Дороти Ли Сэйерс
Без свидетелей
Часть 1 МЕДИЦИНСКАЯ ПРОБЛЕМА
Но как я грусть нашел иль подцепил,
Чем, из чего она порождена, —
В толк не возьму.
Глава I
Случайный собеседник
— Но если ему показалось, что женщину убили…
— Чарльз, дорогой мой, — произнес молодой человек с моноклем, — людям, особенно докторам, ничего не должно «казаться». Иначе можно навлечь на себя ужасные неприятности. В случае Притчарда я думаю, что, отказавшись подписать свидетельство о смерти миссис Тейлор и, послав регистратору встревоженное письмо, доктор Патерсон сделал практически все, что было в его силах. Он же не мог заставить этого субъекта поумнеть. Если бы началось расследование обстоятельств смерти миссис Тейлор, это спугнуло бы Притчарда, и он наверняка бросил бы жену на произвол судьбы. Кроме того, у Патерсона не было на руках ни одной стоящей улики. А если бы доктор оказался не прав? Ты только подумай, какой шум бы тогда поднялся!
— Все равно, — настаивал его собеседник, молодой человек с неприметной внешностью. Он с видимым сомнением извлек из раковины горячую Helix Pomatia и, нервно разглядев улитку со всех сторон, положил в рот. — Все равно, долг гражданина требует, чтобы человек заявил о возникших у него подозрениях.
— Твой долг — да, — возразил приятель. — Но долг обычного гражданина отнюдь не обязывает его есть улиток, если он их не любит. Мне показалось, что это как раз твой случай. К чему бороться с жестокой судьбой? Официант, заберите у джентльмена улиток и принесите ему устриц… Нет, как я уже сказал, питать подозрения, требовать расследования, поднимать шум — все это входит в твои обязанности. Если ты ошибешься, тебе никто и слова не скажет. Все объяснят это тем, что умный, старательный офицер полиции просто слегка переутомился. Но бедняги доктора! Они же в социальном плане, можно сказать, все время ходят по лезвию ножа. От врача, который по малейшему поводу будет обвинять людей в убийстве, сбегут все пациенты.
— Пожалуйста, извините меня…
Эти слова принадлежали молодому человеку, который в одиночестве сидел за соседним столиком. Он взволнованно повернулся к говорящим.
— Мне ужасно неудобно вмешиваться в вашу беседу, но каждое ваше слово — чистая правда, и моя собственная история — тому подтверждение. Вы и представить себе не можете, насколько зависим врач от причуд и предубеждений своих пациентов. Самые элементарные меры предосторожности приводят их в негодование. Если вы предложите провести вскрытие, они поднимут вопль, что их дорогого покойника хотят «исполосовать ножом вдоль и поперек», а если вы попросите разрешения в научных целях провести исследование какой-нибудь непонятной болезни, они решат, что вы намекаете на что-то малоприятное. Остается только махнуть на все рукой. Если же потом окажется, что дело было нечисто, полиция хватает врача за глотку, газеты над ним потешаются, и бедняга начинает жалеть, что вообще появился на свет.
— Похоже, вас не минула чаша сия, — заметил человек с моноклем. Он посмотрел на худощавого юношу с симпатией и интересом.
— Так оно и есть, — многозначительно ответил тот. — Если бы я вел себя как светский человек, а не как неподкупный гражданин, мне не пришлось бы теперь бегать в поисках новой работы.
Человек с моноклем, чуть заметно улыбнувшись, окинул взглядом зал ресторанчика в Сохо, где они находились. Справа от них какой-то слащавый толстяк развлекал двух хористок. Позади него двое пожилых завсегдатаев демонстрировали свое близкое знакомство с кухней ресторана «О Бон Буржуа», поедая рубец по-каннски (который здесь был просто великолепен) и запивая его бутылкой Шабли-Мутон 1916 года. На другом конце зала какой-то провинциал с женой шумно возмущались, выражая свое недовольство обедом. В это время за соседним столом красивый седовласый владелец ресторана, погруженный в приготовление салата для семейной вечеринки, не думал вообще ни о чем, кроме того, чтобы соблюсти правильную пропорцию между специями и чесноком. Метрдотель принес человеку с моноклем и его спутнику блюдо с голубой форелью. Он показал его им, помог разложить рыбу по тарелкам и удалился, оставив джентльменов в тишине и уюте, которых люди наивные ищут и никогда не находят в дорогих элегантных кафе.
