– Да. А что прикажешь делать?! Эта книга была извлечена из моей памяти. Сам её автор – автор
– Знаешь, ты столько вывалил на меня непривычных сведений, что я устала. Да, и, слышишь, вон наш дочурик с бабушкой возвращаются с моря.
Действительно, у ворот послышался знакомый, родной, честный до наивности детский голосок и неразличимые пока негромкие ответы заботливой и мудрой бабушки. И к обеду собираться было пора.
После обеда, около четырнадцати часов, когда ребёнок, не без трудностей, был уложен для дневного сна, супруги отправились в НИИ хронотроники. Фёдоров, в нарушение всех инструкций, пошёл туда пешком. Наблюдатель с башенки немедленно сообщил об этом Ермакову и тот приказал двум бойцам – прежним членам элитного подразделения КГБ – незаметно сопровождать супругов, обеспечить безопасность академику Фёдорову. Охрана его супруги в обязанности службы безопасности НИИ пока что не входила…
________________
В НИИ хронотроники.
Дежурному вахты наружного оцепления института Фёдоров объяснил, что приказом начальника УКГБ Калининградской области, в распоряжение которого была около месяца назад „распределена“ Виктория, она с понедельника – с завтрашнего дня вступает в должность начальницы „Отдела режима и правового обеспечения“. Однако устного распоряжения директора НИИ оказалось недостаточно. Дежурный, с извинениями, отказал Виктории Петровне в праве прохода, достал инструкции и показал её Фёдорову, но тот отмахнулся: сам её составлял. Не помогло и новенькое, выданное Вике три недели назад удостоверение областного УКГБ, которым она очень гордилась и в котором значилось, что она – сотрудница управления, что имеет звание старшего лейтенанта. Виктория стояла безмолвно, растерянная, сконфуженная возникшим осложнением. Делать было нечего: Фёдоров быстрым шагом отправился к себе в кабинет, попросив Викторию Петровну (именно так он к ней обратился) подождать минут пятнадцать – двадцать.
Вернулся он даже чуть раньше – с бумагой, на которой, хотя и не без помарок, на пишущей машинке был отпечатан приказ о приёме с первого августа 1988 года на работу такой-то, такой-то, в такую-то должность с таким-то окладом согласно штатному расписанию. Бумага имела подпись директора, заверенную его личной печатью, но без печати отдела кадров. К приказу прилагалась его ксерокопия, а также рукописное распоряжение директора НИИ академика такого-то о разрешении одноразового пропуска Фёдоровой В.П. в институт 31 июля 1988 года „в целях ознакомления с рабочим местом и служебными обязанностями“.
Дежурный внимательно прочёл приказ, сравнил с ним его ксерокопию, затем изучил рукописное распоряжение и только после всего этого выписал однократный пропуск, сделав соответствующую отметку в журнале.
– Пожалуйста, Виктория Петровна. Счастливой работы вам!
На внутренней проходной ждать не пришлось: по пути к Вике Алексей Петрович передал копию приказа и распоряжение о выдаче однократного пропуска. Дежурным опять оказался капитан Черепнин („Действительно, парень жены не видит!“ – подумалось Фёдорову). В общем, когда Фёдоровы подошли к внутренней вахте, разовый ропуск уже был готов.
– Да! Порядок, Лёша, у тебя здесь – серьёзный! – сказала Вика Алексею, уважительно глянув ему в лицо снизу вверх.
– Так, ведь и учреждение – серьёзнее некуда… Кстати, Вика, прошу тебя, и – не обижайся: сегодня последний день, когда ты можешь называть меня Лёшей и на „ты“. Дисциплина и ответственность – прежде всего! Ну, а на дружбе и… на более близких отношениях, уж поверь – опыт имею, это ещё никогда отрицательно не сказывалось.
– Слушаюсь, товарищ генерал! – серьёзно, хотя и с лёгким озорством в глазах, ответила Виктория.
– Ну, ну. Сегодня я для тебя ещё Лёша – ведь воскресенье же!
