Я окинула комнаты быстрым взглядом. Никто ничего не замечал, не слышал и не видел. Даня рассеянно смотрел мимо меня в пространство. Леха с девицей самозабвенно висли друг на друге, Антон спал на ходу, Саша со своей «дамой» о чем-то тихо разговаривал.
– А, это ты, синий, – мысленно приветствовала я призрака. – Ты что, живешь тут?
– Нет, пролетал мимо по своим делам, смотрю – народ тусуется…
– Ты как всегда не вовремя. Видишь, я танцую.
– По-моему, ты от этого не в восторге.
– Ишь, какой наблюдательный.
– Кавалер неподходящий, да?
На глаза у меня неожиданно навернулись слезы.
– Послушай, – обратилась я к Князю, – раз ты такой умный, такой догадливый, так помоги мне!
– Да чем же я могу тебе помочь? – изумился синий. – Разве что морально поддержать…
– Ну почему он меня не пригласил на танец? Что ему стоило?
– Он. – Князь хмыкнул. – Да-да, конечно. Давай перечислим возможные варианты. Раз – он не любит танцевать. Два…
– Но с той девчонкой же пошел?!
– Так она его сама вытащила.
– Ну и что?
– А почему ты его не пригласила?
Я даже остановилась от такого нелепого предположения. Даня удивленно на меня посмотрел. Я сделала вид, что споткнулась, и продолжила танец, не прекращая вести оживленный мысленный разговор.
– Ты что? Не будет такого, чтобы я за ним бегала!
– Ну и не бегай, – согласился Князь. – Зачем он тебе? Люби его молча и не мучайся. Высказанная любовь неизбежно теряет свое достоинство.
– С чего ты взял, что я его люблю?
– Ну извини, показалось. Так на чем мы остановились? Раз – он не любит танцевать; два – он стесняется приглашать тебя на танец…
– С чего бы ему стесняться?
– А вдруг ты откажешься?
– Это я-то? – Я едва не разразилась хохотом.
– Он ведь не знает, как ты к нему относишься.
– Саша Хольгер никогда ничего не стесняется, – сообщила я. – Потому что он страшный гордец.
– А ты знаешь, что гордость и застенчивость с виду легко спутать?
– Спасибо за тонкое оригинальное наблюдение. Так что же мне делать-то?
– Да ничего. Я тебе в таких делах не помощник. И плавно переходим к третьему варианту – ты не хочешь предположить, что абсолютно его не интересуешь?
– Я и так в этом уверена!
– Не-а. В глубине души ты надеешься, что он в тебя тоже тайно влюблен.
– А если и так, – прошептала я, – почему
Затылком я чувствовала почти осязаемый взгляд Князя. Казалось, он смотрит мне прямо в голову, запросто читая мысли.
– Запомни: я помогу только тогда, когда тебе действительно будет нужна помощь. Даже если ты сама не будешь об этом знать. Ладно уж, подскажу. Предложи им поиграть в жмурки и увидишь, что будет.
Ощущение взгляда в спину исчезло, холодный сквознячок прекратился. Я сделала неловкое движение и нечаянно наступила Дане на ногу.
– Ой, прости! – Даня сразу выпустил меня. – Просто сплю на ходу! Извини, пожалуйста! Это все музыка, натуральная колыбельная, честное слово…
Я приняла Данины извинения и пошла к столу, чтобы выпить и собраться с мыслями. Вскоре вслед за мной пришли Антон с девчонкой, потом Саша, и через пару песен танцы сами собой закончились. Мы сидели за столом, перекусывали, лениво болтали и думали, чем заняться дальше. Тут я и подкинула свежую мысль насчет жмурок.
Несмотря на мое опасение, что забаву сочтут детской и скучной, идею с энтузиазмом подхватили, особенно девчонки.
– Только играть будем в темноте, – заявила одна из них. – Так романтичнее.
– Ага, – подхватила другая. – Помните, как на день святого Валентина мы играли в темноте в прятки? Когда Тошка забрался на пианино и спрыгнул оттуда на диван, а на диване сидели мы с Викой.
Антон скорчил выразительную рожу – должно быть, тот прыжок врезался ему в память навсегда. Но Леха с Сашей, кажется, против жмурок не возражали.
Мебель, типа стола и стульев, мы решили не убирать, чтобы было интереснее бегать в темноте. Девчонка в голубом платье посчитала нас какой-то смехотворной детской считалкой. Водить выпало бедняге Антону. Девицы завязали ему глаза шарфом, как будто естественной темноты было недостаточно, после чего выключили свет и с визгом и хихиканьем попрятались по углам. Меня темнота застала на диване. Поскольку пианино поблизости не наблюдалось, я решила там и остаться. Тем более что на том же диване, буквально в двух шагах от меня, неподвижно сидел Саша. Когда мои глаза привыкли к темноте, комната наполнилась шорохом и блуждающими тенями. Посередине, хватая растопыренными руками воздух, топтался прекрасно видимый на фоне окна Антон. В шаге перед ним, сдавленно хихикая, маячила одна из девиц, пытаясь подманить его к столу. Мигом представив, как Антон натыкается на стол со всей посудой и объедками и обрушивает его на меня, я попыталась скрыться, но споткнулась и упала кому-то на колени. Меня схватили за плечи и усадили на место. Голос красавца Лехи прошипел мне в ухо: «Сиди тихо!» Тем не менее Антон шепот расслышал и с криком: «Ага!» – опрокидывая стулья, рванул к нам.
За спиной у него хором завизжали девчонки. Я тоже завизжала и кинулась бежать, но снова оказалась на коленях у Лехи. Антон споткнулся о стул и плашмя упал на диван. Раздался грохот, звуки возни и сердитый Сашин голос: «Ты мне шею сломал! Слезай с меня, кабан!»
Зажегся свет. Пара стульев была перевернута, часть посуды оказалась на полу. Девчонки хохотали. Придавленный Саша ухмылялся. Водить предстояло ему. Пока одна из девчонок завязывала ему глаза шарфом, я незаметно вылезла из-за стола и встала у него за спиной, прислонившись к серванту. Гости умолкли, Даня выключил свет. «Я иду искать», – сообщил Саша. Девчонки, хихикая, шарахнулись к дивану. Я же, наоборот, шагнула к Саше и расположилась прямо напротив него, подворачиваясь ему под руку. Несколько секунд в комнате было тихо, как в межзвездном пространстве. Саша стоял неподвижно и прислушивался. Потом он сказал: «Ага!» – и быстрым движением поймал меня за плечи.
Мир пропал, остались только я и Саша. Когда Сашины пальцы сжали мои плечи, я почувствовала, что лишилась сил, и если он меня отпустит, то я сразу упаду. Но он не отпускал, а наоборот, сжимал все крепче. Ему нравится прикасаться ко мне, почувствовала я, и меня бросило в жар от радости и волнения. Я никогда не забуду этого мгновения; но в тот миг я не могла ни о чем думать. Прошло несколько бесконечных секунд безграничного счастья. Потом раздался Сашин голос:
– Вика, ты?
Только что я была в райском саду, а теперь он превратился в ледяную пустыню. В темноте хихикнули.
– Ты что ли, Маришка?
Я промолчала. Саша разжал объятия и стащил с лица шарф.
– Это Геля, – мрачно сказала я. – Не утруждайся.
В комнате снова включили свет, и все изменилось – не в лучшую сторону. Только что мы с Сашей были одни во тьме предвесеннего вечера, и он почти держал меня в объятиях, а теперь тени убил электрический свет. Мы снова в неприбранной комнате; нетрезвые парни, встрепанные девчонки, стол с объедками, Саша уже отступил от меня на метр и не смотрит в мою сторону. Ну и пусть.
