Старый провокатор! Опять это бесконечное менторство. А ещё отец называется!

– Ухватила то, что субстанциональная концепция мне больше по нутру.

– Нашего полку прибыло! – Серёга поднял правую руку и потряс сжатым кулаком.

– А почему?

– Мне кажется, что она… смелая. Революционная, что ли. Интуитивно я понимаю, что нашему восприятию условное время ближе. Не проще, но ближе. Но в этом и заковыка. Людей всегда больше тянет к тому, что дальше лежит. Так интереснее.

– Наш человек! Толк будет! – чуть не крикнул Серёга и поднял бокал. – За тебя, принцесса! Ну… и за революцию!

– Не ори. А то люди не поймут. Особенно последнее, – отец был немного раздражён. Не любил публичных проигрышей.

– Да хрен с ними! – не унимался Серёга. – Кому мы непонятны, тот и не с нами днесь!

– То есть, ты хочешь сказать, – отец вновь переключился на меня, – что вещество времени, которое никто толком не щупал, не измерял и всяко разно не оценивал, не имеющее никакого прикладного значения, вызывает твой больший интерес, нежели условная, пусть местами и относительная, сетка, которая, однако, управляет и лежит в основе жизни практически всех людей?

– Насчёт прикладного значения ничего не скажу, кроме того, что с помощью теории о времени как веществе можно было бы хоть как-то истолковать массу необъяснимых явлений…

– Я бы не делал в своих аргументах ставку на журналистские «утки» и прочие слухи. Люди, они готовы выдумать любую сказку, чтобы скрыть нежелательные и порой ужасные последствия своих поступков или оправдать собственные заблуждения.

– Я и не делаю. Просто что делать с «сеткой» – сидеть и смотреть, как всё сущее ползёт по ней линейно и поступательно?

– Ну, не всегда, не всегда…

– Серёж!

– Прошу прощенья, принцесса!

– Так вот… А если время – вещество, то им можно манипулировать. Определить его свойства, рано или поздно, – и изменять их. Скорость там, плотность… я не знаю.

– Теоретически да. Но подступиться к этому веществу пока нет возможности.

– Почему?

– Учёный ответил бы тебе, что любая экспериментальная база науки вырастает на пашне статистики. А рост статистики обретает ускорение только при наличии некоей суммарной критической величины экспериментов. Неискушённому слушателю это представится порочным кругом. Но это не так. Ведь я говорил об ускорении роста экспериментальной статистики. Линейный-то рост никто не отменял. Но для того, чтобы при линейном росте экспериментального материала была накоплена критическая суммарная величина, которая позволит осуществить прорыв, качественный скачок, – потребуются столетия.

– Время что, против того, чтобы мы его изучали?

– Да нет. Такова триангуляция[13] пространства, познания и… собственно времени. В переносном, то есть в философском смысле, разумеется.

Что такое триангуляция? Чёрт её знает. Вот гад! Это он специально.

– Я поняла. Но что бы ответил философ на тот же вопрос?

– Любой здравомыслящий философ сказал бы, что не имеет значения, как называть то, что существует, и как соотносить себя с ним. Очередной виток эволюции открывает знания, необходимые и достаточные для достижения следующего витка живыми и здоровыми.

– Но кто-то же должен что-то делать для этого. А не просто сидеть и ждать, пока таблица Менделеева приснится! Или, по-твоему, это случайность – что таблица Менделеева приснилась именно химику? Почему не рыбаку или плотнику?

– Может, и снилась. Только, проснувшись, плотник примерил странный сон на своё плотницкое дело и понял, что для него от этой белиберды толку никакого не будет, и выбросил из головы.

Все замолчали. Отец разливал чай по пиалам.

– Всё равно! – хоть я и не могла так умело плести кружева софистики, но кое-какие мысли по поводу неявно роились в голове. – Можно просто принять гипотезу о веществе времени как исходную. Пусть и на веру! И действовать, исходя из этого.

– И как бы ты действовала?

– Не знаю… Пока не знаю. Но я подумаю. Или…

– Или?..