— Я чувствую себя сейчас просто Флоризелем, принцем Богемии, — заявил человек с моноклем. — Догадываюсь, что вы, сэр, можете поведать нам преинтересную историю. Буду вам крайне обязан, если вы нас с ней познакомите. Я вижу, вы уже отобедали; надеюсь, вас не затруднит пересесть к нам за столик и усладить наш слух рассказом, пока мы заканчиваем свой обед. Надеюсь, вы не в обиде на меня за то, что моя речь несколько отдает Стивенсоном; поверьте, это ни в коей мере не умаляет моей симпатии к вам.
— Не будь ослом, Питер, — остановил его человек с неприметной внешностью. — Мой друг гораздо более рассудителен, чем можно подумать, послушав, что он говорит, — добавил он, повернувшись к незнакомцу. — Если вам хочется снять с души какой-то груз, вы можете быть совершенно уверены, что этого больше никто не узнает.
Незнакомец мрачновато улыбнулся.
— Я с удовольствием поведаю вам свою историю, если она не покажется вам скучной. Просто дело в том, что она удивительно совпадает с темой вашей беседы.
— И при этом подтверждает мою точку зрения, — торжествующе сказал человек, которого собеседник назвал Питером. — Прошу вас, продолжайте. Выпейте чего-нибудь. Жаль ту душу, которая никогда не радуется. Пожалуйста, если сможете, начните с самого начала. У меня тривиальный ум. Детали приводят меня в восторг. Отступления чаруют меня. Прошу вас, растекайтесь мыслию по древу, как вам заблагорассудится! Чем глубже получится перспектива, тем лучше. Я с радостью приму любое разумное предложение… Вот и Чарльз не даст соврать.
— Хорошо, — ответил незнакомец, — если вам угодно услышать все с самого сначала, то я — врач, и меня особенно интересует рак. Как и многие, я надеялся, что мне удастся стать специалистом в этой области, но когда все экзамены были сданы, оказалось, что у меня не хватает денег, чтобы предаться научным изысканиям. Мне пришлось заняться практикой в провинции, но я продолжал поддерживать связь с влиятельными людьми в Лондоне, в надежде, что когда-нибудь мне удастся сюда вернуться. Могу вам признаться, что я питаю совершенно определенные ожидания насчет своего дядюшки. К тому же все решили, что разносторонний опыт, который я могу получить, занимаясь медицинской практикой, пойдет мне на пользу, поможет избежать излишней специализации и т.д.
Итак, я приобрел прекрасную небольшую практику в… ну, скажем, в N. (мне бы не хотелось упоминать имена и точные названия мест). Это небольшой городок, расположенный по дороге в Хэмпшир; там насчитывается около 5000 жителей. Я был чрезвычайно доволен, когда обнаружил в списке своих пациентов больную раком. Старая леди…
— Сколько времени прошло с тех пор? — перебил Питер.
— Три года. В общем-то, я уже мало что мог для нее сделать. Старой леди стукнуло семьдесят два года, и до этого она уже перенесла одну операцию. Это была бодрая старушка, она стойко сопротивлялась болезни. К счастью, у моей пациентки к тому же была весьма крепкая конституция. Я бы не назвал эту даму человеком большого ума или сильного характера. Но она была крайне упряма во всех отношениях и преисполнена твердой решимости не дать себе умереть. Моя пациентка жила вместе с племянницей, молодой женщиной лет двадцати пяти или около того. До этого старушка провела много лет под одной крышей с подругой, своей ровесницей, которая с другой стороны тоже приходилась девушке теткой. Обе старые дамы близко дружили еще со школьных лет. Когда та, другая тетка умерла, то девушка оставила работу медсестры в Королевской публичной больнице в Лондоне и вместе с моей пациенткой, которая являлась теперь ее единственной родственницей, переселилась в N. Это произошло примерно за год до того, как я купил там практику. Надеюсь, я ясно излагаю?
