136. Н. А. ЛЕЙКИНУ 28 января 1886 г. Москва. 1886, I, 28. Письмо Ваше получил, уважаемый Николай Александрович, и спешу на него ответить. Вы очень мило сделали, что написали мне, ибо я целую неделю ждал Вашего письма. Прежде всего о книге. Тонкости, которые сообщаете мне Вы про Худекова, не казались мне толстыми до получения Вашего письма... Значение их было для меня темно иль ничтожно... Вообще я непрактичен, доверчив и тряпка, что, вероятно, Вы уже заметили... Спасибо Вам за откровенность, но... все-таки я не могу понять: к чему нужны были Худекову все его тонкости? Чем я мог заслужить их? На все условия, которые Вы мне предлагаете в последнем письме, я согласен, признавая их вполне основательными. Всё издание отдаю на Ваше усмотрение, считая себя в деле издательства импотентом. Беру на себя только выбор статей, вид обложки и те функции, какие Вы найдете нужным преподать мне по части хождения к Ступину и проч. Отдаю и себя в Ваше распоряжение. Издавайте книгу и всё время знайте, что издание моей книжки я считаю большою любезностью со стороны "Осколков" и наградою за труды вроде как бы Станислава 3-й степени. Сегодня посылаю остальные оригиналы. Если материалу не хватит, то поспешите уведомить: еще вышлю. Если останется лишний материал, то тоже уведомьте: я напишу Вам, какие рассказы выкинуть. Обложку для книги я беру на себя по той причине, что московский виньетист, мой приятель и пациент Шехтель, который теперь в Питере, хочет подарить меня виньеткой. Шехтель будет у Вас в редакции. Надежду Вашу на то, что книга скоро окупится, разделяю и я. Почему? Сам не знаю. Предчувствие какое-то... Почему Вы не хотите печатать 2500 экз(емпляров)? Если книга окупится, то 500 лишних экз(емпляров) не помешают... Мы их "измором" продадим... А какое название мы дадим книге? Я перебрал всю ботанику, зоологию, все стихии и страсти, но ничего

{01188}

подходящего не нашел. Придумал только два названия: "Рассказы А. Чехонте" и "Мелочь". Буду писать И. Грэку. Пусть он выдумает. Насчет цены книги и проч. меня не спрашивайте. Я, повторяю, на всё согласен... Впрочем, нельзя ли будет прислать мне последнюю корректуру? За сим кланяюсь и говорю спасибо. Поклонитесь Прасковье Никифоровне и Феде. В заключение дерзость. Если б можно было выстрелить в Вас на расстоянии 600 верст, то, честное слово, я сделал бы это, увидав в предыдущем грецкие орехи, которые Вы поднесли редакторше "Буд(ильника)". Ну за что Вы обидели бедную бабу? Не знаю, какой эффект произвели в "Буд(ильнике)" Ваши орехи... Вероятно, бранят меня, ибо как я могу доказать, что про орехи не я писал? Нет, честное слово, нехорошо... Вы меня ужасно озлили этими орехами. Если орехи будут иметь последствия, то, ей-богу, я напишу Вам ругательное письмо. А. Левитана я лечил на днях. У него маленький психоз, чем я отчасти и объясняю его размолвку с "Осколками". Прощайте. Ваш А. Чехов.

137. М. М. ДЮКОВСКОМУ Январь, после 10 - февраль 1886 г. Москва. Милостивый государь! Контора "А. П. Чехов и К " имеет честь препроводить при сем следуемые Вам 27 руб. по расчету: р. к. Взято в кредит................................25 - Переплет книг..................................1 - На извозчика г. Азанчевск(ому) 1 - Итого:..............................................27 р. С почтением: Ответственный бухгалтер А. Чехов.

{01189}

138. В. В. БИЛИБИНУ 1 февраля 1886 г. Москва. 86, II, 1. Добрейший из юмористов и помощников присяжн(ого) пов(еренного), бескорыстнейший из секретарей Виктор Викторович! Пять раз начинал писать Вам и пять раз отрывали меня от письма. Наконец пригвоздил себя к стулу и пишу. (...) разобидевший меня и Вас, с Вашего позволения объявляю законченным, хотя в Москве он еще не начинался. Писал о сем Лейкину и получил разъяснение... Сейчас только что вернулся от известного поэта Пальмина. Когда я прочел ему из Ваших писем относящиеся к нему строки, он сказал: - Я уважаю этого человека. Он очень талантлив! За сим Его Вдохновение подняли вверх самый длинный из своих пальцев и изволили прибавить (конечно, глубокомысленно): - Но "Осколки" развратят его!! Не хотите ли настойки? Говорили мы долго и о многом. Пальмин - это тип поэта, если Вы допускаете существование такого типа... Личность поэтическая, вечно восторженная, набитая по горло темами и идеями... Беседа с ним не утомляет. Правда, беседуя с ним, приходится пить много, но зато можете быть уверены, что за все 3-4 часа беседы Вы не услышите ни одного слова лжи, ни одной пошлой фразы, а это стоит трезвости... Между прочим, выдумывал я с ним название для моей книжки. Долго мы ломали мозги, но кроме "Кошки и караси" да "Цветы и собаки" ничего не придумали. Я хотел было остановиться на заглавии "Покупайте книгу, а то по морде!" или "Пожалуйте, что покупаете?", но поэт, подумав, нашел это избитым и шаблонным... Не придумаете ли Вы название? Что касается меня, то, по моему мнению, все эти названия, имеющие (грамматически) собирательный смысл, очень трактирны... Я бы предпочел то, что хочет и Лейкин, а именно: "А. Чехонте. Рассказы и очерки" - больше ничего...

{01190}

хотя такие заглавия к лицу только известностям, но не таким - бесконечным, как я... Годилось бы и "Пестрые рассказы"... Вот Вам два названия... Выберите из них одно и сообщите Лейкину. Полагаюсь на Ваш вкус, хотя и знаю, что, затрудняя Ваш вкус, я затрудняю и Вас... Но Вы не сердитесь... Когда бог даст у Вас будет пожар, я пришлю Вам свою кишку. За Ваши хлопоты по вырезке и высылке мне оригинала большое спасибо. Чтобы не быть у Вас в долгу (денежно), шлю Вам за пересылку марку 35-копеечного достоинства, к(ото)рую Вы когда-то прислали мне с гонораром и к(ото)рую я никак не мог сбыть с рук. Мучайтесь теперь Вы с ней. Теперь о невесте и Гименее... С Вашего позволения откладываю эти две штуки до следующего раза, когда буду свободен от вдохновения, сообщенного мне беседой с Пальминым. Боюсь сказать лишнее, т. е. чепуху. Когда я говорю о женщинах, к(ото)рые мне нравятся, то обыкновенно затягиваю свою беседу до nec plus ultra, до геркулесовых столбов - черта, оставшаяся у меня еще со времен гимназии... Невесту Вашу поблагодарите за память и внимание и скажите ей, что женитьба моя, вероятно, - увы и ах! Цензура не пропускает... Моя она - еврейка. Хватит мужества у богатой жидовочки принять православие с его последствиями - ладно, не хватит - и не нужно... И к тому же мы уже поссорились... Завтра помиримся, но через неделю опять поссоримся... С досады, что ей мешает религия, она ломает у меня на столе карандаши и фотографии - это характерно... Злючка страшная... Что я с ней разведусь через 1-2 года после свадьбы, это несомненно... Но... finis. Ваше злорадство по поводу запрещенной цензурою "Атаки на мужей" делает Вам честь. Жму Вам руку. Но тем не менее получить вместо 55 р. - 65 было бы гораздо приятнее... В отместку цензуре и всем злорадствующим моему горю я с приятелями придумал "Общество наставления рогов". Устав уже послан на утверждение. Председателем избран я большинством 14 против 3.

