Наверху ждали тоже.

Невысокий, немолодой уже человек на самом верху, — выше солнышка, — спокойно и сосредоточенно напрягал все свои силы и все силы своей страны, чтобы спасти страну, чтобы спасти нечто большее, чем страна. За человеком стояла великая правда — а правда есть сила; но сил всё равно не хватало.

Пойди история чуть иначе — подлецы-историки написали бы: не предвидел, не предусмотрел, не подготовился.

Ложь. И предвидел, и предусмотрел. Не подготовился? — поди подготовься, когда четыре миллиона весёлых белозубых парней с засученными рукавами бряцают железками по ту сторону границы. Лучшая в мире армия, покорители Европы; да эта армия и была самой Европой в очередном её крестовом походе. Европа накачивала эту армию техникой, ресурсами, людьми — весёлой белозубой поганью. Английские банкиры накачивали её деньгами, американские олигархи — жратвой через "нейтральную" Испанию и технологиями через "нейтральную" Швецию, аж до 1944 года. Но до сорок четвёртого, когда всё уже стало ясно, надо было ещё дожить, а пока ничего не было ясно, и вся сволочь мира накачивала ненавистью, — великой ненавистью к великой правде, — чудовищного миллионноголового зверя, низко, — ниже кладбища, — припавшего к земле перед неизбежным смертельным прыжком.

Одинокий усталый человек стоял между Родиной и зверем, пытаясь успеть сделать так, чтобы этот прыжок стал смертельным не для Родины, но для зверя. Родина должна была выжить.

— Так что, товарищ профессор, жить буду? — с мягкой усмешкой спросил больной.

Борис Сергеевич Преображенский, практически "личный" терапевт Сталина, несколько замялся, но профессиональная добросовестность взяла верх.

— Иосиф Виссарионович, у Вас флегмонозная ангина. Тяжёлая, тяжелейшая даже флегмонозная ангина! — профессор и сам разволновался. — Госпитализация необходима. Полежать, отдохнуть, знаете ли, поскучать.

Сталин снова усмехнулся.

— Нет, на это я пойти не могу. Здесь поскучаю.

Волынское, где располагалась Ближняя дача, действительно было местом тихим. Но Сталин лукавил — скучать было некогда. Каждый рабочий день нынешнего, 1941 года, был до отказа заполнен работой. Выходные, впрочем, тоже. Темп был взвинчен уже сверх всякой меры: Сталин чувствовал, — он всегда чувствовал, — и потому загонял себя. Во второй половине июня Сталин серьёзно простыл, температура больного подскакивала почти до сорока, и Бориса Сергеевича просили не отлучаться из Москвы. Вот и этот вечер субботы, похоже, пропал.

Профессор ещё некоторое время пытался скандалить, по старой "ушной" привычке щёлкал пальцами — но что он мог поделать. Уже на выходе из комнаты он столкнулся с двумя весьма озабоченными военными авиаторами в чинах. Все штатные атрибуты неизбежности и неотложности были на месте: кожаные папки, блестящие сапоги и суровое выражение мужественных лиц. Рядом с военными маялся какой-то штатский с умным насмешливым взглядом. Неодобрительно покачав головой, добрый доктор направился к выходу. Люди Власика уже подогнали машину.

Сталин отхлебнул чаю с лимоном, огладил усы и снова вчитался в бумаги. Читать было трудно, — кидало в жар, голова пухла и вроде бы даже потрескивала, — но надо было читать, надо было думать. Из представленных фотографий невозможно было понять ничего, да и торопливая пояснительная записка оставляла больше вопросов, чем ответов.

— Почему Вы, а не кто-то из астрономов? — остро спросил Сталин.

Михаил Клавдиевич Тихонравов, уже тогда знаменитый конструктор, автор проекта "Ракеты 09" — первой в СССР взлетевшей ракеты на жидком топливе, сидел за столом напротив Сталина. Военные расположились по бокам от ракетчика — сольную партию сегодня играл он.

— Да я, собственно, здесь случайно оказался. У нас постановление о серийном производстве ожидает подписания, ракета М-13 и боевая машина, Вы знаете.

— Всё будет подписано. — ещё бы Сталин не знал про "Катюшу", — Получит Флёров свою батарею. Продолжайте.

— И меня вот товарищи в Наркомате нашли и попросили сделать экспертное заключение. — Товарищ слева коротко кивнул, товарищ справа приосанился. — Мы всё посмотрели, запросили снимки в Кучинской обсерватории. Это они первые зафиксировали… объект. Пулково тоже устойчиво наблюдает, и в Томске подтверждают.

Тихомиров вздохнул и продолжил.

— Объект искусственного происхождения, сомнений нет. Форма регулярная, и мы наблюдаем самостоятельное свечение.

— Это может быть сверхвысотный аэростат?

Учёный замялся, но честно признал:

— Мы не знаем, что это за объект. Но не аэростат: на такой высоте от земли атмосферы уже нет. У меня в книге "Ракетная техника" про это подробно…

— Я прочитаю. — пообещал Сталин, делая пометку. Он действительно читал очень много и очень быстро, и собирался выполнить обещание. Но не сейчас.

— Объект находится на синхронной… геосинхронной орбите, — поправился ракетчик, — висит точно над Москвой.

Сталин неприятно нахмурился.

— Мы подняли звено истребителей, товарищ Сталин. — быстро сказал авиатор слева.

— И звено бомбардировщиков, товарищ Сталин. — быстро сказал авиатор справа.

— Зачем? — изумился товарищ Сталин.

— На всякий пожарный.

— Значит, бомбардировщики…

Иосиф Виссарионович задумчиво отхлебнул чаю.

Авиатор слева отхлебнул чаю. Авиатор справа отхлебнул чаю. Михаил Клавдиевич подумал и тоже на всякий случай отхлебнул чаю.

— Всё-таки ракета? — задумчиво спросил Сталин. — Какая-то из иностранных держав смогла запустить ракету, с бомбами на борту.

— Не могла, товарищ Сталин, — убеждённо ответил учёный. — Никто не мог.

— Вы что же, товарищ Тихомиров, полагаете, будто ваш Ракетный институт невозможно обогнать в данном вопросе? — раздражённо проговорил Иосиф Виссарионович. — Винклер в Германии запустил ракету на жидком топливе ещё в тридцать первом году. На два года раньше вашей ГИРД! У немцев же работает Герман Оберт, у американцев — Роберт Годдард. Вы, ученики Циолковского, возомнили себя впереди всех, а теперь выясняется, что у кого-то есть возможность угрожать бомбовым ударом нашей столице.

Авиатор слева отхлебнул чаю. Авиатор справа отхлебнул чаю. Михаил Клавдиевич сглотнул.

— Иосиф Виссарионович, — тихо сказал он, — этот объект не мог запустить никто на Земле. Его наблюдаемая длина — не менее десяти километров, и это самая осторожная оценка. Методов для измерения массы объекта у нас нет вовсе.

Сталин откинулся в кресле. Взял со стола трубку, повертел в руках, положил на место.

— Собирайтесь, товарищ Тихомиров. В Кремль поедем в моей машине.

Сержант государственной безопасности Коля Половинкин стоял на Красной площади с букетом нежно-розовых лилий и чувствовал себя полным дураком. Он торчал тут уже битых полтора часа, несколько раз прошёлся до метро и обратно, съел три порции ароматного эскимо в хрустящей бумажной обёртке, даже полюбовался, как в Спасские ворота проезжают сразу пять больших чёрных авто, а потом ещё много авто поменьше, но тоже чёрных; в общем, помирал со скуки.

Хорошая девушка из общежития МИИТ, назначившая свидание перед Историческим музеем, оказалась вовсе не хорошей, а дурной. Даже, наверное, немного порочной, как аромат вот этих самых лилий. Наверное, теперь с подружками хихикает над простоухим сержантиком, которого так удачно провела. Или, — хуже того, — сидит в общежитии за накрытым ситцевой скатертью столом и учит какую-нибудь глупую тригонометрию с каким-нибудь глупым брюнетом.

Он с мрачным мстительным удовольствием вообразил, как приезжает на Бахметьевскую, подходит к шестому корпусу МИИТ, достаёт своё замечательное новенькое удостоверение с гербом… "А подать сюда порочную девушку Зинаиду! И её глупого брюнета тоже."