— О, весьма. При больной состояла еще какая-нибудь медсестра?
— На тот момент — нет. Тогда старушка еще могла вставать с постели, наносить визиты, исполнять легкую работу по дому, ухаживать за цветами, вязать, читать, разъезжать по городку — в общем, заниматься тем, чем обычно заполняют свой досуг старые леди. Конечно, время от времени для старушки наступали черные дни, когда у нее начинались боли, но племянница была вполне в состоянии сделать все необходимое в этом случае.
— Вы не могли бы поподробнее охарактеризовать племянницу старой леди?
— О, это была очень милая, хорошо образованная, одаренная девушка, хладнокровная, уверенная в себе. У нее было гораздо больше мозгов, чем у тетушки… Она представляла собой ярко выраженный тип современной женщины, на которую всегда можно положиться, зная, что она никогда не потеряет головы и ни о чем не забудет.
Естественно, через некоторое время злокачественная опухоль снова начала расти, как всегда бывает, если не захватить болезнь в самом начале. Возникла необходимость в следующей операции. К тому времени я уже прожил в N. около восьми месяцев. Я отвез старушку в Лондон к своему бывшему руководителю, сэру Уорбертону Джайлзу. Сама операция прошла великолепно, но при этом выяснилось, что болезнь затронула жизненно важный орган и неотвратимый конец — это только вопрос времени. Не стану вдаваться в подробности. Я сделал все, что мог. Мне хотелось, чтобы старая леди осталась в Лондоне под присмотром сэра Уорбертона, но пациентка была настроена решительно против. Она слишком привыкла к жизни в провинциальном городке и чувствовала себя счастливой только в своем собственном доме. Итак, старушка вернулась в N. В соседнем крупном городе имеется превосходная больница, и мою пациентку туда время от времени возили на процедуры. Старая леди удивительно быстро оправилась после операции и со временем могла обходиться без сиделки. За больной, как и раньше, присматривала только племянница, и жизнь старушки потекла по прежнему руслу.
— Погодите, доктор, — остановил его молодой человек, которого приятель называл Чарльзом. — Вы сказали, что передали ее на лечение сэру Уорбертону Джайлзу. Тогда она, наверное, была отнюдь не бедной?
— О да, это была весьма состоятельная женщина.
— Вы не знаете, она оставила завещание?
— Нет, не оставила. Мне кажется, я уже упоминал, что все, хоть как-то связанное со смертью, вызывало у нее сильнейшее отторжение. Она наотрез отказывалась писать завещание, потому что мысль о таких вещах ее сильно расстраивала. Однажды я рискнул самым нейтральным тоном заговорить с ней на эту тему (это было незадолго до того, как пациентке сделали операцию), но в результате она лишь разволновалась, что было крайне нежелательно. Кроме того, она говорила, что все это просто ни к чему и, в общем-то, была абсолютно права. «Дорогая, ты единственная родня, которая осталась у меня на этом свете», — говорила она племяннице. — «Мое состояние достанется тебе, что бы ни случилось. Я знаю, ты и без завещания не забудешь моих слуг и людей, которым я оказывала благотворительную помощь». Так что я не счел нужным особо настаивать. Кстати, я сейчас вспомнил… Впрочем, это случилось значительно позднее и не имеет никакого отношения к делу.
— Прошу вас, — произнес Питер, — расскажите все подробности.
— Однажды я пришел навестить старую леди и обнаружил, что ей хуже, чем я ожидал. При этом она была сильно взволнована. Племянница рассказала мне, что причиной тому послужил визит поверенного, который вел дела их семьи. Это был не местный адвокат; он приехал из родного городка старушки. Поверенный настоял на том, чтобы переговорить с ней с глазу на глаз. В конце беседы больная страшно рассердилась, разволновалась и стала кричать, что все вокруг сговорились свести ее в могилу раньше времени. Адвокат ничего не стал объяснять племяннице, но перед уходом постарался ей втолковать, что если ее тетушка вдруг пожелает его видеть, пускай за ним пошлют в любой час дня и ночи, и он немедленно явится.
— И что, за ним действительно послали?
