– А что, не деньги?

– Нет, конечно!

– Эх, – сказал Кирилл. – Пять тыщ долларов – не деньги... Вижу, совсем ты запутался. Забирай покупку и двигай. А на молдавана не кричи. И, кстати, денег ему не давай. Этот человек мне должен, и для тебя всё сделает бесплатно. Понял?

Сладкий мальчик кивнул и опять посмотрел с уважением. Предложил:

– Могу подбросить куда-нибудь.

– Не надо. Тут рядом рынок знаменитый – пойду посмотрю.

– Пешком далеко, – неуверенно сказал Борис. – Давай подвезу, зачем...

– Не переживай, – прервал Кирилл. – Я пройтись люблю. Смотри, какая зима. Снег, мороз – всё как положено. Зимой в природе порядок и в мозгу тоже. Особенно – как сейчас, ночью. Всё просто: земля белая, небо черное; ничего лишнего! А звезды? Гляди, какие. Любишь космос?

– Не знаю, – ответил сладкий мальчик. – Ну, как бы... да. Звезды – это круто.

– Круто? Дурак ты! «Круто» – это не то слово. Я когда маленький был – все пацаны за космос мечтали, и я тоже. Главная тема была. Космос! Луна, Марс, Юпитер! Это сейчас народ в Интернете сидит, онанирует, порожняки меж собой гоняет, а тогда... Звезды, мужик, – самые реальные вещи на свете. Я ночью выйду, посмотрю вверх – вот оно, мое детство. Прямо надо мной. А твое где?

Кактус не ждал ответа – и так было понятно, что детство сладкого мальчика никуда не делось, оно в наличии, совсем рядом, при нем. В жопе играет. Мышцы, джип серебристый, стекла черные. Куртка с волчьим воротником.

– Не грусти, – продолжил он. – Дела поправятся. Будет и прибыль, и всё остальное.

– Не в делах дело, – ответил Борис. – Люда уехала. Не могу, говорит, жить в ограбленном доме.

– Ах, вот оно что. Дела сердешные. Тем более не переживай. Помиритесь.

– Мы не ругались.

– Тогда – тем более помиритесь. Вернется твоя женщина, никуда не денется.

Шофер-молдаванин ничего не был должен Кактусу, они познакомились только сегодня утром. Конечно, можно было поработать над шофером, поговорить, отыскать слабое место, попробовать на вкус, молдаване тоже съедобные существа – но Кирилл не хотел. Заплатил живыми деньгами; ничего страшного, деньги вернутся.

Глава 4

Маета

Утром долго выбирала тряпки, размышляла, в чем идти на работу, потом поймала себя на мысли: еще неделю назад – не выбирала, на автомате влезала в брюки, не самые передовые, зато практичные – и вперед; а сегодня почему-то решила нарядиться в нечто особенное. Почему, с какой стати? И догадалась: Бориса рядом нет, вот почему. Он внимательный мужчина, умный и чуткий, не такой, как все, – но два года совместной жизни многое изменили, девочка Лю давно уже не ловит на себе его восхищенные взгляды, он привык ко всем ее туфлям, юбкам, костюмчикам, прелесть новизны утрачена, и она перестала наряжаться; мужчина есть, уловлен, отвоеван, он ее любит, она его тоже, теперь, значит, можно не наряжаться. Ну, то есть наряжаться надо, нельзя не наряжаться, но без фанатизма, не каждый день, а под настроение, дорогие сапоги на шпильках можно и поберечь, а короткие юбки зимой вообще опасны для здоровья...

Обабилась! – ругала она себя, наяривая утюгом лучшую и самую короткую юбку. Заполучила мужика – теперь, значит, можно понемногу деградировать? Типичная солнечная овца. Потом – замуж, дети, лишние килограммы, неужели жизнь так беспощадна? Всех ломает, никого не щадит, любую тонкую девушку норовит превратить в корову. Хорошо, что мы теперь живем отдельно друг от друга. Хорошо, что вор выбрал именно наш дом. Хорошо, что я переехала к родителям. Есть повод вспомнить, кто я такая. Буду теперь неимоверно красивая и наряжаться буду в самое смелое и яркое – нельзя терять форму.

Выбежала на кухню – заботливая мама уже стояла у плиты, жарила бессмысленную и вредную яичницу с луком, на сливочном масле.

– Мама, – сказала дочь, – не переводи продукты. Я это не ем.

– Это почему еще? – возразила мама осторожно, но с вызовом, почти властно (все-таки мама). – Садись и ешь, пока горячее.

Дочь рванула дверцу шкафа, поискала меж сдобных булок с повидлом (папа всегда ел булки с повидлом), ничего не нашла, ограничилась бананом и чашкой кофе с тонким листочком сыра.

– Мама, – сказала она, – горячее неполезно.

– На улице минус двадцать, как же без горячего?

– Мама, организм не любит горячее. Организм любит пищу с температурой тридцать шесть градусов. Чтоб остудить горячее, организм вынужден тратить энергию. Есть зимой горячее, а летом холодное – это типичный самообман.

Не сама придумала – процитировала Бориса.

– О боже, – сказала мама, – где ты этого нахваталась?

– О боже, – ответила дочь. – Какая разница? Кто понял жизнь, тот не ест булки с повидлом.

– Глядите-ка, – сказала мама. – Жизнь она поняла... Не забудь шарф и шапку.

– Мама, у меня машина.

– Ну и что? А сломается?

– О боже, мама. Моя машина не ломается.

Дочь поцеловала маму в щеку, пахнущую кремом «Нивея», и бодро выбежала в коридор, а когда натягивала пуховичок – из спальни в туалет прошел заспанный папа, кивнул ей, как кивал и десять, и двадцать лет назад, и дочь вдруг едва не расплакалась – так сильно сжалось сердце, так внезапно захлестнуло нежностью, отец был такой маленький, заспанный, серенький, седенький, в просторных семейных трусах и застиранной до бесцветности майке, смотрел вполглаза, двигался чуть неверно, торчал на макушке серебристый хохолок; разумеется, еще не старик, прямой, легкий, жилистые плечи, еще крепкий, еще не отживший свое, но если бы завтра, например, началась какая-нибудь ужасная большая война и понадобились самые надежные и выносливые мужчины – папу уже не позвали бы, не поставили в строй, и именно эта мысль едва не вызвала у дочери слезы. Папа отвоевался. Захотелось подбежать, уткнуться носом в шею, поцеловать, как подбегала и целовала когда-то. Светлый, веселый человек, он ее баловал, он ее понимал, они дружили, и, когда Мила приехала и сказала, что хочет пожить в родительском доме, – именно папа обрадовался быстрее и сильнее мамы.

В лифте успокоилась, от приступа дочерней любви осталась только легкая грусть, столь приятная, что захотелось держать ее в себе как можно дольше, но не получилось, отвлек запах, пахло мужским DKNY, у Бориса тоже был такой запах, но он ему не шел, слишком резкий, брутальным самцам больше подходят ароматы унисекс, смягчают образ.

Улица встретила неласково, мороз грубо схватил за коленки, но машина завелась, радио забормотало деликатно-упадническим голосом А. Гордона, зажглись все положенные огоньки, заработали все хитрые механизмы, призванные согреть, обдуть, улучшить обзор, раздвинуть утреннюю тьму, предотвратить запотевание, обмерзание, пробуксовывание, – много всего придумали японские инженеры для облегчения жизни бодрых русских девушек. Столько всего придумали, что русским инженерам теперь вообще незачем думать, – есть в этом что-то унизительное, нельзя позволять чужим мужикам слишком заботиться о своих женщинах; так можно и без женщин остаться.

Если я так сильно люблю отца, подумала она, выруливая на дорогу, если так перехватывает дыхание и так трепещет сердце – значит, со мной всё в порядке. Значит, умею любить, способна. Значит, я просто остыла к Борису. Или родственная любовь, кровная, переживается как-то иначе, чем просто любовь девочки к мальчику? Или я не любила Бориса? Не любовь переживала, а влюбленность? Или любила – но разлюбила? И как с этим разобраться? Или не думать об этом, вообще – всё само уляжется? Или наоборот, само ничего не произойдет, а надо срочно что-то делать?

Ехала час с четвертью; опоздала, разумеется. Но Шамиль был демократичен и никогда не ругал ее за нарушения дисциплины. Божену, пусть и родственницу, – ругал, а Милу не ругал. Ценил. Не все понимают, что счетовод – прежде всего творец. До появления Милы бухгалтерию возглавляла некая дура, полагавшая главным рабочим инструментом дырокол. Продержалась почти год, потом поняла, что происходит, и уволилась. Мила была не дура – она поняла, что происходит, уже через три месяца. Но не испугалась, посоветовалась с мамой, пошла к Шамилю, нарисовала «схемку» и поставила условие: этого и этого делать не буду, потому что – вилы и стремно, зато могу сделать это и вот это, но не за эту зарплату.

Шамиль тогда сразу увеличил ей оклад и даже потащил в ресторан, говорили только о бизнесе, но девочка Лю знала: бизнесмены очень любят укладывать девушек в постель при помощи разговоров о бизнесе. Мой жених, сказала она, приседает со штангой в сто пятьдесят килограммов, а вы с каким весом приседаете? Шамиль стушевался. Мила подозревала, что оклад был увеличен с прицелом на предполагаемую постель, а вовсе не за умение чертить «схемки», но хозяин компании «Альбатр» проявил характер и назад не отыграл.

Спустя полгода «схемка» принесла плоды, Мила вдвое уменьшила суммы налогов, Шамиль был счастлив и неоднократно признавался, что Людмила Богданова – любовь всей его жизни. Деньги и любовь в голове этого незаурядного человека существовали как одно целое понятие. Очередная удачная операция с тендером превращала босса в куртуазного шевалье, он приходил в офис с платочком в нагрудном кармане и говорил комплименты всем, включая Божену. В плохой месяц босс рычал, пил и ботинки не чистил. Штангу в сто пятьдесят килограммов он запомнил и часто начинал разговоры с фразы: «Я, конечно, всего лишь старый татарин и со штангой не приседаю, но...» Мила оставалась невозмутима. Шамиль был обыкновенный дядька в хорошем мужском возрасте, женат вторым браком, от первой жены – сын-балбес, от второй – дочь, жил на две семьи, тянул еще своих родителей, и родителей первой жены, и второй тоже, вздыхал и содержал, то вставлял зубы первой теще, то отправлял второго тестя в санаторий, то сына двухметрового отмазывал от армии. Вся эта кодла захребетников не любила и не уважала его, кроме, может быть, восьмилетней дочери от второго брака. Бизнесмен, хитрожопый ворюга, активный участник распродажи народного богатства, прохиндей, спекулянт, купи-продай, за копейку удавится, зачем такого уважать?

А Мила его уважала. Мама с папой приучили. Кто работает – того уважай. А как работает, где, чем занимается – это дело третье.

Потом она шесть часов, с перерывами на кофе, считала и пересчитывала прошлый, 2009, год, иногда поднимая глаза на стену перед собой, где висел самодельный плакатик:

НА ТРИ ВЕЩИ МОЖЕТ БЕСКОНЕЧНО СМОТРЕТЬ ЧЕЛОВЕК:

НА ГОРЯЩИЙ ОГОНЬ,

НА ТЕКУЩУЮ ВОДУ

И НА ТО, КАК РАБОТАЮТ ДРУГИЕ.

Вечером сидели с Машей в итальянском ресторане, полупустом (дорогом, поэтому полупустом), курили тонкие сигареты, думали, Монахова не собиралась пить, долго крепилась, потом все-таки потребовала коктейль, для разгона мысли, и это помогло.

– Кстати! – воскликнула она, потребовав у официанта повторить. – Я тут одну статью читала. Не бойся, не в «Космо». В каком-то реальном журнале, не помню название. Но суть такая: не надо слишком быстро себя тратить. Даже если сильно любишь – нельзя сразу прыгать, как с обрыва, надо уметь себя притормаживать, беречь эмоции...

– Не хочу, – сказала Мила. – Не хочу беречь эмоции. Что это за любовь, если бережешь эмоции?

– А вот у тебя и вышло, что они закончились.

– Эмоции?

– Да.

– О боже, – сказала Мила. – Да моих эмоций на три жизни хватит. Я взрослая девушка, я созрела для серьезных отношений, и я...

– Вот! – воскликнула Монахова. – Ключевое слово! Серьезные отношения. У тебя всё должно быть серьезно. Простроено, понятно, по полочкам разложено. Ты слишком много работаешь, Лю. Бухгалтерия – это бухгалтерия, а любовь – это любовь...

Зато ты всегда за чужой счет живешь, хотела ответить Мила, но промолчала. Ей тоже хотелось коктейль, но как тогда вести машину? А Маша приехала на такси, и деньги ей дал умный Дима. И на такси, и на коктейль, и на всё остальное.

– О боже, – пробормотала Мила, – при чем тут бухгалтерия? Человек либо умеет любить, либо не умеет. Я умею. Не во мне дело, понимаешь? Не во мне. В нем.

– Думаешь, он не умеет любить?

– Не знаю.

– Никто из них, – сказала Монахова, – не умеет любить. Никто.

Тут в зале включили новый диск, запел Джанни Моранди, “Parla piu piano”, а что еще могут крутить в итальянском ресторане, – обе они, пока играла песня, известная всему миру по фильму «Крестный отец», не проронили ни слова, и за соседними столами тоже перестали разговаривать и звенеть вилками.

– Вот такой, – вздохнула Монахова, – умеет любить. Если б мне так спели – дала бы сразу.

Мила отмахнулась.

– Ну, это итальянец, наши так не могут. Ни петь, ни любить. Наши все закрытые, твердые. Борис очень закрытый человек, всё в себе носит.

Маша смерила ее взглядом, улыбнулась.

– Знаешь что?

– Ну.

– Ты его любишь.

– Конечно. А кто говорит, что я его не люблю?

– Тогда я вообще ничего не понимаю.

О боже, подумала Мила. Не понимаешь и не поймешь. Ты от одного к другому бегаешь, ищешь, где бы приземлиться на всё готовое – а я не умею на всем готовом, это нечестно, да и не бывает так никогда.

– Что тут непонятного? – спросила она. – Да, люблю. Но могу сильнее, гораздо сильнее, в тысячу раз сильнее! И от этого... это и есть, по-моему, самое главное счастье. Чтобы с каждым днем – сильнее и сильнее. А он... Ему хватает того, что есть. Не по жизни, а именно в любви. По жизни он тоже хочет вперед и вверх. Ну, эти все штуки, знаешь, типа, личный рост, продвижение, шаг за шагом... А в любви не так, в любви его всё устраивает! Он не хочет, чтоб я его любила еще сильнее. А я могу! А он не хочет! Ему хватает того, что есть. И это задевает, понимаешь?

– Конечно, – сказала Монахова.

– Хорошо, – Мила почувствовала, что раздражена. – Понимаешь – тогда объясни. Вот мужчина, хороший человек, умный, сильный, всё при нем. Очень хочет развиваться. Всё время твердит: «Ах, мне тридцать лет, а я не двигаюсь вперед, я мало знаю, мало умею и мало имею... Мне нужно больше, я мало сделал, у меня ничего нет...» То есть он хочет развивать себя. А любовь развивать – не хочет! Ему всего мало – а любви достаточно!

Ей самой понравилось, как она сформулировала, как ясно очертила проблему, и подруга Маша, минуту назад сильно раздражавшая своими хмельными циничными ухмылками и самоуверенными репликами, теперь вызывала симпатию; Мила поняла, что благодарна ей, все-таки они именно сегодня и сейчас, вдвоем, добрались до сути, – но подруга Маша ухмыльнулась как-то особенно цинично, взросло и грустно, наклонилась через стол и ответила:

– А потому что любовь для него – не главное.

– Значит, и я для него – не главное?

– Может быть.

– Тогда, – Мила решилась и озвучила, – свадьбы не будет.

– Слушай, Лю. Что ты уперлась в эту свадьбу? Посмотри вокруг, кто сейчас замуж выходит?

– Ты.

Маша рассмеялась.

– Да это у меня хобби такое! Спорт! Неужели ты до сих пор не поняла, что я так развлекаюсь? Это же красиво! Ухаживания, кольца эти, романтика, признания, обещания... Платье белое, путешествия, подарки, люди тащат конверты с деньгами... Это ты у нас приличная девушка, у тебя всё серьезно – а я так не могу. Ты хочешь, чтобы было надежно, а я – чтобы интересно и весело. Хочешь знать мое мнение – хватай Бориса и делай свадьбу. Не понравится – разведешься.

– Я так не могу.

– Как «так»?

– Я хочу один раз – и на всю жизнь.

– Зачем? – энергично воскликнула Маша. – Вот скажи зачем? Почему именно один раз? Если можно – два раза, три раза? Жизнь одна! Ты баба, твой век короткий, через пять лет сиськи стоять не будут, через пятнадцать – климакс, через двадцать – всё, приехали, никому не нужна...

– Я не баба, – сказала Мила. – Я женщина. И замуж мне надо, чтоб иметь человека хорошего рядом, именно когда сиськи перестанут стоять.

– А кто тебе сказал, что он будет рядом, когда сиськи перестанут стоять?

– Вот в этом и вопрос. Если есть любовь и если она живет, развивается, если с каждым днем ее больше и больше...

– Меньше и меньше, – перебила Маша. – Чем дальше, тем меньше.

– Нет! У меня так не будет.

– У всех так.

– А мне плевать на всех. Ты правильно сказала: жизнь у меня одна. И любовь я тоже хочу одну. На всю жизнь – одну любовь, самую лучшую. И любимого человека – одного, самого лучшего.

Монахова кивнула и тихо сказала:

– Ты такая наивная.

– Ничего, – ответила Мила. – Ничего. Зато я умная и красивая.