Он открыл глаза, повернул лицо к ней и выругался:

– Мать твою… Когда?

– Вчера было девять дней, ее похоронили…

– Почему мне не сообщила?!

Мирон резво вскочил, походил от стены к окну, потирая плечи и не подумав прикрыть наготу. Нет, он не принц, он божество – настолько безупречен, а богу можно все. Лайма, перевернувшись на живот и уложив подбородок на скрещенные руки, не сводила с него озабоченных глаз, ведь Мирон разволновался. Сейчас ей предстоит своим спокойствием погасить его нервозность, она и сказала ровно, без эмоций:

– А что изменилось бы? Я сама узнала дней пять назад, решила не ехать к тебе, не звонить, вдруг за мной следят, а мой телефон прослушивают…

– Дура. – Он закурил, отойдя к окну, хмыкнул: – Следят за ней… Мнительная дура. Кому ты нужна, чтоб твои пустые разговоры прослушивать?

– Мирон, не кури, тебе же нельзя.

– Не твое дело, – огрызнулся он. – Теперь на все плевать… А документы? Ты знаешь, где они?

– Нет, не знаю. Зачем тебе чужие бумажки?

Мирон лишь застонал, запрокинув голову и давая понять, что она не просто дура, а дура в квадрате, что равнозначно идиотке. Лайма не обиделась, она и не к таким выпадам привыкла, к тому же вспомнила более важный факт:

– И Сашка пропала.

– Сашка? Она звонила мне.

– Давно? – оживилась Лайма, ну, хоть одна новость хорошая.

– Последний раз позавчера, я не брал трубку.

– Почему? Почему не поговорил с ней? Мне она не отвечает, я не знаю, что думать. Ничего не понимаю, что происходит.

– А тебе не надо понимать. – Мирон загасил сигарету в консервной банке, завалился рядом на кровать, закинув за голову руки. – Поговорить? Мне? С ней? О чем? Про Зинку я не знал, а просто так с твоими подругами не болтаю, они действуют на меня отрицательно.

Несправедлив он к девчонкам – собственно, Мирона таким сделала как раз несправедливость. Лайма прижалась к нему всем телом, обняла его, терлась щекой о плечо, в такие моменты ей хотелось забыть все и всех. Настолько было хорошо, что даже смерть Зиночки отодвинулась на десятый план, а губы расплылись в улыбке.

– Мент, который допрашивал меня, подумал, что ты женщина. К ментам попала трубка Зины, в ней наши имена обозначены лишь согласными буквами, меня и Сашку они вычислили. Позвони Сашке со своего телефона…

– Потом. Выкладывай не по чайной ложке в час, а сразу: что за мент, почему тебя допрашивал?

Его приказ – для нее закон. Что помнила, то и рассказывала, изредка проверяя его реакцию, так как Лайма заботилась о его самочувствии, ведь Зинулю все равно не вернешь.

Она знала, что никогда не выйдет за него замуж, хотя оба свободны от брачных оков. Она не родит ему детей, у них не будет крепкой и дружной семьи – это предопределено той самой несправедливостью. Лайма сознательно шла на порционную любовь, которой скоро, очень скоро наступит конец в самом прямом смысле этого слова, но точного часа никто не знает.

А время-то идет, отбирая у нее шансы к счастливым переменам. Времени не скажешь: ну погоди чуточку, я не могу бросить его, мне с ним хорошо, а ему без меня плохо. По правде говоря, ему и с ней, и без нее плохо, не догадываться об этом она не могла. Просто Лайма нуждается в нем больше, она зависима от Мирона, как наркоман от дозы, алкоголик от спиртного – так выражались девчонки. В результате он обнаглел, безраздельно властвовал над ней, а она прощала ему абсолютно все, потому что беспросветная дура.

У всех Лайма числится в дурах! Это далеко не так, она видит и понимает многое, только не афиширует, а маскирует свои знания. И что понимают девчонки? Им досталась грубая имитация любви, доподлинно обеим неизвестно, каковы переживания женщины, когда ее обнимает и целует любимый мужчина. Да, любовь, и это – прекрасно! Пусть односторонняя, исключающая всякую попытку одной половины (Лаймы, разумеется) иметь собственное «я» и какие-либо свободы.

– Почему не говоришь, что думаешь по этому поводу? – промурлыкала она, поглаживая своего ненаглядного по впалым щекам.

– Ты должна была сообщить мне, когда узнала про Зину, – не посчитал нужным отвечать на ее вопрос он. – Все же мы с ней тесно общались, вроде как дружили…

– Тебя не поймешь, то девчонок терпеть не можешь, то считаешь, что у вас дружеские отношения…

– Чтобы включить функцию понимания, надо вначале положить в черепную коробку мозги, а ты их потеряла по дороге из средней школы в институт, – ворчливо пробубнил Мирон, повернувшись на бок, но лицом к ней, это означало, что он не сердится.

– Мне и так неплохо, – шутливо заявила Лайма, а он смотрел уже не на нее, куда-то внутрь себя, хотя говорил ей:

– Когда люди живы, они могут ссориться до драк, даже ненавидеть друг друга, притом тянуться в один кружок по необъяснимым причинам. Впрочем, причина всегда одна: скука. Тянет туда, где есть интерес, но никто вслух в этом не признается. И вдруг смерть… кого-то не стало… Смерть указывает, что ты потерял. Ссоры и споры, посиделки у костра с печеной картошкой и мутным самопальным вином, подначивание, раздражение, общие идеи с надеждами – все это и составляет бытие. А с уходом одного из членов кружка отмирает частица и твоей жизни, потому что с этим, казалось бы, неудобным человеком уйдет все, что будоражило, заставляло чего-то доказывать, куда-то карабкаться. И приходит позднее осознание, как он был тебе нужен.

Излюбленная Мироном тема смерти и жизни здоровую Лайму не волновала, однако она внимательно слушала и включилась в диалог, ведь по душам они разговаривали нечасто:

– Все, о чем ты затосковал, может повториться с другими людьми.

– Повторов не бывает, запомни. С другими по-другому будет, не лучше и не хуже, а по-другому.

– Какой ты умный, красивый, – с баюкающей интонацией зашептала Лайма. – Я люблю в тебе все-все… Твои волосы… твои губы… глаза…

Его взгляд изнутри вернулся к ней, соединились брови, Лайма уже приготовилась услышать длинную тираду, мол, дура и так далее, но он не был настроен на ссору. Вообще-то ссора предполагает как минимум двух участников, а Лайма никогда с ним даже не пререкалась, она его жалела, поэтому щадила, в отличие от Мирона. Щадила, потому что любила.

– Сестре-то она, полагаю, сообщила о документах, – предположил он.

– Не знаю.

– Надо узнать. И чем скорее, тем лучше.

– Хорошо, я выясню.

– Сам выясню. И это срочно…

– Мирон! – Лайма приподнялась на локте, беспокойно вглядываясь в его синие глаза, в этой комнате – темные и таинственные, как становится таинственным все, что покрывает плотная тень. – Ты поедешь в город?! Не стоит, тебе нельзя… Я сама с ней поговорю… обещаю… Мы с ее сестрой были подруги…

Он схватил ее за плечи и слегка тряхнул:

– Эти бумажки могут помочь мне выкарабкаться, я знаю, из-за них Зинку прирезали. Ну и жуткая смерть…

– О них никто не знал, мы сами толком не знаем, что там.

– Добудем – узнаем, хотя примерно я догадываюсь… Как думаешь, Вероника отдаст их?

– Откуда мне знать. Может, они у Сашки? – осенило ее. – Если эти бумаги важны, то Зина не хранила их дома.

– Исключено.

– А как они помогут?

– Я продам их тем, кто убил Зинулю.

– Кто убил Зину?.. – разволновалась Лайма. – Ты знаешь, кто?..

– Понятия не имею. Просто думаю, господа убийцы сами нас разыщут. Да, если я правильно мыслю, то скоро они объявятся.