— Нет. Старая леди страшно разобиделась на него и передала свои дела местному адвокату. Это было практически последнее деловое мероприятие, которое она провела для себя лично. Вскоре после этого возникла необходимость сделать третью операцию, и после нее старушка стала постепенно впадать в беспомощное состояние. Ум ее тоже ослабел. Больная стала неспособна понять любой мало-мальски сложный вопрос, и слишком мучилась от боли, чтобы заниматься делами. Племянница получила доверенность на право подписи и стала вести все денежные дела тетушки.
— Когда это произошло?
— В апреле 1925 года. Несмотря на то, что пациентка начала впадать в слабоумие (в конце концов, она ведь уже была в преклонных годах), у нее оказался удивительно крепкий организм. Я прибег к одному новому методу лечения и получил исключительно интересные результаты. Поэтому я еще больше огорчился, когда произошло то удивительное событие, о котором я намерен вам рассказать.
Мне следует упомянуть, что к тому времени нам пришлось нанять для нее сиделку, потому что племянница не могла дежурить рядом с больной день и ночь. Первая сиделка прибыла в апреле. Эта очаровательная и очень способная молодая дама была просто идеальной медсестрой. Я полагался на нее абсолютно во всем. Ее порекомендовал мне сам сэр Уорбертон Джайлз; хотя девушке было всего лишь двадцать восемь, она отличалась умом и рассудительностью, которые сделали бы честь женщине вдвое старше ее. Признаюсь, я глубоко привязался к этой леди, так же, как и она ко мне. Мы обручились и рассчитывали через год пожениться. Так бы все и случилось, если бы не моя проклятая добросовестность и гражданская смелость.
Тут доктор, скривившись, взглянул на Чарльза, который довольно неубедительно пробормотал, что весьма сочувствует его несчастью.
— Мою невесту, как и меня, глубоко заинтересовал данный случай — отчасти потому, что старушка была моей пациенткой, отчасти из-за того, что девушка и сама интересовалась этой болезнью. Надо думать, она станет прекрасной помощницей в работе, которая будет делом всей моей жизни, если я когда-нибудь смогу всецело посвятить себя ей. Но это к делу не относится.
Так продолжалось до самого сентября, когда больная вдруг начала испытывать к сиделке необъяснимую неприязнь. У пациентов, впадающих в слабоумие, такое иногда случается. Старушка втемяшила себе в голову, что медсестра хочет свести ее в могилу (если вы помните, несколько раньше старая леди утверждала то же самое насчет адвоката). Больная думала, что ее хотят постепенно отравить. Она на полном серьезе уверяла в этом племянницу. Нет сомнения, что именно этим пациентка объясняла свои приступы боли. Объяснять что-либо было бесполезно — больная начинала рыдать и не подпускала к себе медсестру. Когда случается нечто подобное, остается только сменить сиделку, потому что от прежней все равно толку не будет. Я отправил свою невесту обратно в Лондон и послал в клинику сэра Уорбертона телеграмму с просьбой прислать другую медсестру, которая и прибыла на следующий день.
Насколько я могу судить, она, конечно, не шла ни в какое сравнение со своей предшественницей, но, тем не менее, вполне удовлетворительно справлялась со своей работой. Во всяком случае, пациентка не проявляла никакого недовольства новой сиделкой. Но зато теперь начались проблемы с племянницей. Бедная девушка! Думаю, все эти затянувшиеся переживания отразились на ее нервах. Она забрала себе в голову, что тетушке якобы гораздо хуже, чем это было в действительности. Я объяснил, что больной, конечно, постепенно будет становиться хуже, но что она, тем не менее, держится просто замечательно, и у нас нет никаких причин впадать в панику. Однако девушку мои слова не удовлетворили. В начале ноября она вдруг послала за мной среди ночи, велев мне передать, что тетушка умирает.
Когда я пришел, то оказалось, что больная страдает от сильных болей, но непосредственной опасности нет. Я велел сиделке сделать старой леди инъекцию морфия и прописал племяннице дозу снотворного. Я порекомендовал девушке лечь в постель и несколько дней воздержаться от ухода за тетушкой. На следующий день, тщательно осмотрев пациентку, я обнаружил, что ее состояние даже лучше, чем я предполагал. Сердце у нее было исключительно крепкое, пульс ровный, аппетит удивительный (она переваривала пищу очень хорошо), так что развитие болезни на время приостановилось.
Племянница извинилась передо мной за то, что потеряла контроль над собой. Она объяснила, что действительно думала, будто тетушка сейчас скончается. Я ответил, что, напротив, могу с уверенностью утверждать: ее тетушка проживет еще месяцев пять — шесть. Как вы знаете, в случаях, подобных этому, можно довольно точно предсказывать дальнейшее развитие событий.
«Да, — сказала девушка, — бедная тетя. Может быть, с моей стороны это эгоистично, но ведь, кроме нее, у меня больше никого не осталось».
Три дня спустя, как только я сел обедать, у меня зазвонил телефон. Меня просили немедленно прийти: моя пациентка скончалась.
— Боже мой! — воскликнул Чарльз. — Ясно как день, что…
— Заткнись, Шерлок, — перебил его друг, — в истории, рассказанной доктором, далеко не все ясно. «Даже весьма далеко», как сказал новобранец, который целился в яблочко, а попал в инструктора по стрельбе. Но я вижу, что официант беспокойно вертится вокруг нас, а его коллеги переворачивают стулья и убирают со столов графинчики для уксуса. Вы не могли бы отправиться с нами и закончить рассказ у меня на квартире? Там найдется стаканчик вполне приличного портвейна. Согласны? Превосходно. Официант, вызовите такси… 110A, Пиккадилли.
Глава II
ЗМЕЯ ПОДКОЛОДНАЯ
Стояла ясная, прохладная апрельская ночь. Огонь в камине плясал и потрескивал так весело, что просто сердце радовалось. На полках шкафов, выстроившихся вдоль стен, стояли книги в роскошных переплетах из телячьей кожи, которые мягко мерцали позолотой при свете лампы. В комнате стоял рояль с поднятой крышкой, огромный мягкий диван, усыпанный подушками, и два кресла, которые, казалось, так и приглашали в них погрузиться. Внушительного вида слуга принес портвейн и поставил его на необычайно красивый маленький столик чиппендель. Алые и желтые тюльпаны, похожие на яркие флажки, кивали посетителю из больших ваз, стоявших в неосвещенных углах комнаты.
Как только доктор успел классифицировать своего нового знакомого (ну конечно, эстет с литературным уклоном, которому нравится наблюдать за ходом человеческой комедии), как в комнату снова вошел тот же самый слуга.
— Звонил инспектор Сагг, милорд, оставил для вас сообщение и просил вас перезвонить, как только вернетесь.
— Правда? Пожалуйста, наберите мне его номер. Это по поводу дела Уорплшэма, Чарльз. Сагг, как обычно, все испортил. У булочника оказалось алиби — ну, еще бы! Ага, спасибо… Алло! Это вы, инспектор? Что я вам говорил, а? Да, знаю, порядок есть порядок, черт бы его побрал! Я вам вот что скажу. Займитесь помощником лесника и вытяните из него, что именно он видел в том песчаном карьере… Да, я знаю, но мне кажется, что если вы на него надавите, он признается. Нет, конечно, нет! Если вы спросите, был ли он там, он, разумеется, ответит, что не был. Скажите, будто бы вам известно, что он там был и все видел, а потом, если он начнет вилять и пороть всякую чушь, пригрозите послать туда команду полицейских, которые отведут ручей… Прекрасно. Не стоит благодарности. Дайте мне знать, если будет какой-то результат. — И он повесил трубку на рычаг. — Извините, доктор. Небольшой деловой вопрос. Вернемся к вашей истории. Итак, старая леди была мертва? Полагаю, умерла во сне? Скончалась самым невиннейшим образом, какой только можно себе представить. Все в полном порядке, без сучка без задоринки. Ни следов борьбы, ни повреждений на теле, ни кровотечения, ни каких-либо других явных симптомов? В общем, все произошло естественным путем, так?
— Вот именно. В шесть часов она поужинала, съела немного бульона с молочным пудингом. В восемь сиделка вколола ей морфий и вышла из комнаты, чтобы вынести вазу с цветами, которую на ночь выставляли на лестницу, на маленький столик. Тут к медсестре обратилась служанка и заговорила о чем-то насчет следующего дня. Пока они беседовали, мисс… я хотел сказать, племянница прошла мимо них в спальню тетушки. Пробыв там буквально секунду, она закричала: «Сестра! Сестра!» Медсестра вбежала в комнату и обнаружила, что пациентка мертва.
Сначала я подумал, что, может быть, старушке случайно ввели двойную дозу морфия…
— Но морфий не мог подействовать так быстро.
— Да, но вполне мог вызвать глубокую кому, которую окружающие приняли за смерть. Сиделка заверила меня, что это не так. Тем не менее, мы тщательно проверили эту возможность, пересчитав ампулы с морфием. Оказалось, что количество ампул действительно сходится. Не было никаких признаков того, что пациентка пыталась сдвинуться с места, сделать какое-то усилие или обо что-то ударилась. Маленький ночной столик был отодвинут в сторону, но его переставила сама племянница, когда, войдя в спальню, девушка обратила внимание на пугающе безжизненный вид тетки.
— А как насчет бульона и пудинга?
— Я тоже об этом задумался, но отнюдь не потому, что питал какие-то зловещие подозрения. Просто если больная съела слишком много, перегруженный желудок мог вызвать давление на сердце со всеми вытекающими отсюда последствиями. Но когда я вплотную занялся этим вопросом, то вынужден был отмести такую возможность. Пациентка съела очень мало. Кроме того, за два часа все должно было перевариться. Если бы причиной смерти действительно явилось переедание, все произошло бы значительно раньше. И я, и сиделка пребывали в полнейшей растерянности. В сущности, медсестра расстроилась даже больше, чем я.
— А племянница?
— Она беспрерывно повторяла: «Я же говорила, я же говорила, что ей гораздо хуже, чем вы думаете!» Больше от нее ничего не удалось добиться. В общем, мне крайне не понравилось, что мои пациенты умирают подобным образом. Поэтому на следующее утро, обдумав все как следует, я предложил провести вскрытие тела.
— У вас возникли из-за этого какие-нибудь проблемы?
— Ни малейших. Восторга у племянницы это, естественно, не вызвало, но и препятствий она мне чинить не стала. Я объяснил ей, что кончина старой леди, вероятно, была вызвана какой-то непонятной особенностью в развитии болезни, которую я не сумел вовремя заметить и которую теперь следует выяснить. Кроме того, я сказал, что, по моему мнению, официального расследования обстоятельств смерти не понадобится. Теперь я понимаю, насколько глупо это было с моей стороны.
— Вы имеете в виду, что хотели провести вскрытие в одиночку?
— Да. Я не сомневался, что найду причину, которая все объяснит и позволит мне подписать свидетельство о смерти. Правда, в одном мне повезло: старая леди пару раз высказывалась насчет того, что одобряет кремацию, и племянница теперь хотела совершить над покойной этот обряд. Это означало, что вместе со мной свидетельство о смерти должен был подписать еще один человек, обладающей необходимой медицинской квалификацией. Поэтому я и уговорил одного доктора провести вскрытие вместе со мной.
— И что же вы обнаружили?
— Абсолютно ничего. Мой напарник, разумеется, сказал, что с моей стороны было глупо поднимать столько шума. По его мнению, раз старушка все равно должна была вскоре умереть, можно было с чистой совестью написать в документе: «Причина смерти — рак, непосредственная причина — сердечный приступ», и на том успокоиться. Но я, как последний осел, решил проявить добросовестность и заявил, что меня это не удовлетворяет. Поскольку никаких естественных причин для смерти мы не обнаружили, я стал настаивать на проведении анализа.
— А что, вы и вправду подозревали…
— Ну, не то чтобы у меня были какие-то конкретные подозрения. Просто я не был удовлетворен результатами вскрытия. Кстати, оно подтвердило, что морфий тут был совершенно ни при чем. Смерть наступила настолько быстро после укола, что наркотик лишь частично успел рассосаться по кровеносным сосудам. Сейчас, по зрелом размышлении, я склоняюсь к мысли о том, что причиной смерти был нервный шок.