– Да нет, ничего… Спасибо за чай. И спокойной ночи всем. А то я уже чувствую, как с потревоженной паутины времени на меня сыплются странные комочки вещества, очень похожие на засушенных мух…

Ушла.

Ладно. Чёрт с ним! Посмотрим, что это значит: шар там забрал это

время

Я закрываю за собой дверь в комнату на шпингалет и прикрываю окно. Что так духота, что эдак. Зато голоса с террасы становятся совсем неразборчивыми, и можно не прислушиваться. И так понятно, что ближайшие минут десять будет обсуждаться «что это на неё нашло?».

Достаю из-под подушки две половинки прежнего шара, маленький целый шар и письмо. Думаю, может, перечитать, но… зачем? Всё понятно. Как всегда. Объяснения пространные – указание точное.

Прячу половинки и письмо обратно под подушку. Беру в руку маленький шар. Встаю и выключаю свет. Возвращаюсь к кровати. Сажусь поближе к окну. Из-за неплотно прикрытой рамы – стрекот, далёкие крики чаек, какие-то попискивания, лёгкий шелест и слабое тление южной ночи. Верчу шар перед носом. Кажется или он на самом деле испускает чуть заметное голубое сияние?.. Нащупываю пальцем небольшое отверстие. «Это не опасно…» Да уж. Письмо-то написала я. Вне всяких сомнений! Наверняка бы не стала саму себя подвергать опасности… что я, сумасшедшая, что ли?! «Вспомни птиц…» Понятно, о чём это она. В смысле… я. Ну, не помню, как оказалась дома тогда… Не помню!.. А может, узнаю наконец? И с крестиком тогда в пустыне… Почему именно эти истории? Мало ли со мной чудно́го происходило… А что будет, если взять и как долбануть по шару молотком?! Чушь!

Всё это что-то напоминает… Типа «съешь меня», «выпей меня»… Ага. И ещё «посмотри в меня»!

Ладно. Посмотрим…

Две половинки маленького шара и ещё один свиток с лёгким стуком падают на половицу под ногами. И в тот же миг крупная ночная бабочка глухо бьётся снаружи о стекло… Как будто

в отчаянии

…сгусток чего-то мутного, шокирующего, страшного метнулся перед внутренним взором. Боль? Память о ней? Ожидание её? Доля секунды. Как тень.

И всё…

Море. Солнечное, слепящее. Ветер, как новорождённый, играется с мелкой искрящейся рябью. И небеса. И берег. Там отец. Простыня, натянутая на каких-то палках ярко-белым пятном среди седых валунов и гальки.

Ты видишь.

Или знаешь?..

А может быть так, что ты видишь то, что знаешь? И поэтому оно есть?.. Но оно же есть! Вот оно, море… Странно. Ты как бы зависаешь над ним. Метрах в двух. Может, в трёх. Всё это так забавно… в метрах. Ты просто «над». И видишь берег.

Но – да! Море, ветер, солнце… Ты видишь. Ты вместе с ними. Радуешься. Это так здорово! От солнца нет жара. Но оно здесь. Яркое, слепящее. Море. Без плеска и солоноватого привкуса брызг на губах. Но и оно здесь. Игривое, ласковое. Самое любимое! И ветер… Он не касается тебя, но он здесь. Они все здесь.

Вот они. И это здорово. Здорово видеть собственное знание!

А вот отец… Это другое. Он там. Правда, там. Ты видишь знание о его фигуре, что выходит к полосе прибоя и смотрит вдаль. Но и он сам там. Он не просто то, что ты видишь. Он как бы с тобой. В тебе. Но там. Не здесь. И знание того, что там – это берег. Как место. Простыня, валуны – там. И здесь. А отец там, но не здесь, но в тебе…

Что-то не так. Это видно в знании. Фигура отца вновь у кромки прибоя. Она нервная. Ходит туда-сюда… Но это там. А в тебе что-то надрывается от того, что это не здесь.

