Маша стала Шурупова. Жаль, что не Шарапова. Фамилия ей не нравилась, но замглавы администрации жестко стоял на своем.

На втором году брака муж однажды побил Машу, за тягу к веселью и неумение вести хозяйство. Маша была оскорблена и шокирована, она не знала, что так бывает. Позвонила папе. Ответ был коротким: немедленно приезжай. Мы твоя семья, мы не дадим тебя в обиду. Ты моя дочь, и я тебя люблю. А твоего балбеса – урою.

Маша собрала вещички в чемоданчик и вернулась к папе. Спустя двое суток муж приехал с повинной и сказал: я ее муж. Но папа ответил: какой ты на хер, муж, исчезни. И муж исчез.

Обошлось без детей, развелись тихо.

Следующий год Маша осторожничала, твердо обещая себе и подруге Миле, что замуж выйдет не скоро. На дворе ХХI век, люди нормально обходятся без штемпеля в паспорте, и вообще – жила б я сейчас Машей Шуруповой и чего? Но осторожность надоела, и вдруг Маша обнаружила себя в объятиях бывшего одноклассника, ныне владельца апартаментов в жилом комплексе «Алые Паруса», без определенных занятий. Бывший одноклассник оказался джентльменом и предложил Маше руку и сердце при первом же положительном результате теста на беременность. Маша согласилась, главным образом из страха перед будущим, беременность смутно пугала ее, как третья мировая война или глобальное потепление; расписались скромно, вдвоем, папа узнал только задним числом и очень обиделся, но дочь сказала: пафос не в моде, папа, ты еще с прошлой свадьбы долги не раздал. Папа прослезился и подарил молодым двенадцать соток по Киевскому шоссе. Фамилию Маша оставила свою. А спустя месяц поняла, что не готова к материнству, и тайно сделала аборт. Мила пыталась отговорить подругу, но не получилось. Узнав, что ребенка не будет, муж очень расстроился и неделю не появлялся в «Алых Парусах» – его видели то в клубе «Бэллз» на Большой Полянке, то в клубе «Голодная Утка» на Пушечной, всё время с девками, – когда он вернулся, Маша сказала ему всё, что о нем думает, выслушала ответ и позвонила папе. Немедленно возвращайся домой, сказал папа, мы никогда не дадим тебя в обиду, твоя комната всегда ждет тебя. А этот идиот пусть засунет свои «Алые Паруса» себе в задний проход.

Маша собрала вещички в три чемоданчика и вернулась в отчий дом.

Развелись тихо.

В тот период Мила много критиковала подругу. Имела право. Она сочиняла за Машу все рефераты и курсовые, на экзамены и зачеты ходили вместе, садились рядом, Мила дружила с цифрами и без проблем успевала решить оба задания. Что ж ты, так и будешь бегать к папе после каждого скандала? – спрашивала Мила. Папа же не вечный. Маша смеялась и отвечала: ты не понимаешь. Папа – вечный! Эти все – слабаки, а папа настоящий мужчина. Что ж ты тогда со слабаками спишь, спрашивала Мила. А других нет, отвечала Маша и хохотала.

Одно время они даже снимали на двоих квартиру. Но Маша вела настолько бодрый образ жизни, что Мила, тоже весьма бодрая девушка, не потянула темпа и вскоре сбежала: переехала к молодому человеку, практически первому попавшемуся, и оставила подружку среди куч белья, а также пепельниц, забитых окурками тонких сигарет, залежей компакт-дисков и прочего хаоса. Маша была очень хаотичное существо.

Она обедала в компании старинного приятеля, ужинала с хорошим знакомым, один поклонник оплачивал ее счета за мобильную связь, другой звал в Тунис. Папа подкидывал карманные деньги, Мила сочиняла курсовые. Адреса клубов, куда девушек пускали бесплатно, были известны. Оставалось ждать получения диплома и устройства на работу в непыльное место.

В непыльном месте – то был банк, разумеется, – оказалось весело. В Машу влюбился коллега по работе. Замечательный юноша, на год моложе ее, в меру бодрый, талантливый биржевой трейдер, знавший наизусть лучшие места из книги М. Чекулаева «Опционная торговля и феномен волатильности». Юноша был красив, не пил и не курил, мечтал купить шато и жить не ниже трех тысяч метров над уровнем моря, зарабатывая игрой на Форексе. От такого серьезного юноши Мила и сама бы не отказалась, на почве волатильности они бы славно поладили – но Монахова успела раньше. Биржевой юноша социально происходил из нижнего слоя общества и ничего особенного предложить своей девушке не мог – только море любви, цветы и планы на будущее, но предлагал так красиво и решительно, что Маша ответила взаимностью. Новый друг швырнул к ее ногам десять тысяч евро сбережений, прокатил в Лондон и в Мексику, где и сделал предложение под звуки серенады, исполняемой обкуренными марьячи. Отказаться было невозможно. Маша стала Кузнецова.

Спустя полгода муж обнаружил растрату всех семейных денег и долги по трем кредитным карточкам, Маша отвечала бодро и дерзко, и муж, уроженец города Кимры, обломал об нее веник. Маша позвонила папе. Немедленно возвращайся, сказал папа, мы твоя семья, мы тебя в обиду не дадим. Маша собрала вещички в четыре чемоданчика, но сбежать помешал муж. Возвращаюсь к родителям, объявила Маша. Моя семья меня поддержит. Дура, сказал муж, твоя семья здесь. Где я. Поняла или объяснить?

Пришлось папе выезжать лично. Но биржевой трейдер – профессионально хладнокровный паренек – был краток. Ты кто, спросил он. Я ее отец, ответил папа. И чего тебе надо, спросил биржевик. Дочь забрать, сказал папа. Назад, домой. Ее дом тут, сказал уроженец города Кимры. Она теперь не твоя дочка, а Кузнецова жена, так что иди отсюда. Сами разберемся. И больше носа в нашу жизнь не суй. Тоже мне, папа. Я тебя урою, пообещал папа. Делай что хочешь, ответил муж, а создашь проблемы – будем решать в соответствии с действующим законодательством. Папа полез в драку и получил в челюсть, но дочь, зайдя сзади, обрушила на голову мужа жидкокристаллический телевизор «Самсунг» диагональю в двадцать один дюйм и выиграла схватку за папу и за себя.

Обошлось без детей, но тихо развестись не получилось, из города Кимры даже приехали тихие, но плечистые родственники мирить молодых, однако папа был непреклонен.

В тот год Мила ничем не могла помочь лучшей и единственной подруге, сама изнемогала в романе с нефтяником Жорой, без букета в двадцать три розы домой не приходила, думать разучилась, на работе гипнотизировала циферблат часов, ровно в шесть убегала, в туалете срывала с себя белый верх и черный низ, натягивала джинсы и топ, заряжала кожу духами от Донны Каран и спустя сорок минут уже падала в нефтяниковы объятия, а потом мчались куда-то, неважно куда, главное было – мчаться, в углеводородном бизнесе выживают только самые стремительные люди.

Легкий, циничный, на беспредельном драйве, коньяк – только из теплого бокала, водка – только со льдом, с шестнадцати лет на своих ногах, в семнадцать – понял жизнь, в восемнадцать задолжал сто тысяч долларов, в девятнадцать отдал с процентами, папы нет и не было, мама – уборщица, брюнет, Лев, self-mademan, член «Единой России», связи в кругах, близких к Яне Рудковской, до полудня не пил, после шести вечера не просыхал, под героином был тих, под кокаином счастлив, из вредных привычек – пристрастие к ежедневному массажу и костюмам “Berlutti”, знал слово «скрымтымным», по психотипу классический bad boy, официантов называл «Вася», а гаишников – «господин офицер», возбуждался от женской груди первого размера, в сексе был раскован, но только под кайфом, без кайфа секса не хотел и вообще ничего не хотел, но Милу хотел и под кайфом, и без кайфа, и она ему верила, а зря.