— Анализ вы провели без участия властей?
— Да. Но похороны, конечно, пришлось отложить, и в городе пошли разговоры. Обо всем прослышал коронер и начал копаться в этом деле. Сиделка, которая вбила себе в голову, будто я собираюсь обвинить ее в халатности или в чем-то подобном, повела себя крайне непрофессионально. Это вызвало массу сплетен и неприятностей.
— И вы все равно ничего не нашли?
— Ничего. Ни следов яда, ни вообще чего бы то ни было. Мы не продвинулись вперед ни на шаг. Тут я наконец задумался о том, в каком свете я себя выставляю. Махнув рукой на профессиональную совесть, я подписал свидетельство, где стояло: «сердечный приступ, причина — шок», и моя пациентка, после недели мытарств, без всякого расследования наконец обрела покой в могиле.
— В могиле?
— Да-да. С этим был связан еще один скандал. Когда эта история дошла до руководства крематория (а с ними и без того нелегко было иметь дело), они заявили, что не желают со всем этим связываться. Поэтому тело похоронили на кладбище — в случае необходимости, могилу всегда можно снова вскрыть. Погребение произошло при огромном стечении народа. Все страшно сочувствовали племяннице. На следующий день я получил записку от одного из наиболее влиятельных своих пациентов, где сообщалось, что в моих услугах больше не нуждаются. Еще через день жена мэра, завидев меня издали, перешла на другую сторону улицы. Я обнаружил, что моя клиентура тает на глазах, а самого меня называют не иначе, как «тот самый врач, который практически обвинил в убийстве очаровательную мисс NN». То говорили, что я выдвинул обвинение против племянницы, то — против «милейшей медсестры, не первой, вертихвостки, которую уволили, а другой». Существовала также версия, что я просто пытался насолить медсестре, потому что она заняла место моей нареченной. Наконец до меня дошел слух, что пациентка якобы застала меня, когда я «обжимался» (что за скотское слово!) со своей невестой, вместо того, чтобы заниматься делом, и в результате я из мести отправил старушку на тот свет. Правда, сплетники не удосуживались объяснить, почему я в таком случае не хотел подписать свидетельство о смерти.
Я продержался в городке еще год, но, в конце концов, мое положение стало невыносимым. Количество пациентов близилось к нулю. Я продал свою практику и решил сделать перерыв, чтобы неприятные воспоминания изгладились из памяти. И вот сегодня я снова в Лондоне, ищу, чем бы заняться. Мораль сей басни такова: не принимайте близко к сердцу то, чего требует гражданский долг.
И доктор с нервным смешком откинулся на спинку кресла.
— Плевать я хотел на этих сплетников! — воинственно воскликнул он. — Прах их всех побери!
И с этими словами он осушил свой стакан.
— Верно, верно, — согласился хозяин. Несколько мгновений он сидел, задумчиво глядя в огонь.
— А знаете, — внезапно начал он, — ваш случай показался мне очень интересным. Похоже, здесь есть материал для расследования. Пока я слушал, у меня появилось ощущение, что в душе у меня что-то вдруг затрепетало и насторожилось. Ощущение, о котором я говорю, никогда не обманывало меня в прошлом, и, полагаю, едва ли обманет в будущем. Однажды, повинуясь ему, я заглянул в свой отчет об уплате подоходного налога и обнаружил, что за последние три года переплатил в казну около девятисот фунтов. Именно это чувство побудило меня спросить у джентльмена, который собирался перевезти меня через Хосшу-пасс, есть ли у него в баке бензин. Оказалось, что бензина осталось всего пинта — то есть как раз столько, чтобы хватило ровно на полдороги, а место это, надо сказать, довольно безлюдное. Конечно, я еще раньше был знаком с водителем, так что здесь сработала не только интуиция. И все же я взял себе за правило проверять и расследовать вес то, что, по моему ощущению, стоит расследовать. Думаю, — добавил он ностальгическим тоном, — в раннем детстве я был просто ужасным ребенком. Как бы то ни было, странные происшествия — это мое хобби. Простите, я вас перебил. До чего же я плохой слушатель! У меня были на то скрытые причины, произнес он, срывая накладные бакенбарды и обнажая знаменитые впалые щеки, которые могли принадлежать только мистеру Шерлоку Холмсу.