Там, в знании, прошло уже два часа. Два часа, как тебя нет. Но это ещё не здесь. Это есть в твоём знании про то, что там. А здесь, но из там, за твоим знанием, поднимается волна. Этот сгусток… Маленькая тень чего-то огромного, страшного. Там… У него в сердце. В сердце отца. Твоё знание о его сердце – это твоё сердце… Он должен знать, что ты здесь! Так высоко паришь над волнами. Ведь совсем не далеко… Должно быть видно…

Но это твоё знание о его сердце! А там его сердце накрывает волна!

Но твоё знание о его сердце – это твоё сердце. И ты знаешь волну. Не маленький сгусток. А мутную мощь ужаса и скорби. Отчаяние. Твоё знание не видит страха. Оно видит скорбь. И оно видит волну. Волна – это и есть муть скорби. Она заполоняет лёгкие, она взрывает сердце, скручивает жилы и мышцы в тугие жгуты, и они лопаются… Там… Но в тебе.

Вдруг обуревает желание обернуться. Туда – откуда приходят море, и ветер, и солнце… Но знание не хочет поворачиваться. Лоскутом ярко-белого полотна где-то в стороне проносится простыня. И уносит с собой знание о мутной волне скорби, разорвавшей знание о сердце…

Ты хочешь повернуть эту боль вспять. Вновь ощутить эту волну и победить её… Но вместо этого узнаёшь лики скорби. Сгусток безразличия, как мешок с мёртвой рыбой. И вот уже сердце матери взрывается, и его ошмётки добавляют розового в орнамент моющихся обоев на кухне вашей московской квартиры.

Дед наливает рюмку и кладёт сверху маленькую горбушку чёрного. И его сердце, отравленное пакостями войны, болью и состраданием, – взрывается. И уносится через открытую балконную дверь третьего этажа куда-то туда, в цветущие шумные тополя.

И бабушкино сердце плачет слезами, и влажный тополиный пух облепляет её милое лицо…

Белая простыня сереет, уменьшается и сливается с низкими облаками, окутавшими вершину Кара-Дага. Сереет и море. Сереют ветер и солнце… Исчезают контуры, цвета, формы…

место

Знание говорит, что место важно. Для чего? Ни для чего. Но оно было важно три дня. Поэтому ни для чего.

Теперь только – когда. Но и само когда не важно для чего-то. Оно будет важно от трёх дней до девяти. Ничего важнее когда.

Места больше нет. В никакой серости есть только

когда

Бесконечные слоящиеся тени воздуха над безликой равниной серого моря, скатывающегося с обрыва невидимого горизонта бесшумным водопадом.

И вот уже нити воды и воздуха сплетаются. Их не различить. Как необратимый поток, они тянут с собой что-то похожее на память – туда, в бесшумное ничто. Бесконечный серый струящийся дождь. В безымянном пространстве. В каждой капле которого живёт чешущееся от укуса комара предплечье и огрызок карандаша, собака, спящая на ступенях у подъезда, и тихий плеск воды на ночной рыбалке, холодок уксуса на пылающих от жара пятках и красная клякса крови на белой блузке, свисток из стручка акации и… И… И… И….

Иссякнет ли? Не важно. Или важно?.. Ты – дождь. Безликое безымянное ничто. Существующее ни для чего…

Сто девятнадцать миллионов восемьсот тридцать шесть тысяч четыреста две капли. Каждая как один вдох. И каждая теперь должна сделать свой выдох…

С последней каплей исчезает когда.

Теперь важно только

здесь

После девяти дней до сорока важно только здесь. Не место. А то, что внутри. Что может сделать «здешним» всё, что угодно. Или что нужно. То, что делает правым только твоё. То, что делает правым… Это не место и не когда. Это только здесь. Как сердце отца было не там, но было внутри…

Ты – жемчужина в раковине. Слой за слоем. В темноте и надежде. Слой за слоем…

Перед правотой не устоять. Только принимать. Тебя нет. Только принимать.

Пока я не я… Покаяние.

Слой за слоем. Слой за слоем…

А после…

Правота знания, как узкая полоска света, как струна. Серебряная струна, которая вот-вот лопнет…