Фёдоров провёл Викторию по всей территории НИИ, показал ей жилые дома для персонала, расположенные в зоне между наружной и средней линиями охраны, с хозяйственными и вспомогательными постройками. Потом, преодолев среднюю проходную, они попали в среднюю зону, где находились, в частности, тренировочные залы и площадки охраны, а под землёю находились стрельбище и многочисленные тренировочные приспособления. Только после этого они встретились с капитаном Черепниным и прошли во внутреннюю зону, куда и сам Черепнин допуска не имел. Здесь среди сосен тоже стояло несколько корпусов разной величины и высоты, но Фёдоров провёл Викторию только в один из них, который охарактеризовал как „основной“.
Здесь на верхнем, втором этаже располагался его кабинет. Но сначала он провёл Викторию по длинному коридору в его конец, где располагался состоящий из трёх комнат кабинет Виктории, а на двери напротив висела табличка: „Заместитель директора НИИ по основным вопросам“. Никакой фамилии на табличке не значилось, а под яркими лучами солнца в притворе двери серебрилась паутинка (похоже, что кабинетом никто не пользовался). На двери же той комнаты, в которую Фёдоров впустил Викторию, была табличка: „Отдел правового обеспечения и режима НИИ“. На табличке пониже значилось: „Начальница отдела Фёдорова Виктория Петровна“.
Войдя в комнату, Виктория воскликнула:
– Ух ты!
В кабинете левой стороной к окну стоял массивный деревянный двухтумбовый стол с двумя телефонами и большим монитором персональной ЭВМ. В кабинете имелся незастеклённый шкаф с различной юридической литературой и справочниками, ещё один небольшой металлический шкаф, через толстые, явно пуленепробиваемые стёкла которого виднелись папки с какими-то надписями на корочках. Кроме этого в кабинете находился вмонтированный в стену сейф с каким-то хитрым замком и „корабельным“ штурвальчиком, холодильник, несколько стульев, два кресла. Всё же остальное пространство, включая подоконники, было уставлено комнатными растениями. Именно они вызвали у Виктории восторженное восклицание. Рассмотрев убранство кабинета, она спросила:
– Лёш, а Лёш! А кто тут работал до меня?
– Никто. Ты – первая.
– А как же всё это – эти книги, шкафы и… цветы?
– Ну, мы готовились. А цветы… Я ведь знаю, как ты их любишь и как они расцветают и живут в твоих руках…
– Вот, уж, спасибо! Обрадовал! Но что я буду делать с вот этим? – Вика показала на монитор.
– Осваивать. Привыкай. Инструкцию для компьютера, между делами, писал я сам. Думаю, что разберёшься.
– Для компьютера?
– Вот, сбился… В
Показав новой сотруднице и жене свой кабинет, уже знакомый читателю, Фёдоров подошёл к сейфу, поразившему Викторию своим внушительным видом и размерами. Поколдовав пару минут с чем-то там у его дверцы, Фёдоров с усилием потянул её на себя. То, что открылось внутри, поразило Викторию ещё больше: оказывается, это был не несгораемый шкаф, а вход в какую-то бронированную и тесную комнату, на стене которой виднелась небольшая сейфовая дверца. Но тут также была ещё одна дверь с ручкой и видимо также хитрым замком. Именно к этой двери и подвёл Алексей Петрович свою „экскурсантку“.
– Здесь вход на лестницу, ведущую в подземелье, к нашим аппаратам! – торжественно пояснил он и, повозившись с замком, открыл дверь.
Здесь, за дверью действительно находилась довольно крутая лестница, обвивавшая метровый металлический цилиндрический столб, тускло блестевший в свете ярких люминесцентных ламп. В столбе, прямо напротив выхода из бронированного „предбанника“ была ещё одна дверь с обычной поворотной ручкой-защёлкой.
– Это лифт, – пояснил Алексей и, открыв его дверцу, пропустил туда Викторию.
– А если сломается? Кто же нам поможет – при такой-то секретности?!
– Не сломается! Сделано на заводе имени В.М.Молотова в Горьком!
– Ну, а – если?!
