— Это было до войны. Ладно, не хочешь говорить с наркомом — я поговорю. Да мне, пожалуй, и удобнее.

Ротов задумался.

Настаивать на реконструкции печи (в несвоевременности этого он был уверен) ему не хотелось, а допустить разговор парторга с наркомом и вовсе не было желания — если Гаевой добьется своего, как будет выглядеть он, директор? Но сдаться сразу было не в его характере.

— Не перестаю удивляться тебе, Григорий Андреевич, — сказал Ротов примирительно. — Сначала надо одно решить, потом за другое браться. Пойми по-человечески: все мои мысли броней заняты, да ведь и твои тоже. У меня нервы натянуты, как струны, в ожидании испытания на полигоне.

Гаевой сочувствующе посмотрел на директора.

— Сегодня я, пожалуй, неправильно поступил, придя к тебе, — сознался он. — Лучше было дождаться испытаний. Ты стал бы добрее, на людей не набрасывался бы… Но нельзя же заниматься чем-то одним в ущерб остальному.

— Основным — можно. А в общем — дай подумать дня два. Мне кажется, нам все-таки удастся сократить ремонт еще часов на тридцать. Вот тогда можно разговаривать. У меня большегрузная в личном плане давно стоит. Вот. — Он протянул большой блокнот, открыв его на первой странице.

Не торопясь, Гаевой перелистал блокнот. Ротов ежедневно вносил в него все, что требовало особого внимания, вычеркивал сделанное, нерешенные дела переносил в листок следующего дня. Запись «реконструкции м. п.» встречалась на каждой странице.

— Что ж, потерпим, пока испытают броню, — согласился Гаевой.

22

На полигоне собралось людей больше, чем при первом испытании. Ротов нетерпеливо топтался у пушки, Макаров непрерывно и жадно курил, прикуривая папиросу от папиросы. Даже начальник полигона, старый, видавший виды артиллерист с глубоким шрамом через всю щеку, заразился общей нервозностью и суетился. Биноклей он не дал: знал, что после первого же выстрела все побегут смотреть броню.

В последнюю минуту приехал Мокшин.

Ротов сказал ему с укоризной:

— Будет скандал, если позвонят из наркомата и никого не найдут на заводе.

— Ничего, Скандал будет, если брони не будет, а получится — нам простят.

Услышав выстрел, Ротов повернул голову в направлении бруствера. Взрыв во все стороны разметал щепки.

— Ничего не могу понять, — сказал он, разводя руками. — Лист калил сам, от каждой карты у меня проба. Прекрасное волокно.

Никто не обратил внимания на смущенного артиллериста, который возился у пушки, поправляя прицел. Он зарядил пушку и выстрелил снова.

Щепок не было. Только пронзительно засвистели в воздухе осколки снаряда. К листу, неуклюже раскидывая ноги, побежал артиллерист. Осмотрев карту с обеих сторон, он вдруг выпрямился, снял шапку, бросил вверх, поймал на лету и замахал ею в воздухе, сзывая всех.

Инженеры опрометью побежали к нему.

Карта стояла целехонькая. Только небольшая вмятина была в том месте, куда попал снаряд.

— А первое попадание где? — закричал Ротов. — Где первое?

— Первое в бревне, — без всякого смущения ответил артиллерист. — Затуркали наводчика: скорей да скорей — и взял человек чуть-чуть выше. Первоклассная броня! — восхищенно похвалил он и, сложив кукиш, протянул его в сторону запада: — На-кось, выкуси!

Мокшин, возбужденно поблескивая глазами, откровенно загляделся на счастливое лицо директора.

Инженеры не знали, кого поздравлять, — работали все. И, словно сговорившись, они окружили артиллериста и стали жать ему руку. Только Буцыкин стоял в стороне и виновато улыбался.

— Разрешите поздравить вас, товарищи, с освоением новой марки стали, — торжественно и непривычно приветливо заговорил Ротов. — С завтрашнего дня мы переходим на выплавку этой стали и дадим ее столько, сколько потребует от нас фронт!

Он пожал руку каждому инженеру, Гаевому — последнему, но крепче, чем остальным.

С полигона Гаевой ушел вместе с Макаровым и Кайгородовым. Он чувствовал себя словно очнувшимся после долгого и мучительного сна. На душе было легко и спокойно, и впервые за много дней он вдруг увидел широкую, скованную льдом реку, заснеженную степь и залюбовался мягкими тонами зимнего заката.

— Молодчина Ротов, добился все-таки разрешения на опыты! — восхищался Кайгородов. — Не выскажи он свою точку зрения наркому, долго мучились бы еще с броней. А вообще недолюбливаю я его. Тяжелый человек.

— Смельчак, — с уважением произнес Макаров, и парторг порадовался тому, что авторитет директора растет. Гаевой никому, даже Макарову, не сказал, что летал в ЦК.

Остановились у здания мартеновского цеха.

Навстречу им бежал Шатилов.

— Как броня? — крикнул он еще издали.

— Лучше быть не может! — широко улыбаясь, ответил Макаров.

Шатилов помчался к печи, чтобы сообщить счастливую весть бригаде.

Не заглянув в партком, Гаевой пошел к Ротову — хотелось еще побыть в атмосфере радости и успеха.

К удивлению Гаевого, Ротов сидел пасмурный. Он мельком взглянул на парторга и тотчас отвел глаза.

— В чем дело? — недоуменно спросил Гаевой.

— Не в чем, а в ком! — фыркнул Ротов. — В тебе дело. Ты всегда в неприятность втравишь.

— А пояснее?

— Доложил я наркому о броне. Он поздравил, спросил, что нам нужно, а я возьми и попроси лишних шесть суток на реконструкцию печи.

— И что?

— И получил по заслугам. Ответил вежливо, но вразумительно: «Вы потеряли ощущение реальности обстановки». Вот тебе пояснее…

Весь остаток дня преследовала Гаевого эта фраза, с ней он и уснул. Вскоре ему приснилось, будто идет он по мартеновскому цеху и слышит за собой резкий, настойчивый звонок завалочной машины. Свернул в сторону — снова звонок, направился в другую — и опять звонок. Открыл глаза — надрывается телефон. Звонили из Москвы.

— Разбудил? — спросил секретарь ЦК. — Раньше позвонить не мог. Передайте коллективу благодарность за освоение новой броневой стали. Ваши рабочие и инженеры еще раз доказали, что не только наука прокладывает пути производственникам, но и производственники — науке.

— Поддержите нас еще в одном, — попросил обрадованный Гаевой и поведал о перипетиях с большегрузной.

— Преждевременное предложение, — сухо ответил секретарь ЦК. — Надо читать сводки и между строк. Стабилизация линии фронта дается ценой упорных боев. Положение таково, что, может быть, сегодня тонна стали нужнее, чем полторы через неделю.

23

Работа восьмой печи привлекала внимание Макарова — кривая выполнения плана поползла вверх, сталевары стали вести себя спокойнее, жалобы при приемке смен прекратились.

Сначала Макаров думал, что сталевары по-приятельски покрывают грехи друг друга, и, приняв рапорт, заглядывал на печь. Но все было в порядке. Если же сталевар и допускал какой-либо промах, то, сдавая смену, сам заявлял об этом.

Так, однажды во время рапорта Бурой на вопрос Макарова о том, как он сработал, ответил неохотно, понурив голову:

— Плохо, товарищ начальник. Свод поджег против пятого окна.

— Сильно?

— Да процентов десять премии можно с меня снять.

Макаров был удивлен честным признанием сталевара. До сих пор он знал Бурого другим: накуролесит — и с пеной у рта доказывает, что виноват не он.

— Что с ним сталось? — спросил Макаров Пермякова, когда они остались вдвоем. — Ваша работа?

— Враждовать перестал. Сейчас, когда Бурой смену подготавливает к сдаче, он не о рапорте в первую очередь думает, не о начальнике, с которым привык спорить, а о товарище, упрек которого руганью не перекроешь, успех которого — твой успех, а неудача — твоя неудача. Дружнее стали. К тому же Бурой — общественное лицо: руководит рабочим контролем в столовой. Все свое красноречие там растрачивает. На поваров такого страха нагнал — как никого боятся.

— Не думал, что вы с ним так быстро справитесь, — признался Макаров.

— Справился? До этого еще далеко. По-прежнему пьет. Недавно в общежитии такое устроил… А натура его мне нравится. Горяч. Его энергию только нужно куда следует направить. Вот с апатичными, безвольными — худо. Их труднее воспитывать. А все-таки таких, как Бурой, я люблю.

— Надеюсь, не только таких? — улыбнулся Макаров.

— Не только. Разных — по-разному. Возьмите Смирнова или Шатилова, например. Без единого пятнышка парень, насквозь просвечивает. Кем будет лет через десять Шатилов? Начальником цеха. И надо его к этому посту заранее готовить. А то у нас иногда как получается? Назначат, предположим, начальника цеха главным инженером, и смотришь — не тот уже человек. И говорит иначе, и голову держит по-другому, и особого почтения к себе требует. Не понимает одного: есть авторитет должности, а есть авторитет личности, — и уже официальным тоном добавил: — Плакатист мне нужен.

— Для чего? И так весь цех в плакатах, — запротестовал Макаров.

— Это верно, но не заметили ли вы, что наша наглядная агитация какая-то… — Пермяков замялся, подыскивая подходящее слово, — ну, больно стабильная. Оперативная агитация нужна, живая. Вот на фронте. Кончился бой, глядишь — уже боевой листок по бойцам пошел. Узнают, кто как воевал. И у нас бы так. Выпустили скоростную плавку — «молния», плохую — тоже «молния». Каждый день. А сейчас что? Призывы висят, а как их выполняют, коллектив узнает с опозданием.

— В этом вы, пожалуй, правы. Но где такого плакатиста найти?

— Я уже нашел. На фронте убит один наш машинист. У него сынишка остался четырнадцати лет. Матери тоже нету.

— Четырнадцати? Кто же его в цех пустит, малолетку?

— Не беспокойтесь, пустят.

— Где отыскали?

— Отыскал не я, а Дмитрюк в детдоме. Упрямый паренек. Не хочет оставаться там — и все. «Или в цех возьмите, говорит, где батя работал, или беспризорничать пойду». Вот и выбирай. Не пускать же его на улицу. Очень прошу уважить паренька.

— Хорошо. Приведите — посмотрим.

— Да он тут. — И Пермяков с юношеским проворством вылетел из комнаты.

Через несколько минут в кабинет вошел мальчуган, сделал несколько нерешительных шагов и остановился.

Он был низкорослый. Огромные серые глаза смотрели с затаенной грустью, но задорный нос и по-детски смешно надутые губы смягчали это выражение.

Макаров на мгновение закрыл глаза: мальчик напомнил ему умершего сына.

— Подойди, сынок! — мягко сказал он. — Как тебя зовут?

— По-разному звали. Папка — Петром звал, мамка — Петей, ребята — Петюхой называют, а кто Петухом.

У Пети ломался голос, деланный басок неожиданно срывался на дискант, и Макарову стало смешно: в самом дело петух.

Он долго убеждал Петю продолжать учиться в школе, обещал помочь, но мальчик стоял на своем.

— Батя с одиннадцати лет сам себя кормил, а мне уже четырнадцать. Никуда я из батиного цеха не уйду.

Вошел Дмитрюк — он умышленно задержался, чтобы не мешать разговору.

— Ну, кто кого уговорил? — спросил он, зная, что Петю переубедить не удастся.

— Возьмем, — решил Макаров. — Но как с охраной труда?

— Уже разрешили взять в штат плотником.

Макаров повертел в руках приемный листок, подписал его и взял с мальчугана слово, что с начала учебного года пойдет учиться в школу.

Петя порылся в недрах своего кармана, отыскивая платок, но не нашел, сочно шмыгнул носом и, потянувшись через стол, степенно поблагодарил Макарова, пожав ему руку.

— Вот и кончилось у него детство… — покачал головой Макаров и задумчиво посмотрел на дверь, которую осторожно закрыл Петя.

— Ничего… — возразил Дмитрюк. — Пермяков обещал в плотницкой устроить, а там он всем сыном будет. Присмотрят, чтобы не совался, куда не надо, чтобы поел вовремя. Больше четырех часов работать не придется. И на забавы времени хватит.

24

Макарову нездоровилось — сказалось перенапряжение последних дней. Он позвонил в цех и, узнав, что дела идут нормально, решил, к великому восторгу Вадимки, не ехать на вечерний рапорт — поручил провести его своему заместителю.

Вадимка отказался идти спать. Он прилег рядом с Василием Николаевичем так же, как, бывало, ложился с отцом, и шепотом спросил: «А почему тетя Лена у нас такая грустная растет?»

Василий Николаевич прыснул, но, взглянув на жену, заметил в глазах у нее слезы.

Надо было как-то отвлечь ее, и Макаров рассказал о разговоре с Ротовым.

— Гаевой, говоришь, у него остался? — спросила Елена. — Ну, он уговорит.

— И я так думаю. Если уж Григорий чем-то займется, то доведет до конца.

С улицы донесся зловещий, заплетающийся говор ветра. В стекло беспокойно застучала ветка березы, как человек, просящий в ночи у хозяев крова.

Елена вздрогнула, зябко поежилась.

— Жутко.

— А знаешь, о чем я думаю в такие ночи?

— Знаю, — одними губами сказала Елена, побледнев, и безвольно уронила голову на сцепленные пальцами руки.

Макаров понял, что она представила себе одинокую могилку сына в степи на полустанке, и мысленно выругал себя за неосторожность. Тихонько, чтоб не разбудить заснувшего ребенка, встал с кровати, взял теплый платок и накинул его на опущенные, дрожащие плечи жены.