Полтора года в красном тумане, в бескрайней луже денег. То романтика, то ебля. А потом оказалось, что у него в спальне четыре скрытых видеокамеры, и архив есть, почти пятьдесят часов, в героинях – восемьдесят четыре женщины от тринадцати до пятидесяти пяти лет, включая благонравную супругу члена правления ОАО «Сбербанк России». Сам признался. Для себя храню, сказал, но если хочешь поссориться – выложу в Интернет.

Мила так и не знает до сих пор, выложил или не выложил. Она в тот вечер вспомнила лучшую подругу Машу, взяла с полки статуэтку пузатого бога удачи Хотэя – дизайнерская работа, серебро, почти полтора килограмма – и не менее трех раз хорошо попала нефтянику Жоре по лицу и плечам, а он был под героином и почти не сопротивлялся.

Может, и выложил, это неважно, ей стыдиться нечего.

Годом позже, в 2007-м, в июне, что ли (очень хороший был год), Монахова позвонила, позвала ужинать, долго объясняла адрес, Мила довела таксиста до полного уныния, пока не нашла дико фешенебельный клуб, замаскированный в индустриальных катакомбах, в здании старой мертвой фабрики. Дорогостоящий полумрак, играет нечто ультрамодное, публика без мозолей, красивая пьяная Маша хохочет и виснет на плече бесформенного сорокалетнего существа: небритое, лохматое, пузатое, явно под балдой, багровая физиономия, богемный сюртук, кеды; представился Димой.

Багровое бесформенное усадило их за стол и удалилось в туалет.

– Некрасивый, – сказала Мила.

– Зато очень умный, – ответила Монахова.

Глава 3

Сделка-стрелка

Договорились на полночь. Сладкий мальчик Боря сам выбрал место, какой-то особенный перекресток на задах популярного вещевого рынка «Москва»; сказал, там широкие дороги с новым асфальтом и машин совсем мало – есть, где проверить, на что способен «ягуар» и его двести пятьдесят лошадиных сил.

Кириллу пришлось потратиться на эвакуатор. Машина старая, дорогая, редкая, нельзя рисковать и гнать ее к месту рандеву своим ходом. Кроме того, психологически важно показать клиенту, что ему продают не «тачку», а предмет роскоши, с которого положено сдувать пылинки. Мало ли какой лорд, член палаты пэров или конфидент принца Чарльза ездил на этом «ягуаре», прежде чем решился продать престижный родстер перекупщику из далекой России?

Сладкий мальчик опоздал на четверть часа, выглядел подавленным, особенно по контрасту с водителем эвакуатора, бодрым молдаванином в камуфлированном свитере из «Военторга»; пахнущий соляркой, лохматый шоферюга заметно страдал от холода, но держался королем и балагурил, марка «ягуар» у него ни с чем не ассоциировалась, даже с фильмами про Джеймса Бонда – при этом он был веселый и добродушный, и новенькое обручальное кольцо победно сверкало на его коричневом пальце. А сладкий мальчик Боря хоть и вылез из серебристого джипа, облаченный в блестящую куртку с волчьим воротником – вздыхал, непрерывно курил и был отягощен раздумьями о чем-то неприятном.

Кирилл решил обойтись без театральных эффектов, молча протянул ключи. Сладкий мальчик сам сдернул с машины покрывало, обошел кругом, присел, провел рукой.

– Прокатись, – сказал Кирилл. – Я тебя тут подожду.

– Может, вместе?

– Нет, дружище. Ты, я слышал, серьезный пилот – а я не люблю быстрой езды. Садись и зажги, как надо. А я постою, покурю. Я к этим железным гробам равнодушен.

Мальчик сел, взревел мотором и осторожно тронул. Пущай насладится, подумал Кирилл. Сунул руки в карманы дубленки, поднял воротник. С пустыря задувал злой ветер, зима в этом году получилась знатная, первая за много лет настоящая зима с морозами и темно-желтым солнцем, такая зима освежала Кирилла и настраивала его на большие, настоящие дела – сейчас ему было хорошо, всё шло как надо, всё получалось, мясо само шло в руки.

Молдаванин вылез из кабины, попросил сигарету. Вежливо спросил:

– Долго еще?

– Нет, – сказал Кирилл. – Сейчас человек прокатится, посмотрит машину – потом загрузишь ее обратно к себе и поедешь с покупателем, куда он скажет. Денег с него не бери, с меня возьмешь, прямо сейчас.

Шофер кивнул, постоял, напевая что-то себе под нос.

– Чего такой счастливый? – спросил Кирилл.

– Жена беременная.

– Да, это повод. Привози ее сюда, в Москву.

Молдаванин сверкнул бедовым глазом, весело оскалился.

– Да это ж она и беременная, – сказал он. – Которая московская.

Кирилл рассмеялся.

– Понял. В Москве у тебя московская жена, а в Молдавии – молдавская.

– Ну, – кивнул шофер. – И еще – два пацана. Одному год, другому два. А тут скоро третий будет. Или дочка – тоже ничего...

– Молодец, – похвалил Кирилл. – На месте не стоишь. А они друг про друга знают? Жены?

– Не, – ласково сказал молдаванин. – А зачем? Потом разберусь. Технику выкуплю, – он указал на эвакуатор, – выпишу брата из Тирасполя, вдвоем зажигать будем. Гроши пойдут – тогда всех перезнакомлю. И жен, и детей. Нас у бати пятеро – вот и я пятерых хочу. Подрастут, оставлю их тут, в Москве. Сам домой уеду, в Тирасполь, а они нехай мне пенсию высылают...

– Нормальный план, – сказал Кирилл.

– Вроде едет.

Судя по траектории движения, мальчик Боря вполне освоился с управлением английского тарантаса. Подкатил, осадил, взревел мотором. Упруго выскочил; не улыбался, но видно было – удовлетворен, доволен и, более того, уже рвется в бой, уже знает, как превратит просто старую раритетную машину – в шикарную полированную игрушку.

– Вижу, понравилось, – сказал Кирилл.

– Да, – ответил сладкий мальчик. – Хороший аппарат. Архаичный до ужаса. В повороты еле входит. И... ну, как бы... старый. Скрипит, хрипит... Салон рассохся... Тачка стояла без движения минимум года четыре. Это нехорошо, но... В общем, беру.

Он повернулся к молдаванину.

– Чего стоишь? Налаживайся! Сейчас обратно будем закатывать. И поедем: я впереди, ты за мной...

– Понял, – бодро сказал шофер, отшвырнул окурок и пошел выполнять.

– Рассчитаемся, – предложил сладкий мальчик.

– Не к спеху, – сказал Кирилл. – Приедешь ко мне в офис, там отдашь. Завтра или послезавтра. Если надо, я подожду. Спешки нет, неделя-две ничего не решают. Делай как тебе удобно.

Мальчик кивнул, взглянул с уважением и благодарностью, потом опять ушел в себя.

– Ты, я вижу, не в духе, – осторожно произнес Кирилл.

Борис сплюнул, вздохнул. Признался:

– Есть немного. Ограбили меня. На Новый год в квартиру залезли.

– Ах ты, – сказал Кирилл. – Неприятность. Сильно попал?

– Неважно.

– Как так «неважно»? – удивился Кирилл. – Может, ты без копейки остался, а я к тебе с «ягуаром»...

– Всё нормально, – сухо ответил мальчик. – Деньги есть, машину вашу беру, нет проблем.

– Твою, – поправил Кирилл.

– Что?

– Не «вашу» машину, а «твою». Договорились же на «ты».

– Ну да. Твою машину.

– Ты не переживай, Борис, – сказал Кирилл и улыбнулся. – Раз такое дело, деньги отдашь потом.

Мальчик посуровел, покачал головой:

– Нет. Деньги есть, всё нормально, я... ну, как бы... наличные в квартире не держу. Что было, по мелочи, три штуки евро – нашли и забрали. Еще компьютер, шмотки... Вот Люда – она... (мальчик сокрушенно выдохнул) сильнее пострадала. Забрали шубу, норковую, и золото. А золото я ей сам выбирал и покупал, оно всё... ну, как бы... мною подарено... Так что в конечном итоге попал тоже я, а не Люда...

– Да, – сказал Кирилл. – Нехорошо. Люду жалко до слез, в натуре... Но сам – не мучайся. Подумаешь, хату выставили. Не ты первый, не ты последний.

– Вообще-то, я так еще не попадал.

– Не может быть.

Мальчик Боря развел руками.

– Тебя ни разу не грабили? – изумленно спросил Кирилл.

– Нет.

– Ну, тогда – с почином.

Мальчик повернулся к молдаванину, грубо закричал:

– Э! Давай шустрее!

– Стараюсь! – весело откликнулся шофер, возясь со своими хитрыми тросами и рычагами.

– Что-то я не вижу, – прорычал Борис, – твоих стараний! Типа, раз люди платят по часам – можно не спешить? Так, что ли?

Молдаванин посерьезнел, выпрямился.

– Я не такой, – сказал он с обидой. – Еще минуту, и начнем. А кричать не надо.

Сладкий мальчик развернул плечи и набрал в грудь воздуха, чтобы ответить, лицо его исказила злоба, но Кирилл подхватил разгневанного товарища под локоть (бицепс был огромен), потащил в сторону, негромко посоветовал, в самое ухо:

– Успокойся. Он мужик, работяга, он тут ни при чем.

И вздрогнул: волосы на воротнике куртки слишком напоминали человеческие.

– Ни при чем? – хрипло спросил Борис. – Это его землячки в мою квартиру залезли! Такие же, как он! Молдавашки! Гастарбайтеры! Консьержка никого не видела, а дом – новый! В каждой третьей квартире молдаване обои переклеивают! Нормальные воры жратву из холодильника не тащат!

– Нормальные воры всё тащат, – сказал Кирилл. – Ты воров не видел. Успокойся. Гастарбайтеры или нет – твое дело накатать заяву в райотдел и успокоиться.

– Уже накатал, – сказал Борис. – А толку что? Менты говорят – в районе эпидемия, по пять краж в неделю, и почерк везде разный, то есть не одна банда шурует, а две или три...

– Опять тебе говорю, это не твое дело. Одна банда, две банды – не грузись в это, понял? Может, к тебе зашел опытный крадун, и он специально еду взял, чтоб подумали на молдаван? Что скажешь?

Сладкий мальчик не ответил.

– Есть у меня друзья, – тихо сказал Кирилл. – На Петровке. И еще другие друзья есть, жулики авторитетные. И барыги есть, популярные. Ювелиры. Так что – если хочешь, твое золото можно поискать.

– Не хочу.

– Ну и зря. За свое бороться надо.

Сладкий мальчик махнул рукой.

– Знаю. Только устал я бороться.

– Что-то рано ты, мужик, устал, – сказал Кирилл. – Не тот у тебя возраст, чтоб уставать.

– Вы... Ты не понимаешь, – горько выдохнул Борис. – Я девять лет тачки строю. В две тыщи первом году таких, как я, на всю Москву было пятьдесят человек. А сейчас наберешь в Интернете «тюнинг автомобилей» – угадай, сколько ссылок вываливается? Двадцать семь миллионов! Каждый дурак, который вчера научился сантиметры в дюймы переводить, сегодня открывает тюнинг-лабораторию. Я в пролете, бизнес не приносит денег... С этим вашим... твоим... «ягуаром» – месяц возни, а заработка будет от силы пять тысяч долларов. Это что, деньги?