{01191}

В 1 "Колосьев" есть статья "Юмористические журналы". В чем дело? Кстати... Как-то, беседуя с Вами и с Вашей невестой о молодых писателях, я назвал Вам Короленко. Помните? Если хотите познакомиться с ним, то возьмите "Северный вестник" и прочтите в IV или V книге статью "Бродяги". Рекомендую. Кланяйтесь Роману Романычу. На днях у него был мой посол, московская знаменитость, художник Шехтель, сказавший ему более, чем могло бы сказать самое длинное письмо. Нужно писать, а тем нет и нет... О чем писать? Однако пора спать. Кланяюсь и жму руку. Езжу каждый день за город на практику. Что за овраги, что за виды! Ваш А. Чехов. Что же Вы молчите насчет дачи? Жалуетесь на плохое здоровье, а о лете не думаете... Нет, надо быть очень сухим, жилистым и неподвижным крокодилом, чтобы просидеть лето в городе! Из-за 2-3 хорошо, безмятежно проведенных месяцев, право, можно наплевать и на службу и на что хотите... Пятьдесят пять рублей семьдесят две копейки получил сполна, что подписом и приложением печати удостоверяю. Вольнопрактик(ующий) Врач А. Чехов. Мысль: секретари консисторий наверное не завидуют секретарям редакций. (Прим. А. П. Чехова)

139. Н. А. ЛЕЙКИНУ 3 февраля 1886 г. Москва. 86, I, 3. Добрейший Николай Александрович! Получил я и гонорар и Ваше письмо. Первый пришел как раз вовремя, а на второе отвечаю: 1) На книге я буду не А. Чехов, а А. Чехонте. 2) Как титуловать? Я выдумывал название для

{01192}

своей книги купно с Пальминым и ничего не придумал. Остановился я на: "Пестрые рассказы" А. Чехонте. Очерки, рассказы, наброски и проч. Если это заглавие не годится, то пусть идет Ваше, т. е. "А. Чехонте. Рассказы и очерки". Выбрав одно из двух купно с И. Грэком, которому я послал прошение, поторопитесь уведомить, дабы не задержать виньетиста. 3) С мыслью о последней корректуре расстаюсь. 4) Если бы от меня зависел выбор шрифта, то я остановился бы на том, которым печатались Ваши "Цветы лазоревые". Шлю рассказ... В нем тронуты студиозы, но нелиберального ничего нет. Да и пора бросить церемониться... Кстати: как конкурс на любовное письмо? Есть ли что-нибудь? Было б напечатать вызов в 2-х номерах. В Москве погода великолепная. Кататься можно. Спешу к курьерскому поезду, а посему не гневайтесь на краткость письма. Кланяюсь Вашему дому с чадами, домочадцами, кончая Апелем и Рогулькой. За поклон моя семья благодарит, и тем же концом и Вас по боку. Ваш А. Чехов.

140. Ал. П. ЧЕХОВУ 3 февраля 1886 г. Москва. 86, II, 3. Филинюга, маленькая польза, взяточник, шантажист и всё, что только пакостного может придумать ум мой! Нюхаю табаку, дабы чихнуть тебе на голову 3 раза, и отвечаю на все твои письма, которые я "читал и упрекал в нерадении". 1) Хромому чёрту не верь. Если бес именуется в св. писании отцом лжи, то нашего редахтура можно наименовать по крайней мере дядей ее. Дело в том, что

{01193}

в присланном тобою лейкинском письме нет ни слова правды. Не он потащил меня в Питер; ездил я по доброй воле, вопреки желанию Лейкина, для которого присутствие мое в Питере во многих отношениях невыгодно. Далее, прибавку обещал он тебе с 1-го января (а не с 1-го марта) при свидетелях. Обещал мне, и я на днях напомнил ему об этом обещании. Далее, псевдонимами он дорожит, хотя, где дело касается прибавок, и делает вид, что ему плевать на них. Вообще лгун, лгун и лгун. Наплюй на него и продолжай писать, памятуя, что пишешь не для хромых, а для прямых. 2) Не понимаю, почему ты советуешь беречься Билибина? Это душа человек, и я удивляюсь, как это он, при всей своей меланхолии и наклонности к воплям души, не сошелся с тобой в Питере. Мое знакомство с ним и письма, которые я от него теперь получаю, едва ли обманывают меня... Не обманулся ли ты? Рассказ твой "С иголочки" переделывал при мне Лейкин, а не Билибин, к(ото)рый отродясь не касался твоих рассказов и всегда возмущался, когда видел их опачканными прикосновением болвана. Голике тоже великолепнейший парень... Если ты был знаком с ним, то неужели же ни разу не пьянствовал с ним? Это удивительно... Кстати, делаю выписку из письма Билибина: "Просил у Лейкина прибавку в 10 рублей в месяц, но получил отказ. Стоило срамиться!" Значит, не ты один браниться... Счастье этому Лейкину! По счастливой игре случая все его сотрудники в силу своей воспитанности - тряпки, кислятины, говорящие о гонораре, как о чем-то щекотливом, в то время как сам Л(ейкин) хватает зубами за икры! 3) Худекова еще не видел, но увижу и поговорю о твоем сотрудничестве в "Пет(ербургской) газ(ете)". 4) В "Буд(ильник)" сдано. О высылке журнала говорил. 5) За наречение сына твоего Антонием посылаю тебе презрительную улыбку. Какая смелость! Ты бы еще назвал его Шекспиром! Ведь на этом свете есть только два Антона: я и Рубинштейн. Других я не признаю... Кстати: что если со временем твой Антон Чехов, учинив буйство в трактире, будет пропечатан в газетах? Не пострадает ли от этого мое реноме?.. Впрочем, умиляюсь,

{01194}

архиерейски благословляю моего крестника и дарю ему серебряный рубль, который даю спрятать Маше впредь до его совершеннолетия. Обещаю ему также протекцию (в потолке и в высшем круге), книгу моих сочинений и бесплатное лечение. В случае богатства, может рассчитывать и на плату за учение в учебном заведении... Объясни ему, какого я звания... 6) Твое поздравительное письмо чертовски, анафемски, идольски художественно. Пойми, что если бы ты писал так рассказы, как пишешь письма, то ты давно бы уже был великим, большущим человеком. Мой адрес: Якиманка, д. Клименкова. Я еще не женился. У меня теперь отдельный кабинет, а в кабинете камин, около которого часто сидят Маша и ее Эфрос - Реве-хаве, Нелли и баронесса, девицы Яновы и проч. У нас полон дом консерваторов - музыцирующих, козлогласующих и ухаживающих за Марьей. Прилагаю при сем письмо поэта, одного из симпатичнейших людей... Он тебя любит до безобразия и готов за тебя глаза выцарапать. Николай по-прежнему брендит, фунит и за неимением другой работы оттаптывает штаны... Не будь штанами! Пиши и верь моей преданности. Привет дому и чадам твоим. Спроси: отчего я до сих пор не банкрот? Завтра несу в лавочку 105 р. - это в один м(еся)ц набрали. Прощай... Уверяю тебя, что мы увидимся раньше, чем ты ожидаешь. Я, я ко тать в нощи... Нашивай лубок! Твой А. Чехов.

141. Р. Р. ГОЛИКЕ 5 февраля 1886 г. Москва. Москва, 1886 г. Февраль 5. Уважаемый Роман Романович, Франц Осипович Шехтель, у которого я сейчас сижу, сердится. Он требует у меня размера моей будущей книги, утверждая, что, не зная размера, нельзя делать виньетку. Ранее говорил он мне, что Вы обещали выслать по моему адресу лист бумаги, на которой будет печататься моя

{01195}

книга... Мой адрес: Якиманка, д. Клименкова. За Ваше обещание печатать книгу на отличной бумаге пофранцузистей большое спасибо. Поклон Ивану Грэку - Билибину и Н. А. Лейкину. Уважающий Антон Чехов.

142. Ф. О. ШЕХТЕЛЮ 8 или 9 февраля 1886 г. Москва. Vive le roi! От Голике получена бумага купно с письмом, которое прилагаю и прошу сохранить для потомства. Заглавие книги "Пестрые рассказы. А. Чехонте". Ни больше, ни меньше. Ах, мне кажется, Николая будет трудно вытащить для виньетки! Лейкин просит, чтобы на виньетке было написано: "Издание редакции журнала (Осколки)", каковая просьба должна быть уважена. Сегодня у нас был Тышко. Хорош поп у Софийского полка! Впрочем, недурно и консоме... Ваш А. Чехов. Очень просто! Во вторник у нас будет Бегичев с Киселевыми. Приезжайте. Скажите об этом Николаю, если увидите его.

143. В. В. БИЛИБИНУ 14 февраля 1886 г. Москва. 14 (26) февраля 86 г. Sire! Умоляю Вас, реставрируйте Ваш ужаснейший почерк! Верьте, он даже хуже моего... Ваши к и з до того богопротивны, что их повесить мало. Удивляюсь правительству: как Вас с таким почерком терпят в департаменте! Ваше последнее письмо так мило, что заслуживает быть написанным гораздо лучшим почерком.

{01196}

Я жив и здоров, что Пальмин объясняет тем, что я себя не лечу. Работы очень много. Некогда даже обедать... Сейчас только что кончил сцену-монолог "О вреде табака", к(ото)рый предназначался в тайнике души моей для комика Градова-Соколова. Имея в своем распоряжении только 2 1/2 часа, я испортил этот монолог и... послал его не к чёрту, а в "Пет(ербургскую) газ(ету)". Намерения были благие, а исполнение вышло плохиссимое... Не слыхали ли Вы чего-нибудь о моей книге? Вы советовали нарещи ее во св. крещении не псевдонимом, а фамилией... Зачем Вы уклонились от мотивировки Вашего совета?.. Вероятно, Вы правы, но я, подумав, предпочел псевдоним и не без основания... Фамилию и свой фамильный герб я отдал медицине, с которой не расстанусь до гробовой доски. С литературой же мне рано или поздно придется расстаться. Во-вторых, медицина, к(ото)рая мнит себя быти серьезной, и игра в литературу должны иметь различные клички... Впрочем, Суворин телеграммой просил позволения подписать под рассказом фамилию. Я милостиво позволил, и таким образом мои рассуждения de facto пошли к чёрту. Не понимаю Вас: почему это для публики Ан. Чехов приятнее, чем А. Чехонте? Не всё ли ей равно? Публике, о к(ото)рой Вы пишете, что она нетерпеливо ждет появления в "Новом вр(емени)" моих рассказов, скажите, что я уже послал туда один рассказ на тему "Старая дева". Григоровичем польщен. Это единственный человек, который оценил меня!! Скажите всем знаменитым писателям, в том числе, конечно, и Лейкину, чтобы они брали с него пример. Пальмин записал Ваш адрес, чтобы выслать Вам свою карточку и медвежью шубу. Стихи на смерть Аксакова действительно хороши, но жаль, что у нашего поэта тратится слишком много точек... Все его стихи состоят из каких-то обрывков, из незаконченных мелодий... Впрочем, подальше критику... Едете в Финляндию! Когда из Вашего медового месяца получится в Ф(инляндии) мороженое, то помяните

{01197}

тогда мое приглашение и ругните себя за свое малодушие... Сколько Вам будет стоить поездка в эту дикую Ф(инлянди)ю? Рублей 100? А за эти деньги отлично можно съездить на юг или, по крайней мере, ко мне в Московию... Надо мной сейчас играет свадебная музыка... Какие-то ослы женятся и стучат ногами, как лошади... Не дадут мне спать... О моей женитьбе пока еще ничего неизвестно... Получил от Голике письмо. Поклонитесь ему. Кланяйтесь Вашей невесте. Пригласите меня в шафера. Были ли Вы когда-нибудь шафером? Я был... Под каким псевдонимом Вы пишете в "Новостях"? Скажите Альбову и Баранцевичу, что вдвоем они могли бы написать что-нибудь более лучшее и менее плохое... Давайте вместе напишем водевиль в 2-х действиях!.. Придумайте 1-е действие, а я 2-е... Гонорар пополам.., Пишите, заклинаю Вас прахом Цезаря... Ci devant (1) A. Чехов. На днях я познакомился с очень эффектной француженкой, дочерью бедных, но благородных буржуа... Зовут ее не совсем прилично: M-lle Sirout...

144. Н. А. ЛЕЙКИНУ 16 февраля 1886 г. Москва. 86, II, 16. Уважаемый Николай Александрович! Письмо, корректуру и лист моей книги получил и шлю спасибо за хлопоты. Помарки в "Анюте" действительно неважны. Благодарю, что выручили этот мой рассказ, - все-таки ведь движимое имущество! Шрифт книги мне нравится. Размер тоже. Вероятно, последней корректуры еще не было, так как ошибок много... Между прочим, есть ошибка, которую едва ли корректорша исправит без моей помощи, ибо она не

{01198}

бросается в глаза. Шлю корректорше записочку, которую потрудитесь передать ей. Шехтель обещал быть сегодня у меня ради виньетки, но не был. Сам же я съездить к нему не могу, так как сижу босой: на подъеме правой ноги у меня нарыв, к(ото)рый пришлось вскрывать. Вонища иодоформом на весь кабинет. На заглавии книги мы, кажется, уже остановились с Вами. Я не думал, что это еще не решенное дело, а потому и не спешил писать Вам. Мы согласились с Вами назвать книгу так: "А. Чехонте. Пестрые рассказы". Песий бюст мною еще не получен. Я писал Гиляровскому, чтобы тот привез, но ответа не получил. Съездить к нему не могу по вышеписанной причине... Хожу в башмаках, но не дальше ватерклозета. У меня уже есть на столе одна собака - сеттер... Случу ее с Апелем. От Агафопода ни слуху ни духу... Я начинаю беспокоиться... Он не отвечает даже на нужные письма... Уж не заболел ли? Письмо это пойдет завтра с почтовым. Рассказ же, который уже наполовину написан, пошлю с курьерским... Сейчас кончить не в состоянии, потому что ослабел и хочу лечь в постель... Да и к тону же 2-й час ночи... Мозг не хочет работать, а утром и вчера вечером мне мешали... Прочтите в субботнем (15-го февр(аля)) "Русских вед(омостей)" сказку Щедрина. Прелестная штучка. Получите удовольствие и руками разведете от удивления: по смелости эта сказка совсем анахронизм! Если не найдете у себя этого , то напишите, я вышлю... Был я 2 раза у Пальмина. Живет он в таком месте, где летом бывает невылазная, бердичевская грязь и растет на тротуаре трава... Не будь он поэтом, он был бы комиком. Скажите Билибину, что я послал ему письмо... Ваш секретарь неиссякаем... Откуда у него берется столько тем и игривости? Это единственный творец мелочей, который не исписывается. Все же остальные в сравнении с ним - кобчики... Из него выработался прекрасный фельетонист... Весной или в начале лета мечтаю побывать в Петербурге. Погода у нас морозная, но великолепная. Днем солнце, ночью луна... Не рассказы бы писать, а в любви объясняться...

{01199}

Кланяюсь Вашим... Ваш диван гораздо мягче моего матраца, да и не холодно у Вас так, как у меня... Бррр!.. Ваш А. Чехов. Практика наклевывается помаленьку.

145. М. М. ДЮКОВСКОМУ 17 февраля 1886 г. Москва. 86 г. февр. 17(29) дня. Любезнейший Михаил Михайлович! Пишу Вам, чтобы у Вас было одним автографом великого писателя больше... Через 10-20 лет это письмо Вы можете продать за 500-1000 руб. Завидую Вам. Ну-с, а теперь просьба. Нет ли в "Новом времени" чего-нибудь подозрительного в смысле моих рассказов? Не видали ли Вы? Если видали, то дайте Ольге или же напишите на бумажке этого номера... Чертовски я богат теперь! Помилуйте, у Суворина работаю! Но тем не менее, если у Вас, г. банкир, в Вашей толстой кассе есть сейчас свободные 25 рублей, то, по примеру прошлых месяцев, дайте мне их на неопределенный, но короткий срок, ибо у меня сейчас нет ничего, кроме вдохновения и писательской славы, а без дров между тем холодно. Ваш соотечественник А. Чехов.

146. М. М. ДЮКОВСКОМУ Около 20 февраля 1886 г. Москва. Мерси Вас. Если не хватит, то своевременно уведомлю, а пока и этого достаточно. Суворин назначил мне по 12 коп. за строчку. Пишу ему еще... А. Чехов.

{01200}

147. Р. Р. ГОЛИКЕ 20 февраля 1886 г. Москва. Москва, 1886 г. Февраль 20. Многоуважаемый Роман Романович, большое спасибо Вам за Ваше любезное письмо, которое я получил с образцом бумаги. Ф. О. Шехтель, который сейчас сидит у меня, уверяет меня, что виньетки не будет. Это жаль... А всё из-за того, что я не соглашаюсь быть завтра у него на блинах. Если уверение его не пустая угроза, то ведь книжка будет печататься без виньетки. Ваш Антон Чехов. Впрочем, ура!.. Ф(ранц) О(сипович) сжалился и показал виньетку. Виньетка восторг. Запьешь, на нее глядючи, как говорит один знакомый художник.

148. Н. А. ЛЕИКИНУ 20 февраля 1886 г. Москва. 86, II, 20. Получил Ваше письмо, добрейший Николай Александрович, и браню себя, что не тотчас ответил Вам на предыдущее письмо... Дело в том, что если лист (I) уже отпечатан, то в нем остались все те многочисленные ошибки, которые я нашел в нем... А ошибок много... Я Вас надул, но Вы простите... Так я утомлен, очумел и обалдел в последние недели две, что голова кругом ходит... В квартире у меня вечная толкотня, гам, музыка... В кабинете холодно... пациенты... и т. д. Недописанный рассказ будет дописан и своевременно прислан... Виньетка для книги готова и отдана в цинкографию. Вышла она так хороша, что я ахнул и умилился... Пойдет она в 2 краски, чего ради Вы получите 2 клише. По мнению творца виньетки, бумага для обложки должна быть потолще, холодного и желтоватого или сероватого тона. Надпись, что книга издана "Осколками", исполнена.

{01201}

Не пишите мне про "Сверчка"... Я дал Вам слово, что в декабре и в январе в Москве я не буду подписываться А. Чехонте... Памятуя об этом, я давал просящему Вернеру рассказ и, кроме гонорара, взял с него подчеркнутое честное слово, что он не выставит моего псевдонима... Но он не нашел нужным сдержать это слово... Вообще грустно. Я с наслаждением уехал бы теперь куда-нибудь вроде кругосветного плавания... Кстати же и кашляю. Суворин назначил мне 12 коп. со строки. Но от этого мои доходы нисколько не увеличатся. Больше того писать, что я теперь пишу, у меня не хватит ни времени, ни толкастики, ни энергии, хоть Вы зарежьте меня. От Трефолева письма не было... Само собою разумеется, что, пока не получу от него приглашения, сам не полезу к нему. Дать же что-нибудь, ввиду доброго дела, я не прочь и даже был бы польщен... Гиляровский обещает завтра приехать ко мне. Ну что, как Федины недуги? Всё ли еще Вас терзают сомнения? Кланяюсь Прасковье Никифоровне, а Вам жму руку. Ваш А. Чехов. Пора бы уже начаться весне. У меня такие бессонницы - чёрт их знает, откуда они взялись, - что купанье и чистый воздух являются настоятельной потребностью. Билибину написал я о книге так, а propos... Нам на нашей даче купили новой мебели - семейная новость.

149. А. С. СУВОРИНУ 21 февраля 1886 г. Москва. 86, II, 21. Милостивый государь Алексей Сергеевич! Письмо Ваше я получил. Благодарю Вас за лестный отзыв о моих работах и за скорое напечатание рассказа.

{01202}

Как освежающе и даже вдохновляюще подействовало на мое авторство любезное внимание такого опытного и талантливого человека, как Вы, можете судить сами... Ваше мнение о выброшенном конце моего рассказа я разделяю и благодарю за полезное указание. Работаю я уже шесть лет, но Вы первый, который не затруднились указанием и мотивировкой. Псевдоним А. Чехонте, вероятно, и странен, и изыскан. Но придуман он еще на заре туманной юности, я привык к нему, а потому и не замечаю его странности... Пишу я сравнительно немного: не более 2-3 мелких рассказов в неделю. Время для работы в "Нов(ом) времени" найдется, но тем не менее я радуюсь, что условием моего сотрудничества Вы не поставили срочность работы. Где срочность, там спешка и ощущение тяжести на шее, а то и другое мешает работать... Лично для меня срочности неудобна уже и потому, что я врач и занимаюсь медициной... Не могу я ручаться за то, что завтра меня не оторвут на целый день от стола... Тут риск не написать к сроку и опоздать постоянный... Назначенного Вами гонорара для меня пока вполне достаточно. Если еще сделаете распоряжение о высылке мне газеты, которую мне приходится редко видеть, то буду Вам очень благодарен. На этот раз шлю рассказ, который ровно вдвое больше предыдущего, и... боюсь, вдвое хуже... С почтением имею честь быть А. Чехов. Якиманка, д. Клименкова.

150. Н. А. ЛЕЙКИНУ 25 февраля 1886 г. Москва. 86, II, 25. Пса смердяща получил, уважаемый Николай Александрович, и уже имел случай показывать на нем двум певцам восторг и изумление обывателя, когда оные певцы поют... Если приподнять голову собаки на 1/3,

{01203}

то на морде получается именно это обывательское выражение... Гиляй болен. Что-то у него начинается. Т высока, но в чем дело, пока неизвестно. За собаку шлю Вам несколько подписей. Если можно, велите тиснуть мне еще 2-й и 3-й лист книги и вышлите бандеролью. Виньетка в цинкографии. Кланяюсь Вашим и Билибину. Ваш А. Чехов.

151. В. В. БИЛИБИНУ 28 февраля 1886 г. Москва. Москва, 86, II, 28. Добрейший Виктор Викторович! Я только что поужинал, чего и Вам желаю. Лейкин, когда пишет мне письмо, то считает нужным выставить на заголовке не только год и число, но даже час ночи, в который он, жертвуя сном, пишет ленивым сотрудникам. Буду подражать ему: сейчас 2 часа ночи... Цените! Давно уж собирался ответить на Ваше милое письмо, но простите: занят по горло! Со мной чёрт знает что делается... Работы не бог весть сколько, а копаюсь я в ней, как жук в навозе, с антрактами и хождениями из угла в угол... Близость весны сказывается! А летом и весной я обыкновенно бываю ленив... Пишу и лечу. В Москве свирепствует сыпной тиф. Я этого тифа особенно боюсь. Мне кажется, что, раз заболев этой дрянью, я не уцелею, а предлоги для зараженья на каждом шагу... Зачем я не адвокат, а лекарь? Сегодня вечером ходил к девочке, заболевшей крупом, а ежедневно бываю у жидочка-гимназиста, которого лечу от болезни Наны - оспы. Я опять о псевдониме и фамилии... Вы напрасно публику припутываете... Откуда публике знать, что Чехонте псевдоним? И не всё ли ей равно? Сегодня послал Суворину поздравительную телеграмму. Что бы там ни говорили, а он хороший, честный человек: он назначил мне по 12 коп. со строки... Сколько

{01204}

Вам платил Нотович? Честный он или нет? Жаль, что с "Новостями" у Вас расклеилось. Лишние 50-100 руб. Вам, как будущему отцу семейства, пригодились бы, да и талант бы Ваш имел, выражаясь языком учителей физики, гораздо более "лошадиных сил", чем он имеет теперь... Я не лгун и не комплиментщик, а потому говорю прямо, как понимаю: Вы талантливый и образованный фельетонист; если я среди беллетристов 37-й, то Вы среди русских фельетонистов - второй. Когда подохнет Буква, Вы будете первый... Если Вам угодно верить моему чутью и пониманию вещей, то спешите пригвоздиться к какой-нибудь газетине... Отчего Вам не работать в "Новом времени"? На московские газеты пока плохая надежда. У нас есть единственная приличная и платящая газета - это "Русские ведомости", но газета, битком набитая, сухая, стерегущая свой несуществующий тон и признающая в людях прежде всего фирму и вывеску... И к тому же в этой газете нет подходящего для Вас отдела... Можно еще работать в "Будильнике", но эта инфузория платит мало... Отчего Вы не попробуете что-нибудь по части беллетристики? Был у меня 3-го дня Пальмин... Поговорил о высоких материях, выпил и ушел. Водку закусывал варениками с капустой. Письма от Трефолева не получал. Без письма же ничего не пошлю. Воображаю, что за дикий сборник выйдет! Сдается мне, что он не выйдет... В Париже такие сборники мыслимы... Там есть и фотографии, и цинкографии, а у нас что есть? За темы merci... Ax, как я нуждаюсь в темах! Весь исписался и чувствую себя на бобах... Пройдет 5-6 лет, и я не в состоянии буду написать одного рассказа в год... Крупное напишу, но с условием, что Вы найдете этому крупному место среди избранных толстой журналистики... Надо полагать, после дебюта в "Нов(ом) времени" меня едва ли пустят теперь во что-нибудь толстое... Как Вы думаете? Или я ошибаюсь? Вы просите написать откровенно, насколько необходим Лейкин для "Осколков" и будут ли подписчики в случае и т. д. Должно быть, вы, петербуржцы, считаете

{01205}

меня очень откровенным человеком! Вы просите написать откровенно о Лейкине, Лейкин на днях в Р. S. просил, чтобы я откровенно изложил свое мнение об его рассказах, Суворин пишет, чтоб я откровенно сообщил ему, доволен ли я гонораром, и т. д. Этак вы все струны души моей истреплете! Если хотите откровенности, то: провинция об авторстве Лейкина никакого мнения; она перестала уже читать его, но он продолжает еще быть популярным. Как фирма для "Осколков" он необходим, ибо известный редактор лучше, чем неизвестный. Человечество ничего не потеряет, если он перестанет писать в "О(сколк)ах" (хотя его рассказы едва ли можно заменить чем-нибудь более лучшим за отсутствием пишущих людей), но "О(скол)ки" потеряют, если он бросит редакторство... Помимо популярности, где Вы найдете другого такого педанта, ярого письмописца, бегуна в цензурный комитет и проч.? Есть у него одна еще очень большая редакторская добродетель - он ровен и прямолинеен... Впрочем, всё это скучно... Давайте говорить о браке. Я еще не женат. С невестой разошелся окончательно. То есть она со мной разошлась. Но я револьвера еще не купил и дневника не пишу. Всё на свете превратно, коловратно, приблизительно и относительно. Что слышно о моей книге? Предатель Вы этакий! Лейкин ужасно обиделся, что с вопросом о книге я обратился к Вам, а не к нему. Он очень ревнив... Не пробовали ли Вы его щекотать? Пишет он, что приглашен сегодня на юбилейный вечер к Суворину. Не слыхали ли Вы чего-нибудь про этот вечер? Напишите... Как Ваше здоровье? Чем лечитесь? Мне думается, что Вам не мешало бы попринимать мышьяку... Я могу прислать рецепт бесплатно... О мышьяке я серьезно. Единственная вещь, помогающая несмотря ни на какие условия жизни... Пробовали ли Вы также бромистые препараты? Напишите мне о Ваших болезнях... Скажу Вам по секрету, что я не такой плохой врач, как Вы думаете... Однако прощайте... Пойду спать... Кланяйтесь Вашей невесте, Голике и Лейкину. Ваш А. Чехов.

{01206}

Да, Суворин великий человек... 12 копеек! И Вы не завидуете? Какой я, однако, сквалыга и грошовик! Раз 20 о деньгах упомянул...

152. М. М. ДЮКОВСКОМУ Февраль 1886 г. Москва. Ваше Благородие! Если хотите, чтоб блондинка была Вашей (30000!!!), то дайте мне взаймы под проценты на кратчайший срок 5-10 руб. Дожился до того, что в карманах нет даже тени денег. Что я честный человек и не спускаю с лестницы своих кредиторов, Вам известно. Ваш А. Чехов. Р. S. Альбом, который Вы мне обещали, можете взять себе в счет долга. Расходы - ужас!! Было сегодня утром 3 целкаша, мечтал прожить на них minimum 2 суток, а сейчас, кроме золотой турецкой лиры, - ни черта! На обороте: г. Министру Мещанского Просвещения М. М. Дюковскому

153. М. М. ДЮКОВСКОМУ Февраль 1886 г. Москва. Рукой Н. П. Чехова: Уважаемый М(ихаил) М(ихайлович). Будьте любезны, пришлите, бога ради, подрамник: крайне необходим. Вост(очные) ра, 59. Если меня нет, то передать Семену (3-й этаж).

{01207}

КРОВЬ ЗА КРОВЬ (Трагедия) Продолжение Явление Х Те же и дон Антонио. Дон Антонио. Приветствую вас, дон дюк-Мишель (кланяется.) Дон Мишель (с высоты своего величия). Что вам угодно? Дон Антонио (опускает это письмо в почтовый ящик). Будьте здоровы-с! (Продолжения не будет.)

154. Л. Н. ТРЕФОЛЕВУ 1 марта 1886 г. Москва. 86, III, 1. Уважаемый Леонид Николаевич! Не пишу "милостивый государь", потому что после Вашего милого письма считаю наше знакомство установившимся. Когда два поезда встречаются, то обыкновенно обмениваются свистками. Вы свистнули, теперь же позвольте мне свистнуть... Пред Вами А. Чехонте, Человек без селезенки, Рувер и проч., числящийся в длинной шеренге почитателей Вашего таланта. Насколько я почитаю Вашу музу, видно из того, что у меня есть любимые вещи из Ваших творений и что обещание Ваше прислать мне сборничек стихов Л. Н. Трефолева подействовало на меня, как рюмка водки после десятичасовой поездки на перекладных по 35-градусному морозу. Что касается предмета нашей переписки, то я весь к Вашим услугам. Постараюсь поспешить, написать и прислать. О сборнике впервые я узнал от Лейкина и моего хорошего приятеля Л. И. Пальмина. Насколько я мог их понять и насколько помню виденные мною мельком заграничные сборники, от нас требуется краткость и, ввиду исключительности сборника, особая выразительность. Понимая таким образом, я назначил

{01208}

себе меру: не более 50 строк... Если я не так понял, то поспешите пояснить... В письме к Пальмину Вы выражаете боязнь, что сборник будет односторонен, если участники будут писать только о детях и бедных... Боязнь основательная, но смотрите, чтобы из боязни односторонности Вам не впасть в другую крайность, чтобы не лишить сборника характера и физиономии... Относительно знаменитостей, пообещавших Вам прислать кельк-шоз, могу словами известного текста сказать: "Не надейтеся на князи, сыны человеческие", а потому торопите их, не давая им ни отдыха, ни срока. Еще одно... Не дождетесь Вы рокового числа 50, пока не станете рекламировать... Пустите рекламу, о сборнике заговорят, и к Вам посыпятся статьи, словно с неба. Торопиться нельзя, а нужно ждать, когда из присланного можно будет делать выбор... Не могу ли я помочь Вам чем-нибудь помимо автографа? Сборник издается в Москве, я издан и продаюсь в розницу тоже в Москве... Исполнить мне какое-либо поручение будет нетрудно... Не нужно ли Вам для сборника художников по части виньетки, рисунков и проч.? Вся московская живописующая и рафаэльствующая юность мне приятельски знакома... Через юность нетрудно добраться к заходящим светилам... Ваше обещание зайти ко мне, когда будете в Москве, принимаю близко к сердцу. Не забудьте Вы его... В первой половине мая я, кажется, переменю квартиру. Если это случится, то мой адрес можете узнать в "Будильнике" или же в любой аптеке. Не подумайте, что в аптеках мой адрес имеется как лекарство. Дело в том, что в аптеках есть список врачей и их адресов, а я, представьте, врач... Пальмин всякий раз, прежде чем войти из передней в мой кабинет, берет с меня честное слово, что я его не буду лечить... Если все поэты так мнительны и дорожат жизнью, то спешу Вас успокоить: лечить Вас я не буду. За сим прощайте. Ваш А. Чехов. Простите за моветонство: рассеян, как профессор!

{01209}

155. Н. А. ЛЕЙКИНУ 4 марта 1886 г. Москва. 86, III, 4. Уважаемый Николай Александрович! Написав и прочитав посланный Вам вчера рассказ, я почесал у себя за ухом, приподнял брови и крякнул - действия, которые проделывает всякий автор, написав что-нибудь длинное и скучное... Начал я рассказ утром; мысль была неплохая, да и начало вышло ничего себе, но горе в том, что пришлось писать с антрактами. После первой странички приехала жена А. М. Дмитриева просить медицинское свидетельство; после 2-й получил от Шехтеля телеграмму: болен! Нужно было ехать лечить... После 3-й страницы - обед и т. д. А писанье с антрактами то же самое, что пульс с перебоями. Ездил к Давыдову в цинкографию справиться насчет виньетки. Виньетка уже готова. Не взял клише, потому что свободных денег со мной не было; получу гонорар из "Оск(олков)" или из "Пет(ербургской) газ(еты)", уплачу Давыдову 9 р. 84 к. и моментально вышлю клише. Стало быть, будьте на сей счет покойны и ждите... Сейчас получил от Агафопода письмо. Оказывается, что мое письмо путешествовало к нему 16 дней! Я бы издох при такой почте... Где дело касается корреспонденции, там я нетерпелив чертовски, хоть и... ленив писать письма. Вы просили, чтобы я высказался откровенно о Вашем рассказе ("Переписка учителей"). По моему мнению, тема очень хорошая и благодарная; для "Осколков" такие темы очень годятся. Исполнение мне тоже понравилось, хотя я и держусь мнения, что изложение в форме писем устарелая вещь. Оно годится, если вся соль сидит в самих письмах (наприм(ер), отношение станового, любовные письма), но как форма литературная оно не годится во многих отношениях: вставляет автора в рамки - это главное... Пиши Вы на ту тему рассказ, было бы лучше... Ну, как Вам ужиналось у Суворина? Судя по телеграммам и описаниям, юбилей был шумный... Когда-то

{01210}

"Осколки" будут справлять юбилей! Авось и мы с Билибиным золотых медальонов дождемся. Я Вам пришлю тогда телеграмму в 50 слов... Суворину послана мною телеграмма за час до получения Вашего письма. Что у Вас, у петербуржцев, за манера фаршировать себя всякого рода белладоннами, кодеинами и бисмутами? Побойтесь бога, если не боитесь за свой желудок! Это Вас так петербургские доктора приучили... У нас в Москве Вы не разгулялись бы так по части аптеки... Буйлов обещал высылать гонорар каждое 31-е число. Чувствуется, что на сей раз обещание исполняется не в точности... Я все-таки полагал, что книга будет быстрей печататься. В Москве печатают не медленнее. Впрочем, время и дело не к спеху. Получил от Трефолева письмо с комплиментами и приглашением. Знаете что? Мне кажется, что Трефолев очень хороший человек, но сборник его не состоится... Нельзя, живя в Ярославле, издавать в Москве; нельзя приглашать пишущих, не зная ни характера сборника, ни его внешности, ни величины... Ведь он и сам не имеет ясного представления о том, что хочет издать! А это неладно... Я написал ему свои соображения... Написали бы и Вы ему что-нибудь вроде соображения или совета. Москва - не Париж... Наши литографии и цинкографии переделают автографы в такие кляксы, что не разберете буки от мыслете... Кто-то дернул за звонок... Не ко мне! Погода у нас совсем весенняя. Страсть как хочется за весенние темы приниматься. Вашим всем кланяюсь, а Вам жму руку. Ваш А. Чехов.

156. Н. А. ЛЕЙКИНУ 8 марта 1886 г. Москва. 86, III, 8. Сейчас получил Ваше письмо, добрейший Николай Александрович! Спасибо за подробности, сообщенные Вами. Ваши строки о Григоровиче, если только они

{01211}

не преувеличены желанием Вашим сказать мне что-нибудь приятное, доставили мне великое удовольствие. Бандероль с пятью листами я получил. Поблагодарите корректоршу: я не нашел ни одной ошибки во всех пяти листах. Вы были правы, когда называли ее идеальной. Если, конечно, она не обидится и если Вы мне посоветуете, то по выходе книги я ей подарю что-нибудь. Левинский, которого Вы видели у Суворина, не редактор "Будильника". Он издатель негласный... Служит: чиновником особых поручений при почтамте, смотрителем Политехниче(ского) музея, секретарем разных благотворит(ельных) обществ и т. д. Человек добрый, мягкий, но тихоня и малодушный. Мы с ним приятели: он удостоверяет мне подпись под почтамтскими объявлениями... Клише готово! Завтра оно пойдет с этим письмом на почту. Я посылаю: 1) Клише для черной краски. 2) Клише для красной и 3) Оригинал виньетки для руководства гг. литографов. На оригинале места, нарисованные лиловыми чернилами, должны быть абсолютно черны. Подпись "Издание журнала (Осколки)" не вытравилась, а потому должна быть набрана типографским, тонким шрифтом. Вы видите, что виньетка недурна, хотя фигура сильно подгуляла... Оригинал, по выходе в свет книги, благоволите возвратить, ибо он есть, так сказать, вещественное доказательство невещественной любезности моего вещественного приятеля. Агафопод влез в долги и хочет драть из Новороссийска... Чёрт знает как сложилась его жизнь! Не пьет, не курит и балов не задает, а не может прожить в провинции на 120-150 р. в месяц, когда я с большущей семьей года 2-3 тому назад жил в Москве на 100-120 р. А ведь живет мерзко, ест чепуху! Если Суворин не врет, т. е. если моя книга разойдется, то это будет недурно. Сегодня ездил к Николаю и привез его домой. Он только что получил деньги из "Вс(емирной) иллюстрации", куда давал похороны Аксакова. Живет, конечно, не так, как мог бы жить. На мой вопрос, желает ли он работать в "О(сколк)ах", он ответил: "Конечно! Я завтра же пошлю туда рисунок!"

{01212}

Стало быть, ждите завтра, с чем Вас и поздравляю. Если это завтра протянется 2-4 недели, то придется радоваться, что оно не протянулось 2-4 месяца. Посылаю рассказик. Завтра (воскресенье) у меня день свободный. Если ничто не помешает, то напишу и пришлю еще что-нибудь. Кланяюсь Прасковье Никифоровне и Феде. Ваш А. Чехов. Едва не забыл сообщить приятную новость. 5-го марта я был в синедрионе, сиречь судился у мирового, и присужден к уплате 50 руб. Если Вам приходилось когда-нибудь платить чужие долги, то Вы понимаете, какую революцию подняли в моем маленьком финансовом мире эти глупые, некстати на голову свалившиеся 50 руб. А. Ч.

157. В. В. БИЛИБИНУ 11 марта 1886 г. Москва. 86, III, 11. Есть надежда, что в грядущие дни я буду по горло занят, а потому отвечаю на Ваше письмо теперь, когда имеется час свободный, уважаемый Виктор Викторович! (Не подумайте, что слово "свободный" относится к Вам: перед ним нет запятой.) Primo... Ваши похождения в драматической цензуре подействовали на меня, как Майн Рид на гимназистов: сегодня я послал туда пьесу в 1 действии. Напрасно Вы хлопотали о том, чтоб мне в "Осколках" прибавили. Если ради 10 р., которые прибавлены Вам, Лейкин будет писать в каждом 2 сценки (для уравнения бюджета), то сколько сценок придется ему написать, если и мне прибавят? Помилуйте! Пожалейте человека! Пальмина я не видел. С невестой разошелся до nec plus ultra. Вчера виделся с ней, поговорил о чёртиках (чёртики из шерсти

{01213}

у нас в Москве модная мебель), пожаловался ей на безденежье, а она рассказала, что ее брат-жидок нарисовал трехрублевку так идеально, что иллюзия получилась полная: горничная подняла и положила в карман. Вот и всё. Больше я Вам не буду о ней писать. Быть может, Вы правы, говоря, что мне рано жениться... Я легкомыслен, несмотря даже на то, что только на один (1) год моложе Вас... Мне до сих пор иногда спится еще гимназия: невыученный урок и боязнь, что учитель вызовет... Стало быть, юн. Как метко попали "Колосья"! Вы грубы! Как раз наоборот... Весь Ваш недостаток - Ваша мягкость, ватность... (от слова "вата" - простите за сравнение). Если Вы не пугаетесь сравнений, то Вы как фельетонист подобны любовнику, к(ото)рому женщина говорит: "Ты нежно берешь... Грубее нужно!" (A propos: женщина та же курица - она любит, чтобы в оный момент ее били). Вы именно нежно берете... За тему - merci Вас. Утилизирую. "Ведьма" в "Новом времени" дала мне около 75 р. - нечто, превышающее месячную ренту с "Осколков". Читаю Дарвина. Какая роскошь! Я его ужасно люблю. "Женитьбу" Стулли не читал... Сей Стулли был учителем истории и географии в моей гимназии и жил на квартире у нас... Коли увидите его, напомните ему жену учителя франц(узского) языка Турнефора, которая (т. е. жена), почувствовав приближение родов, окружила себя свечами. Ваша фамилия напоминает мне степной пожар. Когда-то во времена оны, будучи учеником V класса, я попал в имение графа Платова в Донской области... Управляющий этим именьем Билибин, высокий брюнет, принял меня и угостил обедом. (Помню суп, засыпанный огурцами, начиненными раковой фаршью.) После обеда, по свойственной всем гимназистам благоглупости, я, сытый и обласканный, запрыгал за спиной Билибина и показал ему язык, не соображая того, что он стоял перед зеркалом и видел мой фортель... Час спустя прибежали сказать, что горит степь... Б(илибин) приказал подать коляску, и мы поехали... Не родственник ли он Вам? Если да, то merci за обед... Тем совсем нет. Не знаю, что и делать.

{01214}

В Москве свирепствует тиф (сыпной), унесший в самое короткое время шесть человек из моего выпуска. Боюсь! Ничего не боюсь, а этого тифа боюсь... Словно как будто что-то мистическое... Я знаю, "Ведьма" не в Вашем характере, да и многим она не понравилась... Но что делать! Нет тем, да и чёрт толкает под руку такие штуки писать... Но однако пора спать. Ваш А. Чехов. Отчего Вы первый не напишете Пальмину? Ведь он мертвецки ленив.

158. Н. А. ЛЕЙКИНУ 17 марта 1886 г. Москва. 86, III, 17. Добрейший Николай Александрович! Вчера я был у Гиляя и отнял у него очень миленький рассказ, к(ото)рый он готовил не то в "Развлечение", не то в "Будильник". Рассказ совсем осколочный. Удался и формой и содержанием, так что трудно было удержаться, чтоб не схапать его... Г(иля)ю, хандрящему, он не нравится, потому он и не посылал его Вам... Кстати, прихватил у него мелочишку и стишки. Хотя, если верить одному русскому писателю, и не бывает лишних марок, но тем не менее жертвую одну марку и уворованное посылаю. Сегодня послано Вам заказное письмо, а сей транспорт пойдет с курьерским. Кланяюсь Прасковье Никифоровне и Феде. Жму руку. Ваш А. Чехов. Если цензура не пустит рассказ Г(иля)я, то пришлите мне его обратно. Я помещу его где-нибудь.

{01215}

159. Л. H. ТРЕФОЛЕВУ 20 марта 1886 г. Москва. 86, III, 20. Многоуважаемый и добрейший, как самая добрая маменька, Леонид Николаевич! Пишу под впечатлением Вашего письма и "пука" стихов... Большущее спасибо за то и другое. Письмо вошью в папку автографов, а книгу переплету и сопричислю к сонму литературно-медицинских авторов, нашедших успокоение на моих полках. Теперь о молодых художественных силах. Художники, с к(ото)рыми я имел случай беседовать, все поголовно сочувствуют Вашему сборнику. Потолковав с людьми компетентными, прочитав четьи-минеи и заглянув в книжку Нострадамуса "Микрокозм", я пришел к такому заключению: из сонма художников Вам следует выбрать трех, кои взяли бы на себя труд состряпать художественную часть сборника. Эти трое должны быть ретивы, молоды, знакомы со всеми русскими художниками, быть со вкусом и иметь, кроме вкуса и надежд на будущее, хотя бы маленькую известность в настоящем. Эти трое поездят по Москве, напишут в Питер, скомпонуют собранное и проч. ... Они будут хозяевами и ответственными редакторами художественной части. Я могу порекомендовать Вам этих трех: 1) Янов, Александр Степанович, Зубовский бульв(ар), д. бар(онессы) Шеппинг. Художник-славянофил. Изображает на страх врагам душегрею Марфы Посадницы, чару Ильи Муромца и проч. ... 2) Шехтель, Франц Осипович, Тверская, д. Пороховщикова. Известный виньетист. Когда будете писать ему, то предложите ему сделать для сборника виньетку. Каяться не будете. 3) Чехов, Николай Павлович, мой однофамилец и родной брат, Якиманка, д. Клименкова. Художник по части легкокрылого жанра... Все эти трое составят совет, обсудят дело всесторонне, отыщут причину всех причин, составят список знаменитостей и проч.... Все трое собаку съели и рады служить Вам. Пишите им по письму. Изложите им, в чем дело, поручите триумвирату художественную часть и будьте

{01216}

покойны... Они Вам доставят автографы всех русских художников... Теплые ребята. Пиша каждому из них, не забудьте назвать всех трех названных... В одном из писем к художникам потрудитесь сказать: а) размер сборника, b) на какой бумаге и с) где будет печататься сборник, d) кто будет заведовать печатанием, е) какая сумма ассигнована на издание и f) в каком количестве будет печататься... Знать сие художникам необходимо, чтобы не запеть из разных опер и иметь ясные, определенные рамки... Вот и всё. Кланяюсь. "Павел Иваныч потолстел и всё играет на скрипке". (Зри "Ревизора".) Я завален работой. Строчу в "Осколки", в "Петерб(ургскую) газету" и в "Новое время" по субботам. Первый свободный день отдам сборнику. Если угодно, то перешлите письма художникам через меня. Все - мои приятели. Ваш А. Чехов.

160. Д. В. ГРИГОРОВИЧУ 28 марта 1886 г. Москва. Ваше письмо, мой добрый, горячо любимый благовеститель, поразило меня, как молния. Я едва не заплакал, разволновался и теперь чувствую, что оно оставило глубокий след в моей душе. Как Вы приласкали мою молодость, так пусть бог успокоит Вашу старость, я же не найду ни слов, ни дел, чтобы благодарить Вас. Вы знаете, какими глазами обыкновенные люди глядят на таких избранников, как Вы; можете поэтому судить, что составляет для моего самолюбия Ваше письмо. Оно выше всякого диплома, а для начинающего писателя оно - гонорар за настоящее и будущее. Я как в чаду. Нет у меня сил судить, заслужена мной эта высокая награда или нет... Повторяю только, что она меня поразила. Если у меня есть дар, который следует уважать, то, каюсь перед чистотою Вашего сердца, я доселе не уважал его. Я чувствовал, что он у меня есть, но привык считать его ничтожным. Чтоб быть к себе

{01218}

несправедливым, крайне мнительным и подозрительным, для организма достаточно причин чисто внешнего свойства... А таких причин, как теперь припоминаю, у меня достаточно. Все мои близкие всегда относились снисходительно к моему авторству и не переставали дружески советовать мне не менять настоящее дело на бумагомаранье. У меня в Москве сотни знакомых, между ними десятка два пишущих, и я не могу припомнить ни одного, который читал бы меня или видел во мне художника. В Москве есть так называемый "литературный кружок": таланты и посредственности всяких возрастов и мастей собираются раз в неделю в кабинете ресторана и прогуливают здесь свои языки. Если пойти мне туда и прочесть хотя кусочек из Вашего письма, то мне засмеются в лицо. За пять лет моего шатанья по газетам я успел проникнуться этим общим взглядом на свою литературную мелкость, скоро привык снисходительно смотреть на свои работы и - пошла писать! Это первая причина... Вторая - я врач и по уши втянулся в свою медицину, так что поговорка о двух зайцах никому другому не мешала так спать, как мне. Пишу всё это для того только, чтобы хотя немного оправдаться перед Вами в своем тяжком грехе. Доселе относился я к своей литературной работе крайне легкомысленно, небрежно, зря. Не помню я ни одного своего рассказа, над которым я работал бы более суток, а "Егеря", который Вам понравился, я писал в купальне! Как репортеры пишут свои заметки о пожарах, так я писал свои рассказы: машинально, полубессознательно, нимало не заботясь ни о читателе, ни о себе самом... Писал я и всячески старался не потратить на рассказ образов и картин, которые мне дороги и которые я, бог знает почему, берег и тщательно прятал. Первое, что толкнуло меня к самокритике, было очень любезное и, насколько я понимаю, искреннее письмо Суворина. Я начал собираться написать что-нибудь путевое, но все-таки веры в собственную литературную путевость у меня не было. Но вот нежданно-негаданно явилось ко мне Ваше письмо. Простите за сравнение, оно подействовало на меня, как губернаторский приказ "выехать из города в 24 часа!", т. е. я вдруг почувствовал обязательную

{01219}

потребность спешить, скорее выбраться оттуда, куда завяз... Я с Вами во всем согласен. Циничности, на которые Вы мне указываете, я почувствовал сам, когда увидел "Ведьму" в печати. Напиши я этот рассказ не в сутки, а в 3-4 дня, у меня бы их не было... От срочной работы избавлюсь, но не скоро... Выбиться из колеи, в которую я попал, нет возможности. Я не прочь голодать, как уж голодал, но не во мне дело... Письму я отдаю досуг, часа 2-3 в день и кусочек ночи, т. е. время, годное только для мелкой работы. Летом, когда у меня досуга больше и проживать приходится меньше, я возьмусь за серьезное дело. Поставить на книжке мое настоящее имя нельзя, потому что уже поздно: виньетка готова и книга напечатана. Мне многие петербуржцы еще до Вас советовали не портить книги псевдонимом, но я не послушался, вероятно, из самолюбия. Книжка моя мне очень не нравится. Это винегрет, беспорядочный сброд студенческих работишек, ощипанных цензурой и редакторами юмористических изданий. Я верю, что, прочитав ее, многие разочаруются. Знай я, что меня читают и что за мной следите Вы, я не стал бы печатать этой книги. Вся надежда на будущее. Мне еще только 26 лет. Может быть, успею что-нибудь сделать, хотя время бежит быстро. Простите за длинное письмо и не вменяйте человеку в вину, что он первый раз в жизни дерзнул побаловать себя таким наслаждением, как письмо к Григоровичу. Пришлите мне, если можно, Вашу карточку. Я так обласкан и взбудоражен Вами, что, кажется, не лист, а целую стопу написал бы Вам. Дай бог Вам счастья и здоровья, и верьте искренности глубоко уважающего Вас и благодарного А. Чехова. 86, III, 28.

{01220}

161. M. В. КИСЕЛЕВОЙ 29 марта 1886 г. Москва. Рукой М. П. Чеховой: 29 марта. Поздравляю Вас, дорогая Мария Владимировна, с днем Вашего ангела и желаю Вам и Вашему Зёзке с Сашуркой и Алексею Сергеевичу провести его весело и счастливо. Жалею, что не имею возможности поздравить Вас лично и пожелать Вам долгих лет и самого хорошего счастья. Шлю заочно Вам миллионы пожеланий самых лучших. Скоро будет буйное нашествие Чеховых в тихое Бабкино. Мой урок никого не задержит. Начальница пансиона, где я даю уроки, оказалась очень любезной - она устраивает мой экзамен раньше других; так что к маю я буду свободна. Если бы семья захотела ехать раньше, то я могла бы остаться у Ивана или у тетки, - так уже было решено, но благодаря любезности начальницы я еду с семьей. Раньше 6-го или 7-го мая мы не успеем приехать - квартирный вопрос опять стал злобой дня. Мать, отец и братья поздравляют Вас и желают всего хорошего. Будьте здоровы, добрая Мария Владимировна, скоро увидимся. Крепко любящая Вас Ваша Марьюшка. Поклон Алексею Сергеевичу. Левитан уехал в Крым. Владимира Петровича давно не видали мы - не знаем, в Москве ли он? Антона закидали письмами из Питера великие люди... Многоуважаемая Мария Владимировна! Поздравляю Вас с ангелом и даю Вам слово в этот день выпить за Ваше здоровье и пожелать Вам всего хорошего. Вы хорошая, и дай бог, чтоб Вам жилось хорошо. Алексею Сергеевичу, Василисе и Сергею кланяюсь. Мать и все наши дети (Кокоша, Жан, Финик и проч.) Вам кланяются. К празднику я постараюсь выслать Вам одну штуку, а пока не забывайте, что у Вас есть преданнейший слуга А. Чехов.

{01221}

162. Н. А. ЛЕЙКИНУ 31 марта 1886 г. Москва. 86, III, 31. Что же это Вы так долго молчите, уважаемый Николай Александрович? Вы так увлеклись Вашей Тосной и именьем, что я до сих пор не знаю ничего ни о Вас, ни о судьбе клише, которое послал Вам. Погода у нас расчудесная, лучше и не надо... Если не поздно, то на 2-м заглавном листе моей книжки рядом с "А. Чехонте" поставьте в скобках "А. П. Чехов". В объявлениях придется делать то же самое. Получил я, представьте, от Григоровича письмо, к(ото)рый требует забросить псевдоним. Какие дела делаются! Какие новости! Но до тех пор, пока не получу от Вас письма, буду молчать и пребывать Вашим А. Чеховым.

163. H. П. ЧЕХОВУ Март 1886 г. Москва. Маленький Забелин! Мне передавали, что ты оскорблен моими и шехтелевскими насмешками... Способность оскорбляться есть достояние только душ благородных, но тем не менее, если можно смеяться над Иваненко, надо мной, над Мишкой, над Неллой, то почему же нельзя смеяться над тобой? Это несправедливо... Впрочем, если ты не шутишь и в самом деле чувствуешь себя оскорбленным, то спешу извиниться. Смеются только над тем, что смешно или чего не понимают... Выбирай любое из двух. Второе, конечно, более лестно, но - увы! - для меня лично ты не составляешь загадки. Нетрудно понять человека, с которым делил сладость татарских шапок, Вучины, латыни и, наконец, московского жития. И к тому же твоя жизнь есть нечто такое психологически несложное, что понятно даже не бывшим в семинарии. Буду из уважения к тебе откровенен. Ты сердишься, оскорблен... но дело не в насмешках и не в благодушно

{01222}

болтающем Долгове... Дело в том, что ты сам, как порядочный человек, чувствуешь себя на ложной почве, а кто мнит себя виноватым, тот всегда ищет себе оправдания извне: пьяница ссылается на горе, Путята на цензуру, убегающий с Якиманки ради блуда ссылается на холод в зале, на насмешки и проч. ... Брось я сейчас семью на произвол судьбы, я старался бы найти себе извинение в характере матери, в кровохаркании и проч. Это естественно и извинительно. Такова уж натура человеческая. А что ты чувствуешь себя на ложной почве, это тоже верно, иначе бы я не называл тебя порядочным человеком. Пропадет порядочность, ну тогда другое дело: помиришься и перестанешь чувствовать ложь... Что ты для меня не составляешь загадки, что бываешь иногда варварски смешон, тоже верно. Ведь ты простой смертный, а все мы, смертные, загадочны только тогда, когда глупы, и смешны в течение 48 недель в году... Не правда ли? Ты часто жаловался мне, что тебя "не понимают!!". На это даже Гёте и Ньютон не жаловались... Жаловался только Христос, но тот говорил не о своем "я", а о своем учении... Тебя отлично понимают... Если же ты сам себя не понимаешь, то это не вина других... Уверяю тебя, что как брат и близкий к тебе человек я тебя понимаю и от всей души тебе сочувствую... Все твои хорошие качества я знаю, как свои пять пальцев, ценю их и отношусь к ним с самым глубоким уважением. Я, если хочешь, в доказательство того, что понимаю тебя, могу даже перечислить эти качества. По-моему, ты добр до тряпичности, великодушен, не эгоист, поделяешься последней копейкой, искренен; ты чужд зависти и ненависти, простодушен, жалеешь людей и животных, не ехиден, не злопамятен, доверчив... Ты одарен свыше тем, чего нет у других: у тебя талант. Этот талант ставит тебя выше миллионов людей, ибо на земле один художник приходится только на 2000000... Талант ставит тебя в обособленное положение: будь ты жабой или тарантулом, то и тогда бы тебя уважали, ибо таланту всё прощается. Недостаток же у тебя только один. В нем и твоя ложная почва, и твое горе, и твой катар кишок. Это - твоя крайняя невоспитанность. Извини, пожалуйста, но

{01223}

veritas magis amicitiae... Дело в том, что жизнь имеет свои условия... Чтобы чувствовать себя в своей тарелке в интеллигентной среде, чтобы не быть среди нее чужим и самому не тяготиться ею, нужно быть известным образом воспитанным... Талант занес тебя в эту среду, ты принадлежишь ей, но... тебя тянет от нее, и тебе приходится балансировать между культурной публикой и жильцами vis-а-vis. Сказывается плоть мещанская, выросшая на розгах, у рейнскового погреба, на подачках. Победить ее трудно, ужасно трудно! Воспитанные люди, по моему мнению, должны удовлетворять след(ующим) условиям: 1) Они уважают человеческую личность, а потому всегда снисходительны, мягки, вежливы, уступчивы... Они не бунтуют из-за молотка или пропавшей резинки; живя с кем-нибудь, они не делают из этого одолжения, а уходя, не говорят: с вами жить нельзя! Они прощают и шум, и холод, и пережаренное мясо, и остроты, и присутствие в их жилье посторонних... 2) Они сострадательны не к одним только нищим и кошкам. Они болеют душой и от того, чего не увидишь простым глазом. Так, например, если Петр знает, что отец и мать седеют от тоски и ночей не спят, благодаря тому что они редко видят Петра (а если видят, то пьяным), то он поспешит к ним и наплюет на водку. Они ночей не спят, чтобы помогать Полеваевым, платить за братьев-студентов, одевать мать... 3) Они уважают чужую собственность, а потому и платят долги. 4) Они чистосердечны и боятся лжи, как огня. Не лгут они даже в пустяках. Ложь оскорбительна для слушателя и опошляет в его глазах говорящего. Они не рисуются, держат себя на улице также, как дома, не пускают пыли в глаза меньшей братии... Они не болтливы и не лезут с откровенностями, когда их не спрашивают... Из уважения к чужим ушам, они чаще молчат. 5) Они не уничижают себя с тою целью, чтобы вызвать в другом сочувствие. Они не играют на струнах чужих душ, чтоб в ответ им вздыхали и нянчились с ними. Они не говорят: "Меня не понимают!" или:

{01224}