У Лаймы кожа покрылась мурашками, стоило ей представить убийц с ультимативными требованиями, которые в ее воображении бандиты держали в руках в виде старинных свитков. Шутки шутками, а Мирон, если что-то надумает, попрет к цели тараном, невзирая ни на что, и по всему видно, цель он наметил. Не убийцы его найдут, так он сам их отыщет…

– Твой план опасен, мне он не нравится.

Редкий случай: она позволила себе негативно высказаться по поводу его намерений, но и на сей раз Мирон не взбесился, а, окрыленный призрачной надеждой, почувствовал приток энергии, которую обрушил на Лайму.

Выключившись из предыдущей темы, она задохнулась от счастья. Сегодня, сейчас, эта минута, а не та, которая будет, – вот для чего стоило жить. Потом можно и умереть, как ей чудилось. Правда, когда наступает «потом», жизнь, хоть и пакостная, становится во сто крат привлекательней смерти.

Глава 7

– Повторяю: кто-то пробрался сюда, – распаляясь, перешла на повышенный тон Вероника и, как водится в подобных случаях, валила все в одну кучу. – Открыл ключом, включил в прихожей свет, потом убежал, когда Даша позвала меня. Что он хотел, не знаю. Может, меня убить!

– Вы загнули, – отмахнулся Ларичев.

– А почему нет? Ведь этому человеку что-то нужно было! Это «что-то» представляет собой некую ценность… для него, разумеется. Но он не хотел, чтоб его увидели соседи, поэтому пришел глубокой ночью. Ничего не подозревая, он заходит в квартиру, а тут люди! Да если б не Даша, этот тип убил бы меня.

Поток слов не возымел должного действия. Она тут носится взад-вперед, как раненая лань, а Ларичев со скукой на физиономии взял вазочку и стал вертеть в руках! Речь его тоже не отличалась живостью:

– Тип? Вы же не видели, кто пришел. А если то была женщина?

– М-м… нет… – замахала руками Вероника. – Женщина не решилась бы зайти ночью в квартиру убитой, нет-нет…

– Но и мужчина вряд ли испугался бы женского истерически-панического крика, – возразил Ларичев. – Если ему действительно нужна какая-то вещь… Я б на его месте все-таки не убежал, а сначала посмотрел, кто здесь, представился бы близким другом вашей сестры, который понятия не имеет, что ее убили, тем самым успокоив вас, а уж потом… Потом думал бы, что с вами обеими делать.

– Да? – растерялась Вероника, одновременно задумалась, покусывая ноготь на указательном пальце. – Кстати, у него был ключ… Он открыл ключом! Сумочка… Вы понимаете? Ключ лежал в сумочке Зины. Вы же ключа не нашли при ней? Трубку нашли, а ключа не было… Но сумочка должна была быть, вы сами говорили… – И вдруг взвилась, Ларичев даже вздрогнул. – Вам подарить эту чертову вазу, а?

Наконец он поднял на нее глаза буддийского монаха, выражавшие вселенский покой, а Вероника была недалека от состояния, называемого бешенством. Не заметить этого Ларичев не мог, наверняка и тон расслышал, ну и что же он? Недоуменно приподнял брови:

– Вазу? Мне? Зачем?

– Вы ее так рассматриваете, – язвила она, нервически покручивая кистями рук в воздухе, – будто в жизни ничего прекрасней не видели. Подарить?

– Напрасно сердитесь, я весь внимание. – Ларичев поставил вазочку на место, чтоб не раздражать теперешнюю хозяйку квартиры. – И согласен с вами: сюда приходил убийца вашей сестры.