— Я начинаю кое-что понимать, — сказал доктор, выдержав короткую паузу. — Полагаю, вы — лорд Питер Вимси. Я все никак не мог понять, откуда мне знакомо ваше лицо. Ну конечно! Несколько лет назад я видел в газетах вашу фотографию. Это было, когда вы распутали тайну Риддлздейла.
— Совершенно верно. Лицо у меня, конечно, глуповатое, зато обезоруживающее, не правда ли? Не я его себе выбирал, зато теперь честно стараюсь сделать все, что можно. Надеюсь, на нем не появляется хмурая мина завзятой ищейки или иное неприятное выражение. А вот перед вами настоящая ищейка — мой друг, инспектор Паркер из Скотланд-ярда. На самом деле всю работу делает он. Я только выдвигаю всевозможные идиотские предположения, а он трудится над тем, чтобы опровергнуть их самым убедительным образом. Вот так, действуя путем отсева, мы и находим верное объяснение, и тогда мир восклицает: «О Боже, что за интуиция у этого молодого человека!» Так вот, если вы не возражаете, я был бы рад заняться этой историей. Назовите мне свое имя, адрес и имена остальных лиц, которые замешаны в деле, и я охотно попытаюсь во всем разобраться.
Доктор на минуту задумался, а затем покачал головой.
— Это очень любезно с вашей стороны, но я, пожалуй, все же откажусь. С меня довольно и тех неприятностей, которые мне уже пришлось пережить. Кроме того, рассказывать о своих пациентах не очень этично, и если из-за меня снова поднимется шум, то мне, возможно, придется сменить не только город, но и страну. Мне бы не хотелось закончить свои дни где-нибудь в Южных морях, вечно пьяным судовым врачом, который без конца рассказывает всем историю своей жизни и раздает ужасные предостережения. Лучше не будить спящую собаку. Тем не менее, я признателен вам за ваше предложение.
— Как вам будет угодно, — ответил Вимси. — Но я все-таки попробую об этом поразмыслить, и если мне придет в голову что-нибудь стоящее, я вам сообщу.
— Вы очень добры, — рассеянно проронил гость, принимая шляпу и трость из рук слуги, которого Вимси вызвал, нажав на кнопку звонка. — Спокойной ночи, и спасибо, что выслушали меня с таким терпением. А кстати, — он внезапно обернулся, стоя у самой двери, — как вы сможете меня известить, если не знаете ни моего имени, ни адреса?
Лорд Питер рассмеялся.
— Я — детектив Ястребиный Глаз, — вымолвил он, — и вы услышите обо мне до конца недели, что бы ни произошло.
Глава III
О ПОЛЬЗЕ СТАРЫХ ДЕВ
— И что ты думаешь об этой истории? — спросил Паркер на следующее утро, заглянув на завтрак к Вимси, перед тем, как отправиться в направлении Ноттингдейла, на поиски некоего неуловимого сочинителя анонимных писем. — Мне кажется, все дело сводится к тому, что наш друг доктор чересчур самоуверен и несколько преувеличивает степень собственной непогрешимости. В конце концов, мог же у старушки случиться сердечный приступ. Она ведь была стара и тяжело больна.
— Конечно, мог. Хотя, насколько я знаю, раковые больные редко умирают столь неожиданно. Как правило, они удивительно упорно цепляются за жизнь. Впрочем, я не стал бы об этом столько думать, если бы не племянница старушки. Она заранее подготовила всех к смерти тетушки, уверяя окружающих, что ее состояние значительно хуже, чем это было на самом деле.
— Слушая рассказ доктора, я подумал о том же самом. Но что, собственно, могла сделать племянница? Она не могла ни отравить, ни придушить свою тетушку, потому что тогда на теле наверняка остались бы какие-то следы. А так — старушка мертва, и, следовательно, племянница в итоге оказалась права, а молодой эскулап сел в лужу.
Поделиться книгой: