— Это была война, сто лет назад, не начинай…

— Что не начинай! Гитлер со Сталиным разделили Европу. Твой дед ничем не отличается от немцев, которые въехали на танках в Польшу или во Францию.

— Юк, не кипятись. Плох тот солдат, который не выполняет приказ. Дед был солдатом, это давно было…

Юкка завёлся:

— Всю мою семью посадили на платформу и отправили в Сибирь. Просто так, ни за что ни про что! Даже вагона не дали! Представляешь, что такое в ноябре месяце на открытой платформе кататься?! Дед художником был, его как в костюме с галстуком взяли, так он в галстуке за Урал и приехал. У матери зубы выпали, потому что она в лагере родилась, витаминов не было. А ты говоришь приказ…

Я обнял друга.

— Старик, не злись… Что было не вернуть… Мы же друзья… они были врагами, а мы друзья…

Юкка отпихнул мою руку, но не зло.

— …ладно, ты тоже не принимай близко… про деда. Я же его люблю, помнишь как он нас самогоном угощал?

— Круто было!

Мы вспомнили, как гостили у деда в деревне, как он поил нас первачом на ореховых скорлупках.

— Всё, замяли. Пойдём к Джеку.

Мы отправились наниматься к Джеку. У него был ресторан «Майкос», второй в долине. Там полагались чаевые. В свободное от гольф-клуба время мы решили вкалывать в «Майкосе».

Джек оказался восьмидесятилетним громилой. Живчик с лицом и голосом алкоголика, выглядящий лет на пятнадцать моложе. Бывший солдат. Ветеран всех войн двадцатого века. Стены холла «Майкоса» сплошь в орденах. Джек хриплым голосом поведал нам о своих подвигах. Показал медаль Чести Польского королевства и высшую награду Эфиопской империи. Затем продемонстрировал виртуозное владение русским матом. Видать имел дело с нашими. Не ясно только, на чьей стороне. Расхохотался и пригласил одного вечером поработать басером, то есть помощником официанта. Решили, что пойдёт опытный Юкка.

В гольф-клубе день был тяжелый. Приходилось таскать вёдра со льдом, ящики с вином и напитками. Раскладывать приборы и салфетки. Мне отчаянно хотелось высморкаться, но я культурно глотал сопли и улыбался. Пользоваться платком я не привык, да и сунуть его было некуда. Наряд официанта карманов не предусматривал. Чтобы не спёрли ненароком какой-нибудь деликатес.

Мы ничего не ели ровно сутки. Поэтому вплоть до ланча я тихонько икал и напевал, чтобы заглушить бурчание в животе.

— Отнеси это в женскую раздевалку, — попросила Сигита, указывая на поднос с коктейлями.

— Не понял?

— Что, не бывал никогда в женских раздевалках? — Сигита заржала. — Дамы просили подать им напитки прямо в раздевалку. Вторая дверь справа по коридору.

Я ухватил поднос обеими руками.

— Не бойся, они не кусаются… наверное, — напутствовала меня озорная литовка.

Так как руки были заняты, в дверь я постучал лбом. Не сильно, только для звука.

— Войдите, — донеслось изнутри.

На диванах, вокруг низкого столика разместились четыре леди младшего пенсионного возраста с полотенцами на головах. Я поставил поднос на стол.

— Махито мне, скотч мне, — затараторили дамы, разбирая напитки.

Я взял поднос и собрался уходить.

— Ты откуда?

— Сори, мэм? — не понял я вопрос.

— Я спрашиваю, из какой ты страны, — по слогам произнесла дама с каштановыми кудрями, выбивающимися из-под полотенца.

— Я из России, мэм. Из Москвы.

— О, я была в Москве, там очень красивое метро.

— Прошу прощения, мэм? — я клял себя за тупое упрямство, которое проявлял в борьбе против материных уроков английского. Знай я язык нормально, смог бы поддержать с миллионершей светскую беседу, блеснуть чувством юмора и… кто знает. Может, бороздил бы сейчас волны Карибского моря на собственной яхте.