Я ушла на кухню да так и осталась там, глядя в звездное небо и россыпи огоньков внизу. Я консервировала мгновение. Убираем то, что раньше, и то, что после, и остается только темная комната и Сашины ладони на моих плечах. Пусть хоть будет о чем вспомнить. Он ведь действительно меня не любит. Как трудно поверить в очевидное…
ГЛАВА 20
Ревность. Горящий лес
О ты, ставший огнем ада, сделавший его таким ярким!
Сегодня моя душа горит невидимым испепеляющим пламенем. Неужели никто вокруг не чувствует этот жар? От него сжимается мой мозг и леденеют ладони. Мысли мечутся, как стая ворон, носятся по кругу и опять возвращаются к одному и тому же ненавистному имени. «Катя» – словно выстрел в сердце. Вчера мы были в гостях у Хольгеров, и тетя Наташа в разговоре с мамой обронила одну фразу. Всего одну, но ее ядовитый смысл отравил меня насмерть. У Саши роман, его девушку зовут Катя.
«Названивает и названивает! – фальшиво жаловалась тетя Наташа. – Почти каждый вечер, аж телефон перегрелся. Сашенька приходит из школы усталый, а тут она: „Позовите, пожалуйста, Сашу!" И разговаривают чуть ли не часами…»
Когда я думаю об этом, то мне хочется кричать от горя. А может, это неправда? Просто выдумки тети Наташи? Чего она только не соврет, лишь бы похвалиться своим сыном! Но ведь он,
Весь день я просидела на уроках как пришибленная, ничего не слышала и не понимала, а после обеда побежала в мастерскую. Сегодня занятий не было, но что-то тянуло меня туда: может, я бессознательно рассчитывала найти помощь или утешение, а может, там я чувствовала себя сильней. В мастерской у Антонины было немноголюдно, тепло и уютно, что было особенно приятно, поскольку в небе, под стать моему настроению, клубились косматые тучи и назревал какой-то природный катаклизм. Антонина встретила меня приветливо, но тут же заявила, что занята с дипломниками, и отправила в свою каморку.
– Включи чайник. В китайской вазе найдешь заварку и пряники. Сахар в черепе гнома. И заодно подумай насчет леса. Когда я закончу урок, изложишь свои соображения.
«Правильно я сделала, что пришла сюда!» – подумала я, окидывая взглядом каморку в поисках китайской вазы. Привычная обстановка подействовала утешающе, терзающие душу мысли до времени затаились. В саму каморку, кстати, я раньше заглядывала нечасто. Мне она всегда страшно нравилась: крохотная, вытянутая кверху комнатушка неправильной формы, по самые стропила заваленная всяким хламом, в основном работами учеников с разных курсов. Единственным островком порядка в этом царстве хаоса был застеленный салфеткой стол с электрическим чайником, настольной лампой, создававшей загадочный полумрак, черепом гнома и журналом посещений.
Забулькал чайник. Я вытрясла из единственной чашки присохшие чаинки, бросила туда пакетик фальшивого «липтона», плеснула кипятка и надкусила пряник. Теперь надо сосредоточиться и заняться делом: подумать о лесе.
Да, о лесе, а не о чем-то (или ком-то) другом. И не о финиковой роще или, не дай бог, о джунглях, а о хорошо знакомом мне сосновом лесе Карельского перешейка. Это мое персональное задание. В то время как все дают простор воображению, творя экзотические сказочные дебри, я воссоздаю банальную природу северо-западного региона. С фантазией-то у тебя все в порядке, заявила вредоносная Антонина, а вот достоверности и знания реалий не хватает. Так что тренируйся.
Итак, лес. Чтобы настроиться, я закрыла глаза и еле слышно, почти шепотом, запела бесконечную походную песню: «А за деревом дерево, а за деревом куст. А за кустом снова дерево, а за деревом дерево, а за деревом куст…» (Мантра повторяется, пока певцы не охрипнут или пока лес не кончится. )
Постепенно образы и воспоминания становились все ярче, выстраивались в одну картинку. Что там, в лесу? Елки, березы, сосны. Белый мох. Брусника под слоем хвои. Шишки, как коричневые цветы. Ледниковые валуны, вросшие в землю. Мелкие злые комары. Запах болотной воды, еловой смолы, сыроежек. Дыма и жареного на костре хлеба… Помнится, позапрошлой осенью ездили с Хольгерами за грибами, и мы с Сашей бегали друг за другом и швырялись шишками. И он так столкнул меня с высокого валуна, что неделю болела спина – мама даже боялась, не повредила ли я позвоночник. Он тогда запросто касался меня, а я не ценила!
Какая она, эта Катя, отнявшая у меня моего возлюбленного? Я могу представить ее с легкостью, как живую. Конечно, привлекательная (но не красавица, а то не останется надежды). Она ходит в голубом атласном платье. Внешне чем-то похожа на Изабель Аджани. Темные волнистые волосы. Наглые выразительные глаза. Развязные манеры. Умение вести разговор так, чтобы за каждой шуткой таилось приглашение. Полное отсутствие комплексов.
Не иначе как она преследовала его, вешалась ему на шею… а он решил – почему бы и нет, раз само в руки валится… Нет, не надо об этом думать.
Зубы ревности впились в мое сердце с такой силой, что у меня стало красно в глазах от боли. Я резко поставила на стол чашку; горячий чай выплеснулся на колени, но я даже не почувствовала этого. Перед глазами висела красная пелена. Когда она исчезла, я увидела, что стою на холме посреди равнины, как полководец, руководящий сражением. У меня за спиной стоят трое с закрытыми лицами – моя свита. Передо мной, метрах в трехстах, расстилается лес.
Дерево, еще дерево… Сухие стволы с голыми ветвями, похожими на когти хищных птиц. Мертвый лес до самого горизонта. Ураган несет по небу грозовые тучи, гнет деревья к земле и ломает их. Из туч вырываются молнии, десятки, сотни, тысячи молний, наполняя пространство жутким светом. Молнии поджигают деревья. Весь лес охвачен огненной бурей. Вихри разбрасывают по небу клубы копоти. Грохот и оглушающий рев. Земля раскалывается, и из глубоких трещин вырываются языки пламени. Миру приходит конец. Моя душа превращается в пепел.
В лесу, среди багровых и черных стволов, я замечаю какое-то шевеление. Разве там можно кому-нибудь выжить, невольно удивляюсь я и вижу, как из леса выползает огромный ящер. Ничего более омерзительного не являлось мне даже в ночных кошмарах. Волоча за собой шипастый хвост, ящер ползет прямо ко мне. В его выпученных глазах без зрачков пляшут отблески огня. Голодная зубастая пасть распахнута, на траву стекает ядовитая слюна. Она хочет меня сожрать, эта тварь, выползшая из бездны моей ненависти и ярости. Но я не боюсь ее. Чего мне бояться воплощения собственной ревности? Для того она и явилась, чтобы умереть. Медленно, мучительно и наверняка.
Я поворачиваю голову направо и отдаю приказ. Вперед шагает первый воин. Это рыцарь, закованный в доспехи с ног до головы. Вороненые латы отсвечивают красным, плюмаж над головой – как грозовое облако. Забрало опущено, только щель там, где глаза, но и они скрыты в тени. Доспехи сплошь усажены шипами: на плечах, на локтях, на груди. С плеч складками ниспадает тяжелый бархатный плащ. Щит украшает геральдическая надпись-девиз: «Hate and Madness». В руке у рыцаря огромный острый меч. Вдоль клинка идет гравировка: «Kill'em all». Я не помню, где слышала это выражение, но оно мне нравится: в нем слышится нечто окончательное и неумолимое.
Рыцарь выступает вперед, поднимая меч. Он выглядит могучим, преисполненным высокомерия и неуязвимым. Но я движением руки останавливаю его и вызываю стоящего слева. Точнее, стоящую – потому что это фурия. На ней нет иной одежды, кроме кожаной маски на лице, однако вид ее обнаженного тела вызывает не вожделение, а оторопь – оно напоминает высохший труп. Но впечатление от ее мощей обманчиво – фурия невероятно сильна. Ее длинные взлохмаченные волосы шевелятся, как клубок змей. В обеих руках хлысты. Под маской угадывается дьявольская улыбка, кровожадная и безумная.
Ящер подползает все ближе. Его опаленный панцирь пышет жаром. «Идите. Не церемоньтесь, нападайте с двух сторон», – говорю я воинам и чувствую, как рядом со мной становится третий, охранявший мою спину. Он в плаще цвета морской волны, с низко опущенным капюшоном. У него нет другого оружия, кроме лука. Я не могу разглядеть его глаз, зато вижу, как он улыбается – спокойно и насмешливо. Ему я доверяю больше, чем остальным. Он не слуга – он союзник. Но вовсе не факт, что он поступит так, как я прикажу.
– Что будешь делать? – спрашиваю я.
Третий не отвечает. Вместо этого он натягивает лук и, почти не целясь, стреляет твари по глазам: по стреле в каждый. Тварь шипит и дергает головой. Я мельком жалею, что она не может завыть от боли – мне бы это доставило удовольствие. Фурия балетным движением подскакивает сбоку и наносит страшный удар хлыстом, срывая куски панциря. Рыцарь заносит меч. Стрелок смеется и снова натягивает лук. Я отворачиваюсь и иду прочь – мне уже неинтересно. Огненная буря заканчивается. Похоже, я начинаю успокаиваться. Вряд ли моя ревность перегорела совсем; скорее всего, я просто устала от нее. В конце концов, может, все не так уж страшно. Ведь
– Ну, что с лесом?
Резкий голос Антонины был сопоставим с эффектом ведра холодной воды на голову. Я потрясла головой, протерла глаза. Вот я, сижу за столом в каморке, джинсы мокрые от чая, а передо мной стоит преподавательница и смотрит на меня с большим подозрением.
– С лесом, спрашиваю, что?
– Сгорел лес, – вздохнула я.
– Как сгорел?!
– Лесной пожар. Гроза, молния, и пошло-поехало… И зверюшки все того… И ящерки…
Подозрение на лице Антонины перешло в тревогу.
– Ты здорова ли? Иди-ка ты, голубушка, домой.
Я беспрекословно поднялась с места и направилась к двери. В голове звенело, в глазах двоилось. Зато на душе был мертвый штиль. Тихо, темно, спокойно. И никакой ревности.
– Только сажу с лица вытереть не забудь! – крикнула мне вслед Антонина. – Чумазая, как трубочист!
А я и не поняла, о чем она.
ЧАСТЬ II
ГЛАВА 1
Первое майское купание, которое едва не стало для Гели и последним. Явление Тлалока
Маевка – это ноу-хау нашего художественного училища. Эта традиция держится уже много лет, хотя ни учителя, ни родители ее не поощряют. Проводится маевка обычно так: ясным утром на весенних каникулах собирается здоровенная толпа с рюкзаками, набивается в электричку и едет в лес. В лесу, между прочим, еще не распустились почки, а в ближайшем водоеме (наличие которого обязательно) не сошел весь лед. Народ вылезает на каком-нибудь 163-м километре Приозерского направления и долго бродит по непросохшим весенним тропинкам, пока впереди не покажутся живописные берега лесного озера. Люди с радостными криками кидаются к воде, пробуют ее на ощупь, содрогаются, отдергивая руки: «Ой, ледяная!» Время воды наступит чуть позже. Потом принимаются шастать по окрестным зарослям, набирают огромную кучу хвороста и разжигают хаотический костер, больше похожий на небольшой лесной пожар. Парни пытаются обычно заставить девушек готовить еду, но те не поддаются. В итоге всю привезенную снедь ссыпают на траве в кучу, из которой каждый выбирает то, что ему больше нравится. Выпивку тоже привозят, но не очень много и с конкретной целью, о которой речь пойдет позже.
Потом – внимание, такого вы нигде не встретите – когда народ отдохнет, надышится свежим воздухом и перекусит, наступает относительная тишина. Мы достаем этюдники, расползаемся по берегу и начинаем рисовать. Так открывается сезон пленэра. Он продлится до середины июня, когда художка закроется на лето. А до тех пор мы покидаем затхлые стены училища и творим под открытым небом, сливаясь с природой. Это своего рода ритуал: лес после зимы, не проснувшаяся вода, первый набросок с натуры.
Минут через сорок нам надоедает рисовать. Народ захлопывает этюдники, раскладывает на просушку акварели, прижимая уголки камешками, чтобы не улетели. Какое-то время всякий занимается, чем хочет: некоторые пытаются загорать под бледным солнышком, закатывая свитера до начала ребер и джинсы до колен, другие в карты играют. А если кто-то, не дай бог, притащил гитару, это конец – вокруг певца тут же соберутся девчонки, сядут кружком у догоревшего костра, сделают умные лица, пригорюнятся и нестройно завоют: «Изгиб гитары желтой, а может, и не желтой, а может, не гитары я буду обнимать…»
Тем временем день начинает клониться к вечеру. Загорающие замерзнут, певцы проголодаются. Солнышко уйдет за деревья, и сразу похолодает градусов на пять. Начинаются разговоры о том, что нам еще по лесу долго идти, а расписание поездов посмотреть никто не удосужился. Значит, настало время пробуждения весенней воды. Начинают обычно парни. Демонстративно не пробуя воду и говоря между собой о посторонних вещах, они начинают раздеваться. Девчонки смотрят на них с ужасом и восхищением, приговаривая: «Самоубийцы! Психопаты! Совсем крыша съехала!»
– Да нормально, вода совсем теплая, – небрежно отвечает кто-нибудь из парней.
– Если вас судорогой скрутит, мы вылавливать не будем.
– И по фигу.
– Там лед у берега!
– Где? А, этот… Да разве это лед – так, иней…
Парни гордо пожимают плечами и, помедлив несколько секунд (страшно же), с разбегу кидаются в воду под всеобщий крик. Не проходит и нескольких секунд, как оставшиеся на берегу начинают лихорадочно раздеваться и с визгом лезут наперегонки в ледяное озеро. Потом – дикарские пляски на берегу, колотун, горящая кожа, онемевшие конечности, торопливо глотаешь что-то спиртное, давишься и хохочешь. Негнущимися пальцами не натянуть свитер, который тоже почему-то сырой и холодный, – должно быть, на нем кто-то успел посидеть. От мокрых волос капли стекают за шиворот. На берегу больше не хочется оставаться ни единой лишней минуты. Часа через два, расставаясь на Финляндском вокзале, все прощаются слабыми севшими голосами.
В этом году на майские праздники шел снег, и я уже решила, что маевка отменяется. Но накануне вечером мне позвонила наша староста и сообщила, что встречаемся в девять на Витебском вокзале и что мне выпало по жребию купить буханок пять хлеба. «А почему на Витебском, а не на Финляндском?» – удивилась я. «Решили поехать на Оредеж. Туда кто-то прошлым летом ходил в поход. Говорит, классно». Ладно, подумала я. Какая разница, где веселиться?
Тем же вечером неожиданно позвонил Макс со своим дежурным набором фраз: здорово, как дела, чем занимаешься, а я соскучился, поехали погуляем за город. Узнав, что я еду на Оредеж, он расстроился и принялся меня отговаривать, чем разозлил до крайности. Когда до него дошло, что я все равно поеду, он переменил тактику и начал напрашиваться в компанию. «Еще тебя там не хватало!» – подумала я и отказалась наотрез, даже не подсластив отказ обещанием «встретиться как-нибудь на праздниках, если время будет». Минут десять после звонка я развлекалась тем, что подсчитывала, сколько раз мы с Максом расставались за последние полгода, и гадала, на сколько его еще хватит.
Поделиться книгой: