Внутри метро продолжалось то же самое. Беспричинное внимание публики скоро начало меня нервировать. Я вошла в вагон и встала лицом к двери, спиной к народу. Мое лицо в темном стекле выглядело особенно бледным и мрачным. Впрочем, может, виной этому был искусственный свет.

– Девочка, тебе нехорошо? – раздался женский голос у меня за спиной. – Ты присесть не хочешь?

Я обернулась и попыталась благодарно улыбнуться, но с улыбкой явно вышло что-то не то. Доброжелательно-сочувствующее выражение на лице сердобольной тетки мгновенно сменилось испугом.

Не отрывая от меня взгляда, она попятилась.

– Спасибо, – растерянно сказала я. – Я постою.

Вскоре вокруг меня образовался вакуум. Тетка и с ней еще человек пять стоявших неподалеку от меня незаметно переместились к другим дверям.

– Какая бледная… Явно анемия… или СПИД… Наркоманка, наверно… – бормотали у меня за спиной. – Молодежь пошла…

На «Пионерской» я выскочила из вагона, как ошпаренная, и кинулась к эскалатору, пока кто-нибудь из пассажиров не догадался на всякий случай позвать милиционера.

Выйдя из метро, я направилась к автобусной остановке. Зона пустоты и тишины вокруг меня, казалось, расширялась с каждой минутой. Когда я вошла в автобус, народ тут же раздался в стороны. Я опустилась на приглянувшееся сиденье. Рядом со мной никто и не вздумал сесть. Более того, часть пассажиров перебралась в другой конец салона, а многие вообще вышли. Если в метро меня принимали за наркоманку, то теперь люди интуитивно, явно не осознавая того, что с ними происходит, старались держаться подальше. Меня это абсолютно не расстраивало, наоборот – возникло мрачное веселье. Кроме того, в голове замаячила и оформилась мысль, вскоре преобразовавшаяся в план дальнейших действий.

Я вышла на проспекте Авиаконструкторов и направилась прямиком в знакомый бескрайний двор. Шла быстрым твердым шагом, не прячась. Воин обретает бесстрашие, если ведет себя так, как будто он уже умер. А чего может бояться зомби?

Мое прибытие не прошло незамеченным. Проходящие мимо ученики как по команде притормаживали и боязливо на меня косились. Остановить меня никто не пытался. Интересно, может, у меня уже начали отваливаться части лица, или я покрываюсь трупными пятнами? Я мельком глянула в зеркало – нет, ничего особенного, просто бледность. И взгляд какой-то странный. И выражение лица… Ну, и еще движения слегка изменились… Для моих целей я выглядела именно так, как надо.

Насколько я помнила, кабинет директора располагался за стеклянной дверью на втором этаже. Я надеялась, что директорша окажется на месте – тогда бы сработал эффект неожиданности, и никто не успел бы меня перехватить.

На втором этаже царила полутьма. За моей спиной на лестнице послышались взрослые голоса. Кажется, охрана опомнилась. Надо действовать быстрее. Я прибавила шагу и без стука вломилась в кабинет.

Мне повезло – директорша была на месте. Давешняя тетка квадратных пропорций с генеральским голосом удивленно подняла на меня глаза. Не ожидая столь наглого вторжений, она даже не успела возмутиться. Я подошла вплотную к ее столу, оперлась на край руками и наклонилась вперед, не отрывая от нее неподвижного взгляда. Думаю, лицо у меня к тому времени выглядело достаточно впечатляюще – во всяком случае, директриса заметно побледнела.

– Оставайтесь на месте, – замогильным голосом приказала я. – Я задам вам пару вопросов.

Директриса, очнувшись от столбняка, сделала попытку приподняться.

– Девочка, что ты себе позволяешь?

– Здесь учился Саша Хольгер?

– Кто разрешал тебе сюда врываться?

Директриса оказалась крепким орешком, но мои средства были еще далеко не израсходованы. Я окинула взглядом стол и в стаканчике с карандашами и ручками заметила подходящий предмет – циркуль. Положив перед директрисой на стол левую руку, я с размаху вонзила в нее циркуль. Кровь, как я и ожидала, не пошла. Директриса ахнула и вжалась в кресло, глядя на меня с ужасом. Я ухмыльнулась, как голодный вампир.

– Пара вопросов, и я уйду, – напомнила я.

– Что здесь происходит? – слабо взвизгнула директриса.

– В следующий раз я воткну его в глаз, – пообещала я, занося циркуль. – И не поручусь, что в свой. Так я жду ответа.

Директриса глотнула воздуха, поморгала и покорно ответила:

– Да, Хольгер у нас учился.

– Ага! Может, он и сейчас у вас учится? Скажем, на отделении иллюзий, а?

– Я не имею права отвечать на такие вопросы… Это отдельная структура…

– Значит, учится!

– Нет, нет! – Похоже, по выражению моего лица директриса решила, что сейчас я пойду его убивать. – Он давно уже отчислен. Еще осенью.

– Вранье. Иллюзионистов не отчисляют. Нам рассказывали. Кто раз попал в систему, больше из нее не выйдет.

– С младших курсов у нас отчисляют постоянно. – Директриса понемногу приходила в себя. – Неперспективный ученик уходит и вскоре теряет дар. Это происходит автоматически. Никто не может заниматься высшим искусством в одиночку. Хольгер не был перспективным. Весьма средние способности, огромное самомнение и регулярные нарушения устава училища. Это типичный случай.

«Как бы мне убедиться, что она не врет?» – думала я.

– У вас есть какие-нибудь документы… записи…

– В том шкафу – личные дела… Но вы не должны…

– Сидеть! Я сама достану. По алфавиту, да?

Сашина папка нашлась довольно быстро. Я быстро пролистала ее. Все так и есть. «За дисциплинарные нарушения» и т. д.

По коридору за дверью загрохотали шаги. Время на исходе. Но надо уточнить кое-что еще. Я бросила папку на стол и напоследок спросила директрису:

– А Хольгер действительно не был талантливым?

– Ограниченный дар иллюзиониста, – пожала плечами директорша. – Таких любое училище готовит по полсотни в год. Потом они идут в госструктуры, в шоу-бизнес… Без работы не остаются, но это, скажем так, не штучный товар, а поток…

Дверь кабинета распахнулась, и в проеме возникли обеспокоенные физиономии. Я развернулась, угрожающе поднимая циркуль.

– Дайте мне выйти, – угрожающе произнесла я. – Вам меня все равно не остановить. Если выпустите добром, обещаю, что никого не трону. Уйду и больше сюда никогда не вернусь.

В коридоре шепотом заспорили.

– Выпустите ее поскорее, – дрожащим голосом приказала директриса. – Пусть это существо идет куда хочет.

Физиономии послушно исчезли. Не прощаясь, я покинула кабинет и пошла к выходу из училища, чтобы никогда сюда не возвращаться.

ГЛАВА 8

Геля разговаривает с умершим дедом и устраивает в училище пожар

На Авиаконструкторов я села на автобус, который повез меня в сторону Старой Деревни. На этот раз народу было мало, и внимания на меня никто не обращал. Я сидела, повернувшись к окну, и думала о Саше Хольгере. Вот и отпала моя замечательная версия. Оно и к лучшему. Мне почему-то не очень хотелось, чтобы Саша оказался Князем, – особенно после нелестного отзыва директрисы о его способностях. В первый раз я встретила человека, который критически отозвался о Саше, и в первый раз подумала, что, может, он такой и есть, а я, ослепленная любовью, чего-то не вижу… Между тем автобус въехал в промзону, пересек железную дорогу и повернул к кладбищу, в сторону кольца. Эта местность, известная раньше как Торфяное Болото, была мне хорошо знакома: можно сказать, на ее свалках, чердаках, помойках и живописных развалинах прошло мое детство. Когда я была совсем маленькой, здесь еще стояли деревянные двухэтажные дома, в которых жили мои друзья; потом эти дома снесли, на их месте соорудили корпуса заводов, которые так и стояли с тех пор пустые и недостроенные, утопая фермами в болотной жиже. Еще там по соседству было кладбище, железная дорога и строили метро – в общем, райский уголок, полный ностальгических воспоминаний. Здесь я убегала по крышам гаражей от сторожа, здесь подкладывала монетки под проходящий поезд, чтобы посмотреть, что из них получится, а там носилась между могил в красивом еловом венке, и черные с золотом ленты развевались у меня за спиной, как крылья тьмы.

Словом, на кольце я вышла из трамвая с приятным чувством возвращения в прошлое – домой.

Возле метро «Старая Деревня» было пооживленнее: народ входил, выходил, кучковался у ларьков; несколько десятков теток, как крысы, копались на барахолке. Я купила в ларьке жвачку, оказавшуюся абсолютно безвкусной, с отвращением выплюнула ее и пошла прогулочным шагом вдоль вечно пыльной Торфяной дороги, по которой один за другим проезжали КАМАЗы. Шла куда глаза глядят; что-то подсказывало мне, что меня занесло на Болото не просто так. Слева потянулись корпуса Северного завода, справа недостроенные цеха, сплошь обвешанные рекламными плакатами, сразу за ними – кладбищенский забор из шлакоблоков, который тоже не постеснялись оклеить объявлениями.

Минут через пятнадцать забор закончился, и я оказалась на краю огромного – до самого горизонта – пустыря. Это место и было тем самым Торфяным Болотом, в честь которого назывался микрорайон: полузатопленная равнина, где из луж с ржавой водой торчали куски арматуры, бетонные блоки и детали механизмов, а кочки поросли бесцветной травой и чертополохом. Пустырь напоминал бывший эпицентр ядерного взрыва. На западом краю равнины виднелись далекие новостройки в районе озера Долгого, на севере – только размытая полоса там, где земля сходилась с белесым небом. Метрах в ста от дороги, прямо посреди пустыря, возвышалась серая ступенчатая пирамида. Ее вершина терялась в облаках, а основание было скрыто туманом. Вот тут я догадалась, куда иду, и наконец поверила в собственную смерть.

Эту пирамиду придумала я сама, еще лет пять назад. Однажды мы с родителями проезжали в машине по Торфяной дороге, мама махнула рукой в сторону пустыря и сказала, что там работал мой дед. Дед – это отдельная песня. Он умер, когда я была совсем маленькой, и я знала его только по фотопортрету, у которого было удивительное свойство менять выражение глаз в зависимости от освещения. Судя по рассказам, дед был личностью неординарной и загадочной. Он отличался редкостным обаянием и при этом всю жизнь болел всякими нелюдскими болезнями, одна из которых и свела его в могилу. Чем он занимался по жизни, не знала толком даже бабушка. Но свои последние годы он провел, незамысловато работая ночным вахтером в одном из корпусов Северного завода. Всю сознательную жизнь, слушая бабушкины ностальгические рассказы о деде, я жалела, что он умер так рано. Личность деда давала повод к беспочвенным фантазиям, чем я и злоупотребляла: в частности, выдумала призрачную страну Борию (от слова «Борей»), пограничную башню – серую пирамиду и деда – привратника, а может, и короля или того и другого одновременно. Что ж, меланхолично подумала я, мечта сбылась. Сейчас мертвая Геля познакомится с мертвым дедом.

Дед ждал снаружи. Перед влажной металлической дверью, ведущей в пирамиду, я увидела ободранный конторский стол. На столе стоял термос и лежала толстая растрепанная тетрадь, а рядом на табуретке сидел дед в телогрейке и черной менингитке. По тому, как блеснули яркие голубые глаза деда, я поняла, что он меня узнал.

– Ангелина! – приветствовал он меня. – Радость-то какая! Присаживайся, попей чайку, только пошустрей, а то я на работе.

– Здравствуй, дедушка, – робко сказала я, оставаясь на ногах. – Приятного аппетита.

– А, табуреточку! – спохватился дед. – Сейчас я принесу. Чайку-то наливай, не стесняйся.

Дед встал и бодро направился к дверям. Чтобы не обижать предка, я налила себе полкружки коричневой бурды из термоса. Бурда имела отчетливый вкус спитого чая, побывавшего в емкости из-под кофе, и попахивала плесенью. Я быстро выплеснула чай в траву.

Тем временем вернулся дед с табуреткой. Усевшись напротив, он принялся молча меня разглядывать.

– Ну, зачем пришла? – спросил он наконец строго, но добродушно.

– Да вот заблудилась, смотрю – стоит пирамида, ко мне передом, к лесу задом, – подумав, ответила я. – Дедушка, давай без этих ритуалов, Просто скажи мне «да» или «нет». Я умерла?

Дед почесал в затылке.

– Это где ж теперь учат такие задачки старым людям задавать? – со вздохом спросил он. – Я тебе, внучка, ответить не могу. Знаю я немало, но недостаточно, чтобы в таких материях разбираться. Спрашивай дальше.

– Как мне сердце у демона назад забрать?!

– Ох, – вздохнул дед. – Горюшко ты мое. Ну какой демон? Какое сердце?

– Мое сердце! – с надрывом сказала я. – Которое он вытащил и в сумку спрятал.

– Никто у тебя сердце не вытаскивал.

Я аж подскочила:

– Как не вытаскивал?! А почему оно не бьется?

Дед вздохнул еще горше:

– Я бы объяснил, только долго, да и не поймешь. Ничего, со временем все узнаешь. Еще, не дай бог, и сама научишься так делать.

– А есть оно у меня, время-то?

– Тебе назвали срок? – сурово спросил дед.

– Э… один день.

– Ну, вот и рассчитывай.

– А что я за день сделаю?

– За день, – мечтательно произнес дед, – можно ой как много сделать! Эх, был бы у меня этот день…

– Ну и?.. – подначила я деда.

– Тебя это не касается, – опомнился он. – Ладно, горе мое, давай вместе подумаем. Этот демон липовый тебе какие-нибудь условия ставил?

– Труп, – быстро сказала я. – Хочет мертвое тело до заката, причем непременно чтобы убийцей была я.

– Если он ставит такое условие, значит, считает тебя подготовленной к совершению убийства, – задумчиво сказал дед, отхлебывая свой тухлый чай. – Нехорошо это, Гелюшка. Стыдно умной девочке с демонами связываться.

– Ты что, я не собираюсь никого убивать! – с возмущением возразила я. – За кого ты меня принимаешь?

– За воспитанницу демона. Что ты на меня так сердито смотришь? Ой, бровки-то нахмурила! Да и демон твой, откровенно говоря…

Прищурившись, он некоторое время следил взглядом за чем-то по ту сторону пустыря.

– Вон твой автобус едет, – сказал он, указывая на желтую точку, ползущую вдалеке по Торфяной дороге. – Хочешь, сказку расскажу? Ты их в детстве любила: залезет, бывало, такая кроха мне на колени и слушает, только глазки блестят… Итак, жила-была принцесса. Мать ее умерла, и король женился еще раз, но с мачехой ей не повезло. Все бы ничего, да было у королевы волшебное зеркало, в которое она смотрелась, спрашивая: «Кто на свете все милее…»

«Он что, издевается?» – изумилась я.

– Не издеваюсь, а даю совет. Сказка, как известно, что?

– Литературно обработанный миф.

– О господи! Ложь! А в ней намек. Помнишь, как проснулась Белоснежка? Кто ее разбудил?

– Прекрасный принц?

– Любовь ее разбудила.

Тут дедовы намеки до меня дошли.

– Это невозможно!

– Я не спрашиваю, что тебе дороже, любовь или гордость, – несколько презрительно заметил дед. – Ваша девчоночья любовь немного стоит. Речь идет о твоей жизни. Я считаю, ради жизни вполне можно поступиться ложной гордостью. Ступай, я все сказал.

– Но…

– Бегом, а то на автобус опоздаешь и останешься здесь. Следующего не будет.

Икарус уже вывернул из-за поворота. Я побежала к дороге, скользя и спотыкаясь на кочках.

– А поблагодарить? – крикнул в спину дед.

– Спасибо, дедушка!

– А попрощаться?

На прощание у меня не хватило воздуху в легких. Я заскочила в автобус и повисла на поручне, тяжело дыша. Через окно я видела, как дед вошел в железные двери, и пирамида Бории растаяла в кисее дождя, растворившись в клочковатых серых облаках.