— Я говорю, что в Москве красивое метро, — леди обрисовала руками овальные своды, длинные эскалаторы и даже погудела на манер поезда, чтобы до меня дошло.

— Да, метро у нас ничего.

Другие дамы прыснули.

Каштановая пристально смотрела мне в глаза.

— У русских редко бывают тёмные волосы. И ресницы у тебя такие длинные…

— Что, простите?

— Айлэшес! — раздражённо выговорила дама, растопырив ладони над своими веками. Материнские нотки. Я снова тупил на уроке английского.

— А, понял. Спасибо, мэм, — я улыбнулся, стараясь вложить в эту улыбку всё обаяние.

Дамы рассмеялись.

— Ступай.

Каштановой было не интересно учить гастарбайтера языку. Ей требовался парень с навыками.

— Ну как? — с усмешкой поинтересовалась Сигита.

— Нормально, — с наигранным безразличием ответил я.

После работы я поплёлся в коттедж отлёживаться. Юкка ушёл басерствовать, а я мечтал только об одном — завалиться под одеяло. За окном лил тёплый дождь.

В домике шли бурные приготовления. Одна мадам, живущая неподалёку, пригласила всех на пикник в саду. Виталик, Буч и Сигита с Валдисом активно собирались.

Сначала я отнекивался, огорчённый собственной неповоротливостью в женской раздевалке, а потом подумал, «почему бы нет»? и присоединился к остальным.

В саду, принадлежащем пригласившей нас мадам, под шатрами стояли барбекюшницы, напитки и закуски. Мы как раз успели к ягодам со сливками и вискарю. Я врезал скотча, закусил ягодами. Снова врезал, закусывать не стал, а врезал ещё раз. Полегчало.

Тем временем, хозяйка, пятидесятилетняя дама с хорошей фигурой и кожей, буквально таяла от Буча. В ресторане его не видно, он с Валдисом моет посуду на кухне, а тут… Буч предстал перед богатой американкой во всей красе русского богатыря.

— Не хотите пива? — лебезила перед ним возбуждённая бабёнка, пользуясь любым предлогом, чтобы потрогать его мышцы.

— Давайте, — отвечал Буч. Тётка понеслась за пивом, а я подмигнул Бучу и выразительно обвёл глазами шикарное поместье. Будешь, мол, как сыр в масле кататься, если засадишь этой крале. Буч смущённо усмехнулся. Миллионерша вернулась с несколькими бутылками. Одна перепала мне. Я принялся запивать виски Туборгом.

Постепенно американские гости заодно с тихим очкариком, мужем хозяйки дома рассосались, и остались только мы, изрядно набравшиеся.

— У меня есть русская водка, — заявила миллионерша, совсем распалившись. Она схватила Буча за руку и поволокла в дом. Мы выразительно переглянулись. На лице у Буча было какое-то сомневающееся выражение.

После их ухода все как-то сникли. Разговор не клеился. Думали о том, что происходит в доме.

— Пойду, проверю, как они там, — высказался я.

— Я с тобой, — подхватил Виталик.

— И мы, — вскочили прибалты.

Непринуждённо, как бы прогуливаясь, мы направились к низким окнам дома. Одно из них было не зашторено…

Может, я плохой автор. Не могу создать интригу. Но зачем тянуть кота за хвост, когда и тупому ясно, что происходило за незашторенным окном дома. Я ведь не виноват, что жизнь так дьявольски предсказуема. Чтобы наткнуться на сюрприз, надо из кожи вон вылезти. Даже на Новый Год, и то сюрпризов не дождёшься. Помню, в детстве попросил у Деда Мороза набор фломастеров. Просыпаюсь первого января — набор под ёлкой. Разве это сюрприз??!!

Короче, в комнате обставленной в стиле охотничьих домиков, Буч натягивал миллионершу. Она стояла коленками на диване, отклячив зад, а Буч возвышаясь в полный рост со спущенными джинсами, долбил её, как отбойный молоток. Со стен смотрели головы оленей и свадебные фотографии самой миллионерши и каких-то молодых ребят, видимо, её детей.

Огня в камине не было. В руках миллионерша сжимала бутылку дешёвой «Столичной». Мы отошли от окна и вернулись в шатёр допивать пиво.

Минут через пять подошёл Буч, неся в руках «Столичную». Чуть позже появилась миллионерша.

— Что, уже все разошлись? — нарочито холодно спросила она.

— Да, похоже и нам пора, — засобирались мы. — Всё было так здорово и вкусно! Спасибо! — я даже поклонился.

— Возьмите с собой пиво и гамбургеры, — любезно предложила миллионерша.

Мы радостно сгребли всё в бумажные пакеты.

— Спасибо за водку, — сказал Буч.

— Пустяки, — ответила миллионерша.

Мы потопали к себе в коттедж под дождём, который стал проливным. Вдруг Сигита запела:

— Солдат шёл по улице домой и увидел этих ребят! — хриплый голос пьяной литовки, произносящей с акцентом известные слова, звучал заразительно. Сигита в облипающем мокром платье танцевала.

— Кто ваша мама ребята-а-а?!

Мы заорали в ответ:

— Спросил у ребят солда-а-т!

И все вместе:

— Мама-а-а анархия! Папа-а стакан портвейна! Мама-а-а анархия!!!

На кухне пьянка продолжилась.

— Ну, как она, расскажи! — полезла Сигита к Бучу.

— Да никак, — отмахивался Буч, хотя ему явно льстил образ крутого ёбаря.

— Надо с неё денег стрясти, — посоветовал Валдис.

— Давайте водку откроем, — предложил Буч.

Все обрадовались.

— За победу! — провозгласил я, и мы чокнулись, стаканами и чашками. Рюмок не было.

— За победу!!! — грянули остальные.

Валдис ушёл в сортир. Буч орал:

— Мама-а-а анархия! Папа-а-а-а стакан портвейна!

Сигита перестала петь, прильнула ко мне и нежно поцеловала. Её синие, будто джинсовые, глаза были совсем близко, а губы мягко впивались в мои. Окружающий мир перестал для нас существовать. Вошёл Юкка.

— Я выпил стакан моющего средства, что делать?!

Ёб твою мать! Какого чёрта ему понадобилось врываться именно тогда, когда разгорячённая блондинка из сопредельного государства уже почти мне дала.

— Какое моющее средство? — спросила Сигита, сделав ударение на «а» в слове «какое».

— «Хлорокс» кажется! Я в «Майкосе» после смены подошёл к баку с айс-ти, решил жажду утолить. Налил стаканчик и выпил. Я же не думал, что они уже успели наполнить бак этой гадостью!

— Тебе надо блевануть, — посоветовал я. — Я однажды отравился арбузом, меня врачи заставляли две недели блевать, пока я не выздоровел.

— Бедняжка, — Сигита погладила меня по голове.

— Лучше водки выпей. — Буч налил Юкке в кофейную чашку. Юк с сомнением понюхал и выпил разом. И согнулся пополам.

— Так-то лучше! — крикнула Сигита. — За победу!!!

Вернулся Валдис. Буч горланил пьяным голосом:

…мама анархия! Папа стакан портвейна! Мама анархия! Папа стакан портвейна-а-а-а!!!

День Независимости — последний день в райской долине

В то утро обнаружилось, что на дворе четвёртое июля, а не пятое, как мне казалось. Всё-таки я склонен торопить время. Предыдущие дни прошли в рутинной работе. Я всё также вкалывал в ресторане. Всё также давился тамошней жратвой. Сигита с того вечера больше со мной не пыталась уединиться. Да и возможности не было. Юкка пару раз подрабатывал у Джека, получив в общей сложности около полтинника. В один из дней я дико расхохотался, обслуживая клиента с фамилией Карлсон. Совсем нервы расшатались. Что смешного в том, что подносишь Карлсону пару сэндвичей с пивом. Последней каплей было замечание мистера Тода, адресованное мне:

— Нельзя пить газировку в зале, Алекс.