Одно дело путаться в догадках, и совсем другое – когда твою мысль формулируют коротко и ясно. В полуобмороке Вероника плюхнулась в кресло, как срубленная под корень осина, и залепетала:

– Ой-ой-ой… Ну, правильно: он взял ключ в сумочке… Но согласно вашей теории, должен был посмотреть, кто здесь… Ааааа… он это сделает все равно! Подкараулит, выяснит, потом меня… я же ему тут не нужна…

Она скосила глаза на Ларичева, что-то он там советовал… Да, дельный дал совет: надо уметь договариваться. Тогда это прозвучало как намек. Как обнадеживающий намек, а Вероника не поняла! Нужно пробовать немедленно, быстро, чтоб Ларичев опомниться не успел:

– Послушайте. Вы же понимаете, какая мне грозит опасность, да? Я вас прошу, отпустите меня домой. Ваши подозрения… они… они не имеют оснований, вам это лучше известно, чем мне. Нет-нет, я не в лесу живу, знаю, что должна отблагодарить вас. Берите все, что хотите. И сколько хотите, мне ничего не нужно. А я… поеду к себе?.. Ага?

– Нет.

– Вам что… мало? – Обалдевшая Вероника обвела рукой пространство, дескать, от этого не отказываются. – Мало всего?

– Мало, мало, – закивал он.

– Мне больше нечего вам предложить. Кроме себя.

– Ну, такой страшной жертвы я от вас не приму.

– Хм! – чуть не плакала она от стыда и страха. – А я как раз согласна на любые жертвы. Шучу. Почему вы в меня уперлись? Почему не проверяете знакомых Зины? Мне по телефону такое говорили…

– Что же именно?

Скрипнув зубами, Вероника убежала в спальню, он и ахнуть не успел, а она прибежала и сунула ему в руки телефон сестры:

– Хабалкина! Она там первая в контактах стоит. У нее личная неприязнь! Ненависть к моей сестре…

– Абалкин, – поправил Ларичев, прочитав фамилию.

– Знаю. Я звонила на сотовый, трубку взяла женщина, по всей вероятности, это жена. Мне показалось, она Хабалкина от рождения и по призванию. Она не одна такая, ненавидящая Зину.

– Это лишь доказывает, что ваша сестра насолила многим, – сказал он, идя к двери.

– Э-эй! Стойте! – бросилась за ним Вероника. – Вы оставите меня здесь? Одну?! Уй, как это не по-мужски! Я же боюсь.

– Не бойтесь, ваш ночной гость не рискнет прийти сюда еще раз. А вы можете попросить Дашу пожить у вас. Кстати, кто она, чем занимается?

– Я не требовала анкету. Даша дружила с моей Зиной, правда, недолго.

– Мне хотелось бы ее увидеть, но не специально, а так… случайно. К примеру, у вас, но вы не говорите ей, кто я.

– И все?

– Пока все.

– Стойте! В таком случае посадите меня в… куда вы там сажаете обвиняемых? В кутузку? Вот туда и посадите. Лучше сесть в тюрьму, чем…

– До свидания. Постарайтесь поменьше выходить на улицу.

Он ушел! И это мужчина! К тому же отказавшийся от тела, преподнесенного ему в качестве взятки. Кто в наше время отказывается от того, что идет в руки даром? Никто! Может, это благородство, о котором только в книжках прочтешь, написанных лет триста назад, а может, Ларичев попросту гей? Вроде бы не похож… Так или иначе, но хотя бы не пришлось расплачиваться собой – вот так додумалась, теперь краснела и бледнела от одного воспоминания. Однако страх толкнет на любую сделку даже с сатаной.

Денис подъехал вовремя, выскакивая из машины приятеля, он закричал на весь двор Ларичеву, заводившему мотор:

– Афанасий, стой! Подожди!

Тот заглушил мотор и ждал, когда Денис сядет в его машину и несколько секунд передохнет, бежал все-таки. Ларичев развернулся боком на сиденье и произнес иронично:

– Неужели в нашем безнадежном деле наступило просветление?

– Попить есть? – Ларичев открыл бардачок, а уж бутылку с водой Денис сам достал, выпил добрую половину. – Еще в электричке жажда мучила, а тут встретил приятеля, он подвез меня. Фу-х! Насчет просветления не знаю, но кое-что есть. Лайма ранним утром отправилась на электричке по тому же маршруту, вышла на станции Рожки, шла пешком с сумками, а пришла в «Сосновую рощу».

– «Сосновая роща»? Название на слуху.