Сам Половинкин был рус, белобрыс, отчаянно голубоглаз, и внешность свою полагал совершенно недостаточно мужественною, потому имел склонность хмурить брови и выдвигать вперёд нижнюю челюсть. Правда, силушкой папа с мамой не обидели, да что с того? сильных теперь много. Разве может кто-то быть слабым в такой замечательной стране, как СССР? Когда такая страна прикажет быть героем, у нас героем становится любой.

Коля подумал, что обязательно стал бы героем, но просто пока не было повода. Он стоял в стенке против зареченских, ходил в одиночку в тайгу на две недели, прыгал в клубе с парашютом и, в общем, знал, что при случае себя покажет. Кроме того, Коля неплохо стрелял и боксировал: он чувствовал, — он всегда чувствовал, — как надо держать оружие, чтобы пуля летела в цель, и как надо держать себя, чтобы кулак соперника в цель не прилетал. А когда на показательных выступлениях по новой милицейской борьбе "самбо" сам знаменитый спортсмен Харлампиев вызвал его из зала на ковёр, Коля просто чувствовал всё, что собирается делать соперник, и так выворачивался и так упирался, что Анатолий Аркадьевич даже вспотел, пока наконец не сумел провести болевой приём. Харлампиев потом хвалил Половинкина, говорил, что у того прекрасное чутьё, и советовал серьёзно заниматься спортом, но в училище младшего командного состава НКВД их обучали хоть и тоже борьбе, но совсем, совсем иным приёмам…

По окончании училища комсомолец Николай Половинкин получил сержантские ромбики и направление в Москву, где и скучал смертельно, ибо никаких серьёзных дел ему пока не поручали. Под серьёзными делами Коля понимал, например, разоблачение шпионской сети, окопавшейся в научном центре по изобретению новейших электрических подводных лодок. Или, например, полёт на Марс для установления там Советской власти, как в замечательной книжке "Аэлита" писателя Алексея Николаевича Толстого, только чтоб победить. Уж наверное, такая девушка, как Аэлита, не стала бы обманывать Николая Половинкина и охотно пошла бы с ним в кинотеатр "Москва", где с февраля сорок первого года крутили стереофильм "Концерт" режиссёра Андриевского. Коля очень хотел посмотреть объёмное кино, но до сих пор как-то не получалось.

Вот и сегодня — пропала суббота, в общем. Подтянутый постовой милиционер, почти ровесник, в очередной раз с понимающим сочувствием бросил взгляд на Половинкина, поправил обшлаг модного белого кителя и отвернулся. Было жарковато.

Коля вздохнул, поглядел на часы, потом на порочные лилии. Наверное, лучше всего будет оставить их у какого-нибудь памятника.

Он огляделся.

И в этот самый момент знакомые иголочки упёрлись в виски. Так случалось, когда он чувствовал, и Коля привык относиться к иголочкам как к хорошим подружкам, всегда готовым предостеречь его от падающей сосульки или наряда вне очереди. В этот раз подружки казались чем-то напуганными.

Половинкин стал осторожно осматривать площадь перед Историческим музеем. Не прямо перед собой, нет: любой охотник (и любой читатель приключенческих книг) знает, как верно дикий зверь чувствует прямой взгляд. Сержант государственной безопасности с безразличным видом пялился в никуда и деликатно ощупывал гуляющих прохожих периферийным зрением. До тех пор, пока нежные иголочки не запели ему прямо в виски, тонко и звонко: динь-дон, динь-дон! вот-и-он! вот-и-он!

По брусчатке площади не быстро, но очень спокойно и целеустремлённо вышагивал высокий худощавый юноша в странной коричневой робе, похожей на костюм лёгкого водолаза. Юноша не выглядел крепким, но жилистым и точным в движениях. Он низко наклонил коротко стриженую голову и мог бы показаться сутулым, если бы такая осанка не казалась всего лишь подготовкой ко внезапному прыжку. На поясе странного костюма болталась недлинная металлическая штуковина, вроде складной подзорной трубы, что хранилась в сундуке у деда в Саратове. Коля мог бы поклясться чем угодно, что безобидная с виду железяка была оружием, и очень важным для его владельца: правая рука гражданина всё время тянулась к этой трубе, оглаживала кончиками пальцев, но всякий раз будто отдёргивалась, убедившись в близости оружия. Кисть руки, — кисти обеих рук были плотно покрыты шрамами, и Коле сразу не понравилась естественность этих шрамов, как будто гражданин в водолазном костюме считал явное уродство такой же важной частью себя, как и непонятное оружие на поясе.

И странного юношу, и все его странные подробности Половинкин успел рассмотреть хоть и периферийным зрением, но чётко и быстро. Так же быстро сержант госбезопасности принял решение последовать за гражданином, который уже сворачивал за угол музея, направляясь, по всей видимости, к гранитной глыбе Мавзолея Владимира Ильича Ленина. Не понравился Коле гражданин, ох не понравился.

Неприметно следуя за юношей в водолазном костюме, Половинкин обратил внимание, что гуляющие, которых к вечеру рабочего дня собралось на площади уже немало, как бы сами собою расступаются перед всё так же ровно вышагивающим "водолазом". Перед Колей, допустим, тоже многие расступались, но Коля-то всё-таки был парень видный, да и новенькая форма способствовала. Не боялись, конечно — кто же в СССР забоится формы сотрудника НКВД, кроме, ясное дело, шпионов и бухаринских недобитков. Уважали. А вот перед странным юношей прохожие расступались так, будто вовсе не видят его, просто вдруг захотелось поближе рассмотреть особенно интересный камень в брусчатке или приспичило переступить с ноги на ногу.

Коля с интересом наблюдал, как юноша приближается к небольшой очереди, сгрудившейся перед входом в Мавзолей. Вопреки его ожиданиям, никто из собравшихся прохожих не одёрнул наглеца, нарушающего покойное достоинство святого места, не щёлкнул парня по носу со словами "куда прёшь, не на базаре". Толпа расступилась перед юношей, как морская вода перед каким-то древним колдуном в сборнике завиральных сказок, который Коля читал у деда в Саратове.

На самого Половинкина прохожие смотрели несколько неодобрительно, дороги никто особо уступать не спешил, и он уж начал беспокоиться, что упустит вероятного нарушителя, когда тот, поравнявшись с торжественно-чёрным провалом входа в Мавзолей, вдруг запнулся и сбил шаг, удивлённо поворачивая голову направо. Только что сосредоточенно поджатые губы на мгновение приоткрылись, сделались почти пухлыми, как будто их обладатель столкнулся с невообразимо высокой силой, заведомо превышающей его собственные детские силы.

Но растерянность продолжалась лишь краткий миг. Юноша снова поджал губы, опустил голову, отвернулся от багрово-алой надписи "ЛЕНИН" и продолжил своё целеустремлённое движение к парадным воротам Кремля — Спасской башне. "Как паровоз", — подумал Половинкин, и в этот именно момент всей душою, всеми её иголочками почувствовал, что "водолаза" во что бы то ни стало необходимо остановить, не дать ему войти в Кремль, иначе случится что-то непоправимо ужасное и окончательное. Юноша был не просто странным — он был вражеским диверсантом, понял Коля и мысленно взвыл от восторга. Подвиг! подвиг! — эта мысль наполнила его силой и уверенностью. Жаль, нет пистолета, да кто ж с пистолетом ходит на свидание.

Он ускорил шаг, но воздух вокруг будто бы сгустился, не давая ни бежать, ни дышать толком. Преследуемый двигался неожиданно быстро, всё так же по прямой. Несколько десятков метров заставили Колю взмокнуть, но он стиснул зубы и сокращал расстояние.

Диверсант вдруг остановился, будто наткнувшись на невидимую стену. Всё так же не подымая головы, он очень плавно, как в замедленной съёмке начал разворачиваться прямо на подбегающего Колю, правой рукой хватаясь за свою непонятную трубу, и в сильном угрожающем жесте вскидывая левую навстречу сержанту.

"Пропала суббота", — весело подумал Коля Половинкин, подныривая под эту занесённую руку и тыкая букетом нежно-розовых лилий прямо в серые холодные глаза диверсанта.

Глава 3. Заземление

Гуманