— Фон трахается. Моя очередь следующая. Так что, если у тебя все, иди уже?

— А в подвале почему?

— Там темно. А баба очень страшная.

— Бооооольно!.. — просипел снизу Гильермо.

— А так? — заботливо откликнулся Эл.

— Прияааатно…

Чарли поднял на меня очумелые глаза. У меня и самого волосы на груди потихоньку поднялись дыбом, даже футболку прокололи. Вот попал!

— Темно же, — пояснил я нервно. — А баба страшная. Хуже мужика. И перепутать недолго.

Барнет скачком выпрямился, нахлобучил шляпу и принялся исступленно отряхивать пальцы, которыми только что трогал крышку подвала.

— Знаешь, Мейсон, моя тетя Руфь, которая продает страховые полисы, давно сказала, что твой образ жизни тебя до добра не доведет. Если уж все так плохо, чего бы ко мне было не зайти? К нам недавно пополнение прибыло, прямо из полицейской академии, в том числе и вполне приятные девочки…

Ого! Чарли Барнет — сводник. Это что-то!

— Так чего ж ты девочек с собой не взял? Познакомил бы с азами полицейской работы на выезде. Я вовсе не против того, чтобы на мне девушки отработали приемы задержания.

— Я не был уверен, что ты дома. И что тут безопасно.

— Я дома, Чарли. Дуй за девочками.

А пока он будет бегать, я успею навести косметический марафет, навтыкать Элу за его предосудительную деятельность и запереть в подвале фона. Интересно, Айрин сойдет за страшную бабу? Невзирая на все ее мышцы, с мужиком ее не очень-то перепутаешь. Кстати, почему-то сдается мне, что вышеизложенные девочки суть хитрый (а если подумать, то и не хитрый вовсе) рекламный ход, призванный заманить меня в заведение, где стены мне помогать откажутся.

Пока я размышлял, а Чарли корчил брезгливые гримасы, на сцене появился Мик. С книжкой. Я присмотрелся. Сартр, «Бытие и Ничто». Ну еще бы. Серьезному процессу — подобающая аранжировка. Впрочем, сам фон ужасно застеснялся, книжку спрятал за спину, запустил в ноздрю палец и гнусаво осведомился:

— Какими судьбами, человек-свисток? Опять недовыполнил план по поимке слишком шустрых мейсонов?

— Я давно уже не в дорожной полиции! — окрысился Чарли немедленно. У Мика такой талант — наступать на мозоли. Может, поэтому его люди и не любят. А может, потому, что он сморкается в занавески, лает на собак и отклеивает стикеры.

Дзинннь!

А это, должно быть, меня. Ко мне. По мою, стало быть, душу. Все лучше, чем ежиться под обличающим взглядом Чарли, до которого — гляди-ка ты! — начало доходить, что вот он и Мик вовсе не в подвале, как обещано. Так что я поставил пиво на стол, затолкал в рот остатки хот-дога, бочком продавился мимо фона и пошел открывать. Будем надеяться, что Мик доведет Чарли до полного остервенения. В период гона даже такой солидный зверь, как лось, ни на что внимания не обращает. А то Барнет может ненароком заметить закатившийся под табуретку самодельный глушитель. Эта штука — сама по себе статья. Конечно, Чарли парень с понятием и, скорее всего, попросту сунет его в карман, вместо того чтобы заводить тягомотные и взаимно неприятные процедуры — люди-то насквозь свои. Но зачем лишний раз раздражать правоохранительные органы? Ведь не угадаешь, когда пеплом Клааса стукнет в сердце сержанта Барнета трудовая добросовестность.

Открыл дверь.

Наверное, зря.

Пришел крупный парнишка самого решительного облика, со стрижкой-платформой, на какой наверняка удобно переносить грузы весом до центнера. Билли ежился под его угрюмым взглядом и кокетливо шарил дрожащей ручонкой в своих хлебных запасах. Ты гляди, догадался-таки переложить револьвер. Моя школа.

— Чем могу? — обратился я к посетителю гоном по возможности благожелательным. Выглядел малый хоть и изрядно крепким, но каким-то очень цивильным. Такие ребята, если спросите мое мнение, обыкновенно оказываются капитанами бейсбольных команд. На этом основании они поступают в университеты, сходят с накатанной дорожки из-за травмы колена и становятся удачливыми продавцами автомобильных покрышек. Если, конечно, им хватает ума не звонить в двери, за которыми может поджидать плохая компания.

— Это ты Джерри?

Вот она, популярность. Узнают буквально на улицах.

— Я. Какие проблемы, братан?

— Еще раз подойдешь к Джоан…

А ведь и я был юн, скороспел и опрометчив. Полагал, что любовь — это безучастный приз в гонках без правил и без вариантов достанется тому, кто всех остальных обгонит и расплющит. Черт побери, практически родная душа! Единственно, мне всегда хватало здравомыслия, чтобы не тянуть лапку ухватить за горло парня на десять лет опытнее и, вполне возможно, не одной благостью начиненного. Если уж так невтерпеж, то можно хотя бы доску из забора выломать и со спины подкрасться. А тут — святая прямота. С таким подходом в жизни тяжело будет устроиться. Пока я умилялся, рука самопроизвольно дернулась наперерез, изловила атакующую лапу пришельца за средний и указательный пальцы и… — хрусть. Самому стыдно. А рефлекс у меня сложный — не успел опомниться, как качнулся навстречу и от всей души врубился макушкой в светлый лик младого ревнивца.

Что самое занятное — не помню, кто такая Джоан.

Билли проводил осыпающегося парнишку сочувственным взором.

— А ты грубый все-таки, — сообщил он мне досадливо.

— А чего он?

— А чего ты?

Вот еще. Будут меня тут всякие поучать. Билли еще не видел по-настоящему грубых. По мне, так всякий, кто обходится без «стингера» — образчик нежности и деликатности.

Прикрыл дверь и пошел обратно на кухню. По пути повстречался с энергично прущим навстречу Барнетом. Похоже, за краткий миг уединения Мик ухитрился довести его до ручки. Да и сейчас тащился следом и бубнил под нос:

— …пончики и злоупотребление властью!..

Чарли кипел и разбрызгивал эманации неугасающей ярости.

— Кто там еще? — походя бросил он мне.

Чтоб я знал.

— Ошиблись дверью.

— Мейсон, ты мне учти… Ты за этим вот… глаз да глаз!

Чарли прорвался мимо меня и устремился к двери.

— Даже чайку не попьешь? — вопросил я вдогонку без энтузиазма.

— Некогда… — Скрипнула дверь. — МЕЙСОН!!! ЧТО ЭТО???!!!

— Друг Джоан, — услужливо подсказал Билли.

— Что он здесь делает?

— Эээ. Лежит…

— И долго еще будет?

— Это вы у меня спрашиваете? Я сосиски продаю.

— Да? Ну сделай мне штучку. За счет фирмы. Без горчицы, и побольше огурчиков. Я пока патрульную машину вызову. Он что, хулиганил?

— Ну-у-у, — сомнение в голосе Билли раскатилось гулкими волнами, как фуги Баха. — Думаю, он хотел.

Я, если честно, в этом не уверен. Паренек слишком серьезен с виду, чтобы замышлять праздное хулиганство. Но пусть уж лучше его возьмут под микитки, сделают внушение и сдадут на руки заботливым родителям, нежели мне опять придется посещать занятия по обузданию агрессии. Я на них уже два раза был, и ни разу не понял — зачем. Нету во мне никакой агрессии. Я просто очень непосредственный.

Чарли сердито хлопнул дверью, а я оборотился к Мику. Тот переминался с ноги на ногу и, по-видимому, был преисполнен готовности к активным действиям. Вот и хорошо. Не могу же я все время один отдуваться.

— Значит, так, — сказал я ему, напрягая мышцы живота, дабы подавить любопытство недавно поглощенной сосиски. — Принимай командование. Дверь всем открывать. Вернется Чарли — скажи, что никого нет дома. Подкатят латины — действовать по обстоятельствам, без лишнего членовредительства, но чтоб дорогу сюда запомнили как неприятную.

— Odi profanum vulgus et arceo,[2] — блаженно откликнулся Мик.

Так вот кто попятил из книжного шкафа всего маминого древнеримского пиита. Я-то надеялся, что на самокрутки. Пора мне продавать свою библиотеку, а то совсем пропадет человек. Наденет очки, похудеет на полтораста фунтов и проникнется беспорочной страстью к полотнам неоклассицистов. А его и в нынешнем-то экстравагантном состоянии хрен куда пристроишь.

— Нарисуются вайперы — ознакомь с пассивом. Ружье не трожь! И, кстати, собери стволы, нечего им валяться. Вернется Айрин с машиной — объяви благодарность. Можно взасос, если рискнешь. Если паче чаяния появится делегация с конкурса «Мисс обнаженная Америка» — это ко мне.

— Ты эту делегацию ждешь со средней школы!

— Должна же она наконец добраться. Что еще?

— Эл?

И точно, Эл. А что, собственно, Эл? Эл при деле, чего и всем желаю.

— Главное, не обижай. И сам не обижайся.

— Вот ты, Мейсон, как загнешь иной раз, — фон озадаченно поскреб в затылке. — А сам куда? На разведку?

— А сам пойду переваривать изобильные события дня. Это ты спишь, как лошадь, на бегу, а я только под утро прикорнул. И сразу ты со своими новостями.

И в самом-то деле, ну какой от меня будет толк, если я начну клевать носом посреди Ада. Или — все-таки циник я! — перед лицом того печального факта, что на Эла и Айрин надлежит надеть смирительные рубашки и сделать каждому по животворной инъекции галоперидола. Они вон какие здоровенные, их и отдохнувши не особо повяжешь. А отнестись к ним снисходительно и позволить идти своей дорогой — так они ж пойдут смущать иные, более податливые умы. А разрушительный эффект идиотской идеи, умело оброненной в массы, заставит Оппенгеймера вертеться в гробу волчком. Не приведи аллах, этот Ад впрямь существует, вместе с рогачами и особенно минералами. Такое движение в обе стороны откроется, что Хранителей не напасешься его регулировать.

— Однажды ты проснешься и обнаружишь, что жизнь осталась в глубоком прошлом, — напророчил фон мне вдогонку. Что бы это значило? Обычно, проснувшись, я обнаруживаю, что жизнь как раз перетекает в фазу настоящего и выглядит при этом непрезентабельно.

Поднялся наверх, дверь в комнату закрывать не стал. Хотя бы вполуха попробую надзирать за ситуацией. На Мика положиться — значит обречь себя на долгие приступы недоброго изумления. Как-то он ухитрился, воспользовавшись моими компьютером и двухсуточным отсутствием, заработать сорок тысяч на фьючерсных сделках с пшеницей, потерять их, вложив в фиктивную партию уругвайского металлолома, и провести в гостиной семинар по личному эстетическому воспитанию для домохозяек. Думаю, мое негодование поймет любой, кто хоть раз обнаруживал в своей обители добрую дюжину рукоплещущих толстух. Хорошо хоть, не подвела моя испытанная антихаризма. Никогда бы не подумал, что существа, на которых не застегнется даже туристическая палатка, способны перемещаться с такой скоростью. А Мик потом очень дулся. Он-де только-только начал подводить этих жертв холецистита к истинному пути — не комплексовать по поводу неограниченности своих телес. Может, я и поспешил с разгоном собрания. Глядишь, он бы им раздал свои стратегические запасы тушенки…

Я добрел до своего дивана, сунул под подушку пистолет и повалился лицом вниз. Спать не спать, а хотя бы расслабиться не помешает. Бывают же сумасшедшие деньки! Сдается мне, Эл вылезет из подвала с такими новостями, что голова опухнет. А если даже и нет, то оные новости не замедлят явиться еще с какой-либо стороны. Помните правило о неприятности, которая, если может случиться, непременно случится? Как раз наш случай. Так что — лежим и медитируем. Я бревно. Я бревно. Я толстое, неотесанное, неошкуренное сосновое…

Дзинннь!

А вот обломитесь. Пост сдал. Я бревно, а вам сейчас Микки выпишет горячих.

— Добрый день! Мистер Мейсон?

— Ихний дворецкий буду. Майкл Текки Ли. Готов к…

— Посылка. Распишетесь?

— Запросто! Как он или как я?

Интересно, от кого это мне посылка. Тьфу. Неинтересно мне. Я бревно. Мне, как бревну, посылки нисколько нелюбопытны. Если, конечно, из них не выскакивает девица в бикини с бахромой. Нам, бревнам, эта целлюлозная бахрома — близкая родственница.

— Мейсон! Слышь, Мейсон! Тебе посылка.

Я сплю. Я сплю. Поорет и перестанет.

— В ней громыхает!

На здоровье.

— И тикает!

— Брось!!!

Один раз я уже видел штуку, которая тикает. Собрана она была из будильника, дюжины хитро перекрученных проводов, капсюля-детонатора и чудовищной вязанки динамита, из какой можно было бы собрать бунгало на пять персон. Когда она грохнула, я был от нее за полмили. Тем не менее взрывной волной шарахнуло так, что сутки провалялся в реанимации. Вот так подумаешь — какая яркая, насыщенная жизнь! А похвастаться в приличном обществе и нечем. Не поймут, провинция. А поймут, так побегут звонить в ФБР. Прямо и не знаешь, что неприятнее.

Бряк.

— Бросил, а дальше что?

Ах он!.. Меня подбросило. Ну как можно быть таким идиотом?

— Выбрось из дома!!!

Смачный пинок. Уф, отлегло. Судя по звуку, посылка пошла через всю улицу. Как раз к тому дому напротив, в мансарде которого обретается зловредный старикашка-кляузник. Если его разнесет в клочки, то за это я готов пожертвовать всеми своими окнами, которые взрывом наверняка вынесет.

— Мейсон, а можно спросить? В чем сакральный смысл пинания коробки с копченым лососем?

— Ты ж сказал — тикает!

— Это я ошибся. Это мои часы тикали, когда я коробку к уху подносил.

Какой он все-таки везучий! Не будь я бревном, пристрелил бы раздолбая. Когда я нервничаю, у меня обостряются все чувства и улучшается реакция. Настолько, что я сперва делаю, а потом уже размышляю, насколько плохую идею только что воплотил. А копченый лосось — дело понятное, в мой адрес периодически прибывают всякие гастрономические разности, по которым можно безошибочно отслеживать маршрут заботливой мамы.

— Считай, профилактический отбив.

— Думаешь, он еще живой был?

Его вербальную диарею пресечь можно только могучей заглушкой одностороннего молчания. Так что я лишний раз напомнил себе, что пахну смолой и обладаю солидным числом кольцевых срезов, остервенело вдавил морду в подушку и понадеялся, что лосось и впрямь еще жив. Тогда Мику придется за ним побегать, и какое-то время я поваляюсь в тишине и благости. Хотя, это как знать. Это нормальные люди, бегая, берегут дыхалку. А с этого станется не только нагалдеть, но и затоптать на бегу вызванную Барнетом патрульную машину…

— Мейсон!.. Ау!.. Ты там жив?..

Тссс.

— Наверно, в магазин вышел, — догадался мой смекалистый друг и хлопнул дверью, отправляясь на охоту за коробкой с лососем. Вот и хорошо. Пусть его. А я сплю.

Не спится.

И вот так всю жизнь. Когда все необходимые условия выполнены, вступает в действие загадочный фактор, имя коему — «не везет так не везет». Мысли всякие лезут в голову. Что Айрин — и как сразу не догадался?! — уже наверняка на подступах к панамским рубежам. Эл будет недоволен. Правда, на его удовольствия мне плевать с Эмпайр Стейт Билдинг, но мысль, что меня в очередной раз провели на мякине, едва ли повысит мою и без того сильно заниженную самооценку. А огорчившись, я стану сугубо неприятен. В иные моменты, о каких и вспоминать-то стыдно, от меня даже бестрепетный Мик старается спрятаться.