– Тогда, во-первых, вот – телефон. Во-вторых, видишь эту ручку? – Это подъём вручную. Правда, работает туговато, но справиться можно. Лифт лёгкий – всё здесь сделано из титановых сплавов. С этими словами Фёдоров нажал нижнюю из двух кнопок, и лифт плавно и быстро пошёл вниз. Быстро и продолжительно настолько, чтобы успеть почувствовать утрату части собственного веса во время движения лифта.
– Сколько же здесь метров?! – спросила Виктория, всё более и более поражаясь учреждению, которым руководил, которое создал её муж и в котором теперь она будет работать. Не просто работать, но быть ответственной за обеспечение режима секретности, включая и персонал, и допуск к таким вот устройствам…
– Зачем тебе… Хотя, да, прости, всё это тебе положено знать по штату… с завтрашнего дня. В общем, вручную, за час поднимешься.
– А по лестнице?
– Не знаю. Никогда не пробовал. Примерно, как на двадцать пятый этаж…
– Получается, ниже уровня моря?!
– Конечно! Но ряд дублирующих аппаратов у нас в соседнем корпусе. Только туда сегодня не пройдёшь. Там защита такая… Даже я не могу. Сама понимаешь: надо предусмотреть и атаку с воздуха; бомбардировку, например. Собственно, с них, наземных мы и начинали. Ведь никто не знал, сработает ли наша, так сказать, „машина времени“ из-под земли… А те аппараты, к которым мы сейчас пройдём, завершены частично в прошлом, частично – в этом году. Прохода к ним два: один – снаружи из корпуса, что метрах в пятидесяти отсюда, другой, мой личный, ты видишь.
– Здорово! – сказала Виктория, восхищённая всем увиденным как девчонка. Да, она и была, в сущности, девчонкой – прямой, честной, лишённой хитрости и интересующейся всем на свете. Впрочем, осторожности и умения молчать, когда надо, ей тоже хватало Иначе бы никто, несмотря на самого Фёдорова, никто её не допустил бы к работе
Наконец, Фёдоровы спустились в подземелье. В не слишком просторной подземной комнате не было ничего кроме двух кресел, вроде зубоврачебных, и каких-то пультов с приборами на стенах. Да, ещё в одной стене имелся второй выход, снабженный, как и первый, сложным замком. По пути сюда Фёдоров всё время контролировал себя. И во время „лекции“ в беседке, и за всё время в пути у него ни разу не возобновилось ощущение раздвоенности. Но тут, в лаборатории, в подземелье оно возникло сразу же, едва они вошли.
– В чём дело? Что я делаю не так?! – лихорадочно думал Алексей Витальевич.
– Неужели не следовало Вику сюда приводить?! – едва мелькнула эта мысль, как раздвоенность усилилась…
– Нет! Надо! А паузу мы прекратим таким вот образом:
– Вика! Не хочешь ли сесть в кресло?! – задал он вопрос, но тоном приказа. Раздвоенность тотчас ослабла.
– Да, конечно! Стеснялась спросить…
– Не волнуйся, милая. Это очень важно! Важно для всех нас… помнишь свой ночной кошмар?! Садись и слушай, внимательно слушай и запоминай инструкцию!
________________
Мы не станем здесь раскрывать некоторые секреты инструктажа. Да, это и лишено для читателя всякого смысла! Скажем лишь, что по окончании детального и чёткого инструктажа, как это умел делать Фёдоров, у Виктории не осталось никаких тревог, сомнений, и она стала готовой выполнить порученную ей разведывательную функцию. Фёдоров временно „отправил“ сознание Виктории в будущее. Последовательно, на 30, 20, 5 суток и на один день вперёд. Отправляя женщину, Алексей страшно волновался, но сумел ни тоном, ни словом, не выказать этого перед своей новой сотрудницей и, главное, перед любимой женой…
При отправке в будущее, в отличие от „визитов“ в прошлое, никакого сиреневого тумана не возникало и никаких неприятных ощущений экспериментатор не ощущал: все подобные возможные ощущения ожидали лишь разведчика…
Прошло уже около получаса. Виктория не возвращалась, хотя, теоретически, имела возможность вернуться ровно в тот же момент, в который начала своё „путешествие“. Проволочка могла означать лишь одно – какие-то осложнения, которые её и их всех ожидали в ближайшем будущем… Но вот, как бы сделавшись полупрозрачной в момент „отправки“, Виктория опять стала полностью телесной, живой, подвижной.
