сумма получится, надо полагать, изрядная.

— Да я не о деньгах. — Шатилов досадливо отмахнулся. — Поставите меня на эту печь сталеваром?

— Поставлю, — пообещал Макаров. — И как лучшего сталевара, и как инициатора. На эту печь — самых лучших. Плавка-то в триста пятьдесят тонн!

В дверях Шатилов столкнулся с Дмитрюком.

— Останься, Вася, замолвишь словечко… — шепнул Дмитрюк.

Макаров вышел из-за стола навстречу старику, тепло потряс его руку. Дмитрюк проковылял к столу и сел.

— Пришел наниматься, — сказал он, теребя отрастающие усы.

— А эвакопункт?

— Там работа стихла, а я тихой работы ой как не люблю. Старикам живое дело нужно, а на этом заснуть можно.

Молча вынув из стола приемную карточку, Макаров заполнил ее и протянул Дмитрюку.

— Идите, Ананий Михайлович, в отдел кадров оформляться.

— А кем? Написали?

— Каменщиком, конечно. Оформитесь, а тут что-нибудь полегче подберем.

— Инспектором по качеству, — подсказал Шатилов.

— Рабочие нужны, а не инспектора, — строго ответил Дмитрюк. — Скоро будет у вас большой ремонт.

— Вы и об этом знаете?

— Ворон чует, где пожива, а каменщик — где ремонт. Прошу самую деликатную работу мне дать: выпускное отверстие заготовить и арочки для шлаковых лёток.

— Лучше Анания Михайловича их никто в мире не сделает. С других заводов к нему ездили учиться. Никто так кирпич к кирпичу не пригонит, — превозносил старика Шатилов.

— Хорошо, — согласился Макаров. — Даю вам отдельный участок работы. Дело такое…

— Сиди дед у печи и теши кирпичи, — вставил Дмитрюк другую свою поговорку. — Ну, спасибо, Василий Николаевич.

Шатилов провожал Дмитрюка до отдела кадров.

На площади, перед проходными воротами, на которых были установлены мощные репродукторы, они увидели огромную толпу рабочих.

Слышался голос московского диктора: «…враг терпит поражение, но он еще не разбит и тем более не добит…»

— Что передают? — спросил Дмитрюк рабочего.

— Не мешай. Слушай! — сердито бросил тот.

Дмитрюк обратился к другому рабочему.

— Приказ. Двадцать четвертая годовщина Красной Армии.

«…необходимо, чтобы с каждым днем фронт получал все больше танков, самолетов, орудий, минометов, пулеметов, винтовок, автоматов, боеприпасов…» — чеканно читал диктор.

— Будто специально для тебя, — шепнул Дмитрюк Шатилову.

Люди шли на вторую смену, и толпа рабочих росла. Из здания заводоуправления выбегали служащие — красный уголок не вместил всех. Многие не успели набросить на плечи верхнюю одежду и стояли налегке — в костюмах, в платьях.

Когда диктор дочитал приказ, на площади загремели аплодисменты.

Люди не расходились, ожидали повторения передачи. Хотелось снова услышать ясные и твердые слова приказа, вселявшие уверенность в победе над врагом.

Шатилова потянуло к Ольге. Но как его примут? Не рассердилась ли на него девушка за то, что так долго не появлялся?

Однако Ольга встретила гостя так, будто они вчера виделись.

«Не обрадовалась, не обиделась…» — недовольно подумал Василий.

Разговор не клеился.

— Видите, Вася, как плохо подолгу не навещать друзей, — укорила Ольга. — Отвыкаете, и говорить вам словно не о чем.

Шатилов с нескрываемой нежностью посмотрел на девушку и порывисто ответил:

— Отвыкаешь, когда не думаешь о человеке. А когда все время думаешь о нем — еще больше привыкаешь. Вы знаете, Оля, мне когда-то очень нравилась одна девушка. Только виделись мы редко — в разных городах жили. Я о ней ни на минуту не забывал, и от встречи к встрече она мне все роднее становилась…

— А вы ей?

— Я? — смущенно улыбнулся Шатилов. — У нее шел обратный процесс: отвыкала и совсем отвыкла.

Ольга смотрела в сторону, казалось, безучастно. «Жаль его, хороший он и такой непосредственный. Может быть, лучше сказать прямо: Вася, вы мне нравитесь совсем не так, как я вам». — И решила: «Скажу», — но взглянула в грустные глаза Шатилова — и язык не повернулся.

— Какие новости в цехе? — спросила Ольга, чтобы изменить тему разговора.

Шатилов потускнел, стал рассказывать вяло, неохотно. Ольга многое знала от отца и мысленно отметила, что Шатилов не упомянул о себе, о похвале наркома.

— А как занятия? — продолжала расспрашивать она.

— Занимаюсь большегрузной.

— Бурой папе говорил, что вы ворох учебников накупили, в техникум готовитесь.

— Отложил на время, — сознался Шатилов, краснея. — Не умею одновременно несколькими делами заниматься.

Ольге захотелось ободрить Шатилова. Прощаясь, она задержала его руку чуть-чуть дольше обычного и задушевно сказала:

— Не забывайте друзей, Вася, помните: в этом доме вам всегда рады. — Ольга улыбнулась какой-то светлой, чудодейственной улыбкой, от которой все вокруг, казалось, засияло.

Шатилов ушел окрыленный. Возвращаться домой не хотелось, и он зашагал по широкой аллее, где лежал свежевыпавший, еще не утоптанный и не запыленный снег. В радужных думах об Ольге он незаметно для себя поравнялся с театром и остановился. Отсюда хорошо был виден завод.

Четкие пунктирные линии огней окаймляли асфальтированные шоссе, пересекавшие завод в разных направлениях. Ярко светились огромные окна цехов. Высоко в небе созвездиями сияли огни на колошниках доменных печей. Изогнувшись коромыслом, уходила через реку бетонная плотина, залитая электрическим светом.

Вдруг небо вспыхнуло красным заревом, и огни померкли, как на рассвете. С горы широким огненным потоком хлынул расплавленный шлак, образовав огромную причудливую фигуру. Шлак быстро начал тускнеть, сделался багровым. Зарево в небе потухло, огни снова стали острыми. В этот миг новый поток низвергся с горы, и снова вспыхнуло зарево в небе, отражаясь, как при пожаре, тревожными бликами в окнах домов.

На шлаковой горе появилась огромная красная луна, потом вторая, третья — это в опрокинутых набок ковшах светила приставшая к стенкам корка раскаленного шлака. Но вот луны потускнели и исчезли совсем. На горе, как звездочка, заскользил огонек паровоза, увозившего ковши обратно в цех. Из трубы мартеновской печи вырвалось пламя, превратилось в большое горящее облако и исчезло так же внезапно, как появилось. За цехом вдали медленно двигались, словно плыли в воздухе, алые квадраты.

Шатилов пересчитал их — тридцать слитков. «Хорошая плавка, почти двести тонн! А будем же подавать на блюминг по пятьдесят слитков — более трехсот тонн с одной плавки. Эх, скорее бы!» — мечтательно подумал он.

Часть вторая

1

В оккупированном гитлеровцами донецком городе, растерзанном, голодном, безмолвном, продолжалась своя страшная жизнь. Никто не знал, что произойдет с ним завтра, даже сегодня, вернется ли он, уходя из дому, переживет ли ночь, ложась спать. Спасаясь от угона в Германию, люди старались заболеть, прятались в подвалах, на чердаках. Казалось, жестокий мор надвинулся на город, еще недавно шумный, как улей, и редкие жители ходят по улицам, будто обреченные на смерть. Большинство разбредалось по селам, меняя носильные вещи на хлеб, кукурузу, картофель. Покидали дома чуть свет, стремясь вернуться дотемна. Запоздавшие предпочитали ночевать в степи на снегу, лишь бы не попадаться ночью на глаза полицаям или жандармам.

Но и гитлеровцы чувствовали себя здесь как на раскаленных углях. Дорого обошлась их начальству гибель хозяйственной команды, поднятой на воздух при взрыве подпольщиками котельной электростанции. Коменданта города и шефа гестапо с ближайшими помощниками, не сумевших уберечь электростанцию, фашистское командование отправило на самый тяжелый участок фронта.