– Не прибедняйся, Яша, – важно сказал Родин, не поняв, конечно, смысла последней фразы. – Ты – санитар нашего книжного леса…

– Вот уж спасибочки, – буркнул я, освобождая пленную руку из Славиного захвата. – За все труды меня же волчарой обозвал… Значит, ты для этого мне и звонил? Чтобы поздравить меня с трудовой победой на лесном фронте?

Родин помрачнел.

– Не только, – с глубоким вздохом поведал он мне. – Яш, сделай одолжение. Я тут целыми днями сижу за забором, а ты там в разных кругах вращаешься. У тебя, я знаю, и в «Листке» есть приятели, и в «Новостях».

– Допустим, – кивнул я. – Ну, и что из этого?

Родин заерзал. Чувствовалось, просьба была щекотливой, и ему трудно было решиться.

– Понимаешь, старик, – сказал он наконец, конспиративно понизив голос. – Есть небольшая журналистская халтурка. Только исполнитель должен быть талантливым, небрезгливым и, желательно, разбираться в литературе. Нет ли у тебя такого человечка на примете?

Я сделал вид, что глубоко задумался.

– Так-так… Талантливый… Небрезгливый… Стоп-стоп. Кажется, я знаю одного такого…

– Кто это? – жадно спросил Родин.

– Ты. Вполне соответствуешь.

Родин энергично замотал головой.

– В том-то и беда, что нет, – самым несчастным голосом произнес он. – Оказывается, я все-таки чересчур щепетилен. Сам от себя не ожидал. Попробовал и чувствую: не могу. Тошнит…

– А в чем дело? – поинтересовался я, несколько заинтригованный родинскими словами.

– Не в чем, а в ком, – объяснил мне Родин, снова понизив голос до шепота. – В господине Иринархове, не к ночи будь помянут. Мы же зависим все от его рекламы. Откажешь ему разок – и сиди без зарплаты. Пока на нашей территории книжники устраивали свои сделки, мы могли вообще наплевать на рекламу. А теперь вот считаем каждый рублик…

– Погоди-погоди, – перебил я своего приятеля. – Ты «ИВУ», что ли, предлагаешь рекламировать? Но это без тебя и так делают. Не очень, правда, талантливыми руками, зато абсолютно не брезгливыми. У них в «ИВЕ» наверняка в рекламном отделе человек сто сидят… Чего же господину Иринархову еще надо?

– Чего-чего! – с невеселой ухмылкой передразнил Родин. – Власти и славы, конечно. С удовольствием бы махнулся с ним имечком. Мое ему больше подойдет. Власть у него, как ты понял, будет в самое ближайшее время, зато слава требуется уже сейчас. Он, видите ли, еще и писатель.

– Да ну?! – поразился я.

– Именно! – развел руками Родин. – Сочинил том собственной биографии. Солидный такой кирпич, страниц на пятьсот. «Моя жизнь и мой бизнес» называется. Теперь нам дано указание раскрутить этот эпохальный труд до уровня бестселлера. Открыть, значит, широкую рекламную кампанию. Но чтобы все рецензии были не рекламными, а аналитическими. Солидными, без дешевых восторгов и гитарного перебора. Понимаешь?

– Пока не очень, – признался я. – Вы, по-моему, и не такое барахло раскручивали. И разве не ты, например, в какой-то статье называл нашего Изюмова русским Боккаччо?…

– Было дело, – с конфузливым видом покивал Слава. – Черт попутал. Плюс деньги-франки нужны были позарез… Но только книга Иринархова – дело совсем иное. Здесь все обстоит гораздо хуже.

– Что же, интересно, может быть хуже Изюмова? – полюбопытствовал я. – Разве что надписи на стенах мужских сортиров.

Родин перегнулся через стол и шепнул мне почти в самое ухо:

– Иринархов страшнее. Нет там, конечно, никакой похабщины, как у Фердика Изюмова. Там все чинно-благородно. Родился, учился, делал деньги. Почти как Карнеги или Яккока. Или сам Генри Форд… Улавливаешь?

– Не улавливаю, – ответил я не без раздражения. Терпеть не могу этот родинский конспиративный шепот, эти его тонкие намеки на толстые обстоятельства. Мало мне, что ли, казаков-разбойников?

– Ну и дурак, – тем же шепотом отозвался Слава. – Там все вранье. ВСЕ. Понимаешь, старик? Кроме года рождения, все остальное сплошная подтасовка. Я ради интереса проверил несколько фактов из книги. Не сходится. Он вообще человек ниоткуда. Ты хоть знаешь, КАКИМ бизнесом занимался господин Иринархов до 1992 года?

Я помотал головой.

– Правильно, – торжествующим шепотом согласился Родин. – И я не знаю. Зато я точно знаю, что вовсе не текстилем, как он пишет.

– Ты хочешь сказать, что господин Иринархов – из воров в законе? – спросил я, тоже машинально понизив голос. – Этого и следовало ожидать…

– Нет-нет, – помотал головой Слава. – Тут ты как раз ошибаешься. Я специально копнул в архивах МВД…

– Ну, и?…

– Ни одной судимости, – строго сказал Родин. – Ни единой. Четырежды против него открывали дело и четырежды закрывали. Не было улик. Его даже не арестовывали ни разу.

– Валюта? – предположил я. – Золото, наркотики? Подпольные цеха?

На лице у Славы возникла обиженная гримаса. Будто он проглотил какую-то гадость, вроде живой каракатицы, и уже не может сплюнуть.

– Ах, если бы… – пробормотал он. – Нет, это тебе не Рокотов. Убийства, мон шер. В духе Джека-Потрошителя. Двенадцать жертв, мужчин и женщин. Колотые и резаные раны. И никаких тебе свидетелей. И против Виталия Авдеевича никаких прямых улик. Косвенные – не в счет… Кстати, в книге, естественно, и следа нет всех этих подозрений. Ни полслова о тех уголовных делах. Даже в городах, где были найдены трупы, наш писатель сроду не был…

Я ошеломленно потряс головой, пытаясь сосредоточиться.

– Но ведь подозрения – не факт, – проговорил я. – Мало ли кто кого в чем подозревал.

– Не факт, – подтвердил Родин. – Вполне возможно, господин Иринархов чист, как младенец. И биографию себе придумал просто ради поэтического удовольствия. Как Черубина де Габриак. Только я почему-то никак не могу себя заставить взяться за раскрутку тома его великих мемуаров. Пусть за это берется кто-нибудь с более крепкими нервами. Я пас. Боюсь, что теперь я просто не смогу отделаться от мыслей, что мне надо отмыть для публики Потрошителя. Это тебе ведь не Фердика Изюмова с Боккаччо сравнивать. Я же не полное дерьмо, пойми…

– Я тоже пас, – задумчиво сказал я. – Лучше всего придумайте благовидный предлог и откажитесь. Тем более что господин Иринархов при желании найдет исполнителей и без тебя. Лагутина, скажем, из «Свободной газеты». Или Раппопорта оттуда же. Они за небольшие премиальные любого Джека-Потрошителя оформят как Марию Магдалену. И наоборот.

Лицо Родина просветлело. Видно было, что он, в конце концов, решился.

– Согласен, – произнес он. – К черту. Сегодня же пойду к нашему главному и посоветую ему отказаться. Не сошелся же свет клином на ивиной рекламе! А потом, есть надежда, что настанет мир среди книжников. И бизнес тогда вернется в наши коридоры. Я прав?

– Ты оптимист, Слава, – улыбнулся я. – Но, конечно, надежда всегда есть. Куда нам без надежды?

– Вот и прекрасно, – тоже улыбнулся Родин, переходя со своего шепота на нормальный тембр голоса. – Спасибо за бесплатный совет. А теперь скажи мне, старичок, какое У ТЕБЯ ко мне дело? Я ведь не поверю, что ты явился ко мне просто так, услышав мой телефонный зов. Обычно тебе приходится перезванивать и два, и три раза. И все время вместо тебя отвечает этот дурацкий механизм…

– Он не дурацкий, – коротко возразил я. – Он мой компаньон. Впрочем, дельце небольшое у меня к тебе и вправду есть. Вернее, вопросик.

– Всегда к твоим услугам, – с готовностью сказал Родин. – Валяй свой вопросик. Можешь хоть два. – Покончив с неприятной темой иринарховских мемуаров, Слава стал сама любезность.

– Ответь мне, Слава, – неторопливо начал я. – Ты последнюю книжку Макдональда уже видел?

– Какого из Макдональдов? – по привычке уточнил Родин. – Их, к твоему сведению, не меньше четырех. Который тебе нужен – Росс, Джон, Грегор или Стивен?

– Стивен, – сказал я.

Родин закатил глаза и пожевал губами.

– В общем, так, – произнес он, вернувшись в нормальное состояние через минуту. – Книгу я, конечно, видел. Вышла она в целлофанированном переплете, в традиционном серийном оформлении «Меркурия». Тираж пятьдесят тысяч. В Книжную палату уже пришли обязательные экземпляры, однако тиража в «Олимпийце», как ты понимаешь, не будет. Между прочим, «Меркурий» обещает совсем новый роман Макдональда. Самый, можно сказать, свежак.

– Очень интересно, – проговорил я, притворившись, будто книгу с анонсом я не держал в руках час назад, а только что все узнал у Славы. – А теперь скажи мне, кто, по-твоему, обладает у нас правами на издание Стивена Макдональда?

Родин пожал плечами:

– «Меркурий» издал – значит, наверное, и права имеет.

– Обязательно он?

– Совсем даже не обязательно! – ответил Слава с чуть заметным раздражением. – Ты же знаешь: «Меркурий» есть «Меркурий», ему закон не писан. Хочет – покупает, хочет – так берет. Если бы я мог понять логику этих господ, давно бы стал миллионером…

– Или покойником, – негромко добавил я.

– Или покойником, – не стал спорить Родин. Сегодня они могут издать Стивена Макдональда, а завтра – сборник проповедей преподобного отца Бориса Карасева. А послезавтра – «Мою жизнь» Иринархова, а послепослезавтра выпустить Джерома К.Джерома или стенографический отчет последней сессии Государственной думы с иллюстрациями Глазунова, в золоте и в бархате… Неисповедимы пути «Меркурия». И что дальше?

– Ничего, – согласился я. – Ровным счетом. Но кто-то ведь в Москве должен точно знать, кем именно закуплены права на романы Макдональда или «Меркурий» просто корсарствует?

– Наверное, кто-то знает, – равнодушно ответил Слава. – Пряник, допустим. Или Франкфурт. Но все это, пойми, не имеет значения. Если «Меркурий» решил взять Стивена Макдональда – значит, он его возьмет… Ты что? – вдруг испуганно спохватился Родин. – Неужели ты собираешься с «Меркурием»?…

– Ну, что ты, Слава, – дипломатично соврал я. – Я ведь не самоубийца. Просто один мой знакомый переводчик перевел для своего удовольствия пару книг этого Макдональда. И теперь пытает меня, где бы их можно было пристроить…

– А-а, это другое дело, – сейчас же расслабился Родин. – Только лично я твоему знакомому в «Меркурий» соваться не посоветую. Там, допустим, его переводы возьмут, но денег просто могут и не дать. Ну, а будет твой этот знакомый права качать или судом грозить – так ему еще и голову оторвут.

– Ясно, – сказал я. – Вопрос закрыт… – На самом деле вопрос только открывался, но Родину знать это было не обязательно. Он уже сделал главное – подтвердил все мои опасения и попутно назвал два имени. Другие ему, как и мне, в связи с Макдональдом в голову не пришли. Пряник и Франкфурт. Если и они не в курсе, кто на самом деле владеет правами на издание у нас Стивена Макдональда, – значит, кроме меня, у Жанны Сергеевны Володиной вообще никакой защиты нет. Хотя, в принципе, можно и так предположить, что и Пряник, и Франкфурт в любом случае с «Меркурием» предпочтут не связываться. Себе дороже выйдет.

– И это все твои вопросики? – немного разочарованно поинтересовался Родин. Он, вероятно, воображал, будто я стану его расспрашивать о закулисных тайнах газеты «Книжный вестник». И даже расстроился, поняв, что мне нужна такая мелочь, как информация о Макдональде.

– Все, – кратко ответствовал я, сунул свою руку Родину, быстро пожал и отдернул, чтобы тот по ошибке не растянул процедуру прощания на длительный срок.

– Постой! – запоздало крикнул Слава, когда я уже находился в дверях. – Совсем из головы вылетело. Ты чем поддерживаешь форму?…

– В каком смысле? – переспросил я, обернувшись к Родину.

– В самом прямом, – развел руками Слава и ткнул пальцем в сторону своего животика. – Мы с тобой вроде ровесники, а у меня уже пузо отросло дай Боже. Ты бегаешь по утрам, да? Или гербалайф принимаешь?

– Бывает, что и бегаю, – ответил я. Если бы в тебя пуляли из гранатомета, про себя подумал я, ты бы тоже занялся бегом. Вслух же я сказал: – Есть одно надежное средство. Отлично поддерживает тонус. Меня этот продукт очень сильно выручил.

– И что же это за продукт? – заторопился Родин.

– Йогурт, – объяснил я.

– Обычный йогурт? – не поверил Слава.

Я понизил голос до уровня любимого родинского шепота и заговорщицким тоном сказал:

– Ну, не совсем обычный. Подходит только тот, что изготовлен Бусыгинским молкомбинатом по конверсионной программе.

Родин тотчас нацарапал что-то на листке своего календаря.

– Так-так, – произнес он деловито – И по сколь граммов употреблять в день?

– Достаточно одной упаковки, – сообщил я Славе. – Впрочем, главное тут не доза. Понимаешь меня, старик?

– Но что, что главное? – не отставал Родин, конспектируя мои рецепты на том же календарном листке.

– Главное здесь – точность попадания, – честно, объяснил я и быстро вышел за дверь, оставив Славу в состоянии полного замешательства.

Taken: , 1

Глава 4

«МЕРКУРИЙ» ПОЧТИ НЕ ВИДЕН

– Икры хочешь? – спросил меня Пряник. Не дожидаясь ответа, он шустро залез в свои холодильник, вытащил жестяную коробку, открыл, сам же пошуровал в банке ложкой и отправил икру себе в рот. Прямо без хлеба.

Дело происходило в офисе самого Пряника, в гости к которому я отправился сразу после того, как распрощался с Родиным. И приемная, и кабинет Пряника были оформлены в некогда популярном, а ныне уже прочно забытом стиле а-ля рюс. Стены кабинета, где мы сидели, были декорированы под дерево, и на стенах густо висели иконы – целыми гроздьями, все святые, угодники и пророки вперемежку. В красном углу теплилась электрическая свечечка, очень похожая на настоящую (Пряник трепетно относился к правилам пожарной безопасности). Стол-тумба в центра кабинета был весь изукрашен хохломской росписью, на столе рядом с телефоном и факсом громоздилась деревянная братина, откуда торчал целый букет великолепно очиненных цветных карандашей, авторучек, циркулей и линеек. Чувствовалось, что Пряник был бы не прочь украсить росписью заодно и телефон с факсом и что только недостаток времени заставил его пока отказаться от этой затеи. Впрочем, компьютер, стоявший в углу комнаты слева от стола, был все-таки полуприкрыт красно-черной ширмой, испещренной неразборчивой славянской вязью. Любопытно, что хозяин кабинета отнюдь не был помешан на русском стиле и относился к иконостасу, электролампадке и братине с известным юмором. Однако, по Пряникову убеждению, эта демонстративная русская самобытность хорошо действовала на зарубежных контрагентов. Те, устав от среднеамериканского дизайна всех наших офисов, с восторгом воспринимали пряниковскую экзотику, искренне полагая ее настоящей славянской самобытностью. На фоне братины и хохломы Пряник бойко обделывал свои дела. Икра из холодильника, естественно, предназначалась дорогим гостям. Кстати, и сам холодильник был кокетливо накрыт расписной парчовой накидкой.

– Что это ты расщедрился? – подозрительно спросил я Пряника, пододвигая к себе жестяную банку с нарисованным осетром. – Может, ты меня с кем-то из своих иностранных клиентов перепутал? Или взятку дать хочешь?

Пряник сунул мне в руку горбушку хлеба, чайную ложку (сам он орудовал столовой) и ласково сказал:

– Добрый я сегодня, Яшенька, только и всего. Тебя вот, нехристя, потчую, а мог бы и по сусалам…

– Но-но, – проговорил я, намазывая на горбушку икру. – Не переигрывай. А то еще войдешь в образ и потом оттуда не выйдешь. Тогда я тебя самого смажу по сусалам.

Пряник неторопливо откушал еще ложку икры и вздохнул:

– Работа у меня такая, Яша. Очень хорошо у меня штатники покупаются на мое национальное возрождение. Такие скидки, какие мне дают ихние литагенты, нашему хваленому Франкфурту и не снились. Им такая экзотика по кайфу. Им, козлам, в этом кабинете становится лестно, что такие дикари, как мы, покупают права на их бестселлеры. Если бы я мог ходить с кольцом в носу и в юбочке из банановых листьев, они бы мне вообще свои копирайты дарили, визжа от восторга У них просто в крови миссионерский комплекс Пакс Американа – это у них стало уже частью национальной идеологии. И прекрасно. Пусть только платят нам, отсталым, свои передовые баксы. Соображаешь?

– Угу, – пробурчал я, взяв еще хлеба с икрой. Правда, я не знал, что такое пакс американа, но цивилизованный Пряник был мне гораздо симпатичнее Пряника в патриотическом имидже. Пусть уж лучше балуется незнакомыми словечками, чем снова изображает из себя этакого ухаря-купца с лубочной картинки.

– Вот я и говорю, – продолжал хозяин кабинета. – В свое время мне эта декорация, – он обвел рукой комнату, – влетела в копеечку, но зато теперь я на каждой такой копеечке уже выручил по доллару. Вот и получается, что я сегодня…

– Сукин ты сын, – сердито прервал я Пряника, вдруг узрев дату на боку жестянки с икрой и чуть не поперхнувшись очередной порцией. – Ты чем меня кормишь? Тут срок годности истек Бог знает когда!

Владелец литературного агентства «Пряник» взял жестянку, в очередной раз зачерпнул столовой ложкой икры, прожевал, утер рот и рассудительно сказал:

– Ну, немножко просрочено, и что с того? Хороший продукт. У иностранцев просто на этом бзик, им приходится доставать посвежее, а то обидятся. Мы же с тобой вполне можем это спокойно употреблять. Наши желудки, как тебе известно, вообще не знают такого понятия, как срок хранения. Почти восемьдесят лет прекрасно лопаем, что дают. И ничего, живы.

Я припомнил бабушкины брикеты с кашей, заготовленные впрок едва ли не во времена Карибского кризиса 1961 года, и не нашелся, что возразить. Тем более что по вкусу икра была вполне приемлемой, да и Пряник, распечатавший эту банку, как видно, не сегодня, действительно выглядел бодро, как огурчик. Как только что испеченный пряник.

– Ты Плюшкин, – тем не менее произнес я. – У тебя наверняка и ликерчик где-то припрятан одна тысяча восемьсот затертого года выпуска.

– А что? – довольно хохотнул Пряник. – Бережливость – весьма достойная черта характера. Между прочим, скорее американская, нежели славянская. Гоголь несколько погорячился с этой фигурой. Русские – все в основном маниловы и ноздревы. Плюшкиных же больше в каком-нибудь Ванкувере, чем, допустим, в Рыбинске. И будь у тамошнего Плюшкина и вправду ликерчик тысяча восемьсот затертого года, он бы толкнул эту историческую бутылочку на тамошнем аукционе и выручил кучу баксов. Они там в Штатах обожают ретро. По сравнению с Европой у них ведь история маленькая, с гулькин хвост. Какие-нибудь пять веков. Вот они и ценят всякую старинную дрянь. Они даже думают, будто эта штука, – Пряник непочтительно ткнул пальцем в бок братины, – у меня древняя…

– А на самом деле? – поинтересовался я. Икры больше не хотелось. То ли я уже наелся, то ли угрожающая дата выпуска все-таки оказала на меня психологическое воздействие.

– На самом деле это ширпотреб, – объяснил с готовностью Пряник. – Эта посудина всего лишь ровесница моего литературного агентства.

– Совсем молоденькая, – кивнул я.

Пряника, основателя одноименного литагентства, в миру звали Шурой Пряниковым. До перестройки и гласности рыжие Шурины кудри мелькали в редакциях различных тонких научно-популярных журналов, где инженер Пряников немножко подрабатывал переводами импортной фантастики. Впрочем, подрабатывал Шура еще и переводчиком в Госкино на всяческих просмотрах и фестивалях. Это позволяло ему совершенствоваться в разговорном английском и давало возможность знакомиться с самыми неожиданными и интересными людьми. Лично я познакомился с ним при обстоятельствах, не слишком благоприятных для Пряника: тот в сильном подпитии пытался поменять какие-то доллары. В пору нашего знакомства это еще подпадало под серьезную статью о незаконных валютных операциях, валютчиками занималось ГБ, и, попадись Прянику на моем месте кто-то другой, Шура загремел бы на лесоповал. На Пряниково счастье, в МУРе на моем месте работал тогда именно я и никто другой. Я быстро выяснил, что злополучные доллары Шуре дал некий мистер Гричмар, приехавший на фестиваль режиссер из Голливуда. Штатный гэбистский переводчик неожиданно захворал, и Гричмару дали в качестве толмача совсем постороннего Шурика. В первый же день фестиваля эта американская киношишка, Пряник-переводчик и примкнувший к ним крупный советский писатель, ныне депутат Госдумы Крымов, завалились втроем в какую-то околокиношную забегаловку и упились в совершеннейшую зюзю. К середине вечера закончилось гричмаровское виски, вышли все рубли у Крымова и Пряника, и переводчику было поручено по-быстренькому поменять полсотни долларов и приобрести что-нибудь многоградусное. К этому моменту Крымов с Гричмаром уже могли общаться друг с другом только при помощи жестов и нечленораздельного мычания, потому острая нужда в переводчике, собственно, отпала. Правда, и сам Пряник к тому времени выглядел немногим лучше, а потому, меняя у швейцара в «Метрополе» гричмаровские баксы, вел себя вызывающе. Осторожный швейцар посчитал визит подозрительного Пряника милицейской провокацией и сам вызвал наряд. Когда валютчик Шура был доставлен пред мои светлые очи, он уже протрезвел настолько, что оказался способен внятно объяснить, где и как именно его черт попутал. По правилам несчастного Пряника следовало просто передать смежникам в КГБ, но, к великой Шуриной удаче, я выписывал один из тех тонких научно-популярных журналов, в которых наш валютчик публиковал свои труды. Минут сорок я убеждал нашего генерала, что дело это может вызвать международный скандал, что особенно неприятно во время фестиваля. Причем виновными в этом скандале будем признаны, разумеется, не гэбисты, а мы. То есть МУР. Я беззастенчиво пользовался тем, что между Петровкой и Лубянкой давным-давно пробежала черная кошка, и доказал-таки, что инцидент с американцем надлежит побыстрее замять, пока не вмешались славные чекисты. Совместными усилиями мы аннулировали милицейский протокол, и я на казенной машине доставил раскаявшегося Пряника в ту же забегаловку, из которой он вышел. По дороге мы заехали в гастроном, где я на свои деньги купил поллитровку. Вся операция от момента захвата Пряника до момента его освобождения заняла часа два, поэтому Гричмар с Крымовым по-прежнему находились в забегаловке и даже не заметили, что переводчик отсутствовал так долго… В пору перестройки Пряник заматерел, из худенького рыжего хлопца превратился в солидного господина, открыл собственный литературный бизнес. Но никогда не забывал нашу первую встречу и, если нужно было, помогал мне, чем мог. Иногда его консультации для моего частного сыска оказывались бесценными. На господина Лебедева, например, навел меня именно Пряник. Я, со своей стороны, сделал все возможное, чтобы владелец «Папируса» никогда не догадался, откуда частный детектив Штерн вызнал его уязвимые места. Иначе автобусик «Омни-кола» с автоматчиком на борту первым делом приехал бы по Пряникову душу. Я решил, что о сегодняшнем приключении, завершившемся автомобильной аварией, чувствительному Шуре лучше не рассказывать. Совершенно ни к чему его нервировать. Оставим погони и перестрелки частной фирме «Яков Штерн энд Автоответчик»… Пряник наконец прервал мои раздумья.