– Алексей Витальевич! Вам надо что-то срочно предпринять в отношении Коваленки. Во-первых, завтра, когда вы будете представлять меня коллективу, он в меня влюбится. Начнёт ко мне… приставать. Это, чем дальше, тем больше, будет нарушать работу НИИ. Во-вторых, через семнадцать дней, когда вы его отправите для воздействия на Гельмута Коля, он завалит всю операцию. Я не знаю, как это называется, но, по-моему, он не просто аморальный тип! Очень похоже, что он – предатель! Доклад окончила старший лейтенант Фёдорова.
Всё это Виктория произнесла чётко, серьёзным тоном, так, будто давно здесь работает и хорошо знает НИИ и его сотрудников. Лишь по заключении доклада она сказала:
– Устала – страшно! Лёша, а я ведь там провела, в этих заданных тобою точках, полные четверо суток. Ни поесть толком, ни поспать. Да, а ещё из-за этого Коваленки мы с тобою послезавтра поссорились бы, но ненадолго… Я бы всё уладила: ведь я у тебя не жена, а ангел! Ох! И ревнивый ты – вот не знала!
– Коваленко, Коваленко… Кто такой? Нет у нас в институте такого!
– Так он ведь только завтра прилетит из Москвы. Его, вроде, Шебуршин готовил…
– Точно! Завтра кто-то должен прилететь из Москвы, какой-то разведчик – германист из ПГУ, по образованию психолог, но фамилии я не знаю! Ну, тогда всё просто: я позвоню Леонид Иванычу и мигом улажу дело…
– Мигом? А не обидится ли он?!
– Ну, что ты?! Мы с ним – братья по оружию! Мы столько работали, столько пережили вместе. Это – во-первых. А во-вторых, мы не станем ему сообщать, что это именно ты вскрыла профнепригодность этого Коваленко (ведь так звучит твоё заключение!), а моим предсказаниям он внимает с полной верой и без вопросов!
Фёдоровы поднялись в кабинет директора. Едва заперев как следует сейф, Алексей Витальевич сразу же уселся за стол, и поднял трубку красного аппарата, жестом приказав своей новой сотруднице сидеть и молчать.
– Добрый день, Леонид Иваныч! Всё работаете?
– Приходится! Сам ведь знаешь! Зато завтра, как отправлю к тебе нового человечка, возьму отгул.
– Кстати, до сих пор не знаю, как его фамилия…
– Коваленко, Михаил Григорьевич, 1945 года рождения, подполковник ПГУ, работал по ФРГ, психолог по образованию…
– Психолог… – с сомнением в голосе перебил Фёдоров, – А как же тогда он проходил тесты: ведь он же должен знать их все наизусть! Достоверны ли результаты?! Пойми, меня это очень тревожит!
– Точно! Не подумал. Запарился – ведь столько забот! В общем, перепоручил я проверку другим, вроде надёжным людям. Лично поручиться не могу. Но проверяли-то его профессионалы…
– В условиях секретности? – Не зная ни фамилии, ни образования?!
– Верно!… Алексей! А ты мог бы подождать? Или у тебя, то есть,
– Да, в общем-то, не горит. Есть больше двух недель. А инструктаж я опытному человеку за день вдолблю в память намертво.
– Давай, тогда отложим. А я тут сам перепроверю. Идёт?
– Договорились! И вот ещё что: мне, всем нам твоё здоровье слишком дорого, что бы им рисковать. Нельзя ли всё же как-то отрегулировать режим труда и отдыха? Ведь не железные мы!
– Спасибо за напоминание! Ты, Алексей, как и обычно, прав! Ну, покеда!
– До свидания! Всего доброго!
Так было предупреждено серьёзное осложнение в деятельности НИИ. Точнее, не только
Через неделю с небольшим генерал Шебуршин позвонил Фёдорову и сообщил, что намеченный кандидат (то есть, Коваленко), узнав о предстоящей проверке, не стал её дожидаться. Он нелегально перешёл границу по имевшимся у него на руках документам и… попросил в посольстве США в Швеции политического убежища. С этим тоже что-то надо было делать!
________________
Бегство.
Посреди ночи с субботы на воскресенье Михаил внезапно проснулся. Рядом тихонько похрапывала Лариска. Внешне всё было спокойно, но какая-то тревога не оставляла Михаила. Не оставляла, вот уже несколько дней. Михаил попытался отбросить всё это прочь, полежал несколько минут, „считая слонов“. Это не помогло. Сон не приходил, а тревога не исчезала. Тогда он осторожно убрал тонкую руку Лариски со своей груди, буйно заросшей густыми, жестковатыми рыжими волосами. Осторожно поднялся с постели и прошёл в кухню. Свет он зажигать не стал, а уверенно, на ощупь открыл холодильник, достал оттуда порядком начатую бутылку „Столичной“ и отхлебнул прямо из горлышка с пяток хороших глотков. Так же, на ощупь, открыл форточку, из которой сразу же потянуло ночной прохладой.
Усевшись под форточку на табурет, Михаил взял со стола открытую пачку „Беломора“ и закурил. От водки по всему телу уже успело разлиться привычно приятное тепло, голова слегка блаженственно закружилась. Сигарета тоже сделала своё дело, но тревога не проходила. „Ну, что же, попробуем разобраться!“ – решил Михаил Григорьевич Коваленко. Возникла эта тревога сразу же после основательного психологического тестирования, которому он подвергся на прошлой неделе. Нет, у него не было сомнений в том, что на этой проверке он всё время отвечал
Разумеется, никакие психологи не сумели бы докопаться до того, что за время своей работы нелегалом в ФРГ Михаил сумел обзавестись и надёжными документами „на всякий случай“, и кое-какими денежными средствами. Это не так уж трудно было сделать, используя его тамошнее официальное прикрытие – легенду торговца подержанными автомобилями. Она позволяла ему свободно ездить по стране, что вполне устраивало его начальство: ведь от него вовсе не требовалось того, что требовалось от Штирлица. Нет, задачи Коваленко – рядового сотрудника ПГУ – были куда скромнее!
Но все эти тестирования, устроенные ему руководством на прошлой неделе, оставили у Михаила впечатление, что ему не доверяют. Да, именно так: не доверяют, хотя, внешне, для этого не было, как будто бы, никаких оснований. Михаил курил подряд вот уже третью папиросу, хлебнув в перерывах ещё несколько раз из заветной бутылки. Однако ничего путного в голову ему не приходило. И тут ему в голову как стукнуло: „Стоп! А что было по его возвращении из командировки?!“ Это действительно важно. Да, разумеется, всё, вроде бы, было хорошо: он получил майора, медаль. Отозван был по причине возникшего к нему какого-то пока что непонятного „интереса“. Интереса, но ведь – не провала! Ясно было и то, что в этой связи он не может сразу же вернуться в ФРГ, может быть даже его вообще туда больше не пошлют… Но за всеми такого рода обстоятельствам и Михаил как-то упустил из виду то, что поначалу показалось ему лестным. А лестным был для него вызов к
На этом, собственно, и закончилась тогда встреча с грозным шефом. Михаилу тогда, после всего, что было по возвращении, показалось, что дело в безопасности, в угрозе его раскрытия в ФРГ. А слова „не в Европе“ он понял как „вследствие угроза провала в ФРГ“. Но ведь потом-то, потом он получил распоряжение – о прохождении всех этих тестов – не по линии Первого, а от сотрудника Второго главка – контрразведки. „Как же это я тогда сразу не понял?!“ – осенило Михаила,– „Ведь это означает мой отзыв! Отзыв и перевод на работу внутри страны!… Не исключено, что по той причине, что я когда-то успел засветиться. Засветиться, занимаясь в Германии коммерцией в свою пользу… Но это означало ещё одно, гораздо более важное: прощай выезд, прощай надежды на переселение на Запад, прощай надежды обзавестись там своим собственным «делом»! А уж из-за недоверия или действительной угрозы провала – совершенно не важно!“
Коваленко затушил окурок в чуть ли не доверху заполненной пепельнице, поднялся с табурета и всё так же, не зажигая света, вернулся в постель. Лариска так и не просыпалась за то время, пока он сидел в кухне. Сидел и курил, мучительно ища причину своей непонятной тревоги, возникшей вследствие всех этих последних событий. „Подожду конкретных предложений о моей новой работе“, – решил Михаил, – „Если решат меня замариновать здесь, в Союзе, смоюсь из этой страны! Ничего мне в этой стране не светит!… Вот Лариску, пожалуй, жалко: хорошая баба попалась – жениться на ней не требует, не пристаёт с этими идиотскими разговорами о детях, к тому же – заботливая! Ладно – не первая и не последняя!“ С этой мыслью разведчик Коваленко, недавно отозванный из ФРГ, осторожно улёгся рядом со своей последней сожительницей и почти мгновенно заснул.
________________
Первые два дня августа не принесли Михаилу ничего нового, а в среду его вызвали. Вызвали, чтобы сообщить о переводе во Второе Главное Управление (ВГУ) и о необходимости „ещё одного психологического исследования в связи с чрезвычайной важностью и ответственностью поручаемой новой работы“. Коваленко, конечно изобразил на своём лице скрываемую радость и сознание ответственности и, испросив на то разрешение, вышел от начальства, щёлкнув каблуками. Мысли же его в это время были совсем другими: „Всё! Бежать! Драпать, что есть духу, из этой страны! Хорошо, что, будучи отозванным из Германии, прихватил с собой запасные документы! Документы и купюру в тысячу марок…“
Явиться на тестирование надлежало завтра, в четверг. Коваленко ни минуты не сомневался в том, что уж на этот-то раз его подвергнут испытанию по всей форме: и с учётом его отличного знакомства с полиграфом, и принимая во внимание его немалый опыт работы психологом. Непонятно было, как это важнейшее обстоятельство не было учтено в прошлый раз: ведь на работу в КГБ
„Неважно! Скорее домой. Собрать сумку. Взять свои липовые эфэргэшные документы, деньги и – в Питер!“ Коваленко никогда про себя не называл город Ленинград Ленинградом – только „Питером“ или даже неудобным для русского уха и языка рычащим, состоящим чуть ле не из одних согласных „Петербургом“. „А здорово всё же, что я тогда согласился на эту работу в конторе: и на Западе зацепку нашёл, и подзаработал! Правильно сделал! Правильным было и отговорить мать от этой глупой затеи с восстановлением её родственных связей в Израиле и её подлинных документов, якобы потерянных при бегстве из оккупированного немцами Смоленска! Хрен бы тогда меня пригласили на эту работу в контору! А так – и зацепки на Западе есть, и надёжная ксива, и почти двадцать тысяч западногерманских марок: немного, но на первое время – при моей-то оборотистости – за глаза хватит!“
Все эти мысли мелькали у Коваленко в голове, пока он, найдя предлог, чтоб „смыться“ с работы, мчался по Москве на своих новеньких „Жигулях“ – „Семёрке“ домой. Дома он быстро уложил в имевшийся у него западный чемодан кое-что из одежды, какие-то рекламные проспекты и „деловые бумаги“, позволявшие ему без лишних слов представить себя на границе западным дельцом, западногерманский „райзепас“ (паспорт), фотоаппарат „Пентакс“, советские и западногерманские деньги. К переходу на Запад Коваленко готовился уже давно. И всё подготавливаемое для этого лежало у него в его шкафу, в тайнике, который он самостоятельно устроил. Нет, не потому, что боялся официального обыска – от
Уже меньше, чем через двадцать минут, Михаил вновь мчался на своих „Жигулях“ к Ленинградскому вокзалу, а вскоре он уже сидел в купейном вагоне скорого поезда, мчавшегося к северной столице. Там Михаил не посчитался с непомерной ценой, заломленной таксистом („Как он не побоялся – сейчас спекулянтам, фарцовщикам и жуликоватым работником „сферы обслуживания“ совсем житья не стало. Видно мой западный костюм помог“ – подумал Коваленко). Велев таксисту подождать, Коваленко вошёл в гостиницу „Балтийскую“ и быстро договорился с дежурной администраторшей о выдаче ему квитанции (на имя М.В.Коха) о том, будто он провёл эту ночь в гостинице. Ему повезло и здесь: сыграли свою роль и дорогие французские духи, и сделанное с показным смущением признание, что это ему нужно только для ревнивой жены. В подтверждение сказанного предусмотрительный предатель показал свой фальшивый советский паспорт, в котором имелись соответствующие фамилия и имя. Инициалы и фамилия совпадали с теми, что значились в его подложном паспорте ФРГ.
Жадный таксист не подвёл, дождался возвращения Коваленки-Коха из гостиницы. Вскоре тот станет обладателем билета до Хельсинки. Подъехав к Финскому вокзалу, Коваленко первым делом зашёл в туалет, там в тесной кабинке окончательно привёл свою внешность в соответствие взятой на себя роли западного немца и отправился за билетом. В этом же туалете, спустя некоторое время, он избавился и от советских документов, которые теперь не только не были нужны, но и могли представлять опасность для его планов бегства.
Билет – это было самым трудным и уязвимым в его экспромте: получить официальный билет от Ленинграда до Хельсинки. Здесь почти всё зависело от удачи, а не от его умений. Тем не менее – как известно, дуракам, алкашам и подлецам везёт, – билетом обзавестись удалось, правда, на не слишком удобное место. К тому же, поезда приходилось ждать, что вселяло тревогу: ведь сегодня четверг, на работе его уже давно хватились. Выручали лишь скорость и экспромт.
________________
На границе всё сошло относительно благополучно. Конечно, подпорченная дата на штемпеле не прошла мимо внимания пограничного наряда, осуществлявшего паспортный контроль. Но тут вступал в дело опыт перебежчика, его умение вести себя спокойно, уверенно и одновременно доброжелательно. Помогла и гостиничная фальшивка, и внешность. Рыжеватый, с голубыми глазами, чуть полноватый предатель, долго проживший в ФРГ, выглядел как заправский немецкий коммерсант. Да, он был несколько небрежен в обращении с советской визой, но это уже, скорее, вина гостиничного персонала и тех, кто его воспитывал в Германии…
„Хорошо, всё таки, что Финляндия – бывшая часть России: железнодорожная колея здесь такая же – всё те же русские 1524 миллиметра, и нет нужды менять колёсные пары“, – думалось Коху-Коваленке в вагоне, медленно двигавшемся к зоне таможенного и пограничного контроля на стороне Финляндии. Перебежчик решил на территории Финляндии не сдаваться: „Финны слишком лояльны к Советам. Пойду в Стокгольм!“. Хельсинки – столица Финляндии, но город небольшой, производящий впечатление провинциальности, даже – европейского захолустья. Всё здесь маленькое, какое-то несерьёзное – и здание парламента, и министерства внутренних дел, мимо которых Коваленко шёл, пешком направляясь от вокзала к порту. Воздух стал не по-летнему прохладным, он казался даже ещё более сыроватым, чем в „Питере“. Сезон белых ночей прошёл, и заметно вечерело, хотя – совсем не так как на юге Германии и даже иначе, чем в Москве, а по-своему, по северному.
Коваленко взглянул на часы: если ему не изменяла память, то скоро, через каких-то два-три часа отвалит от причала девятипалубный теплоход, принадлежащий компании „Силия-Лайн“, обеспечивающей регулярное морское сообщение Хельсинки со столицей Швеции Стокгольмом. А там – каких-то десять часов спокойного морского пути, и он – в столице „нейтральной“ Швеции. Эта „нейтральность“ никогда не мешала Шведскому королевству ни помогать немцам во время Второй мировой войны, ни содействовать американцам и НАТО во времена нынешние. Коваленко уже давно, с самого начала, решил, что будет сдаваться либо в Швеции, либо в Великобритании. Только – не в ФРГ: ведь он официально работал
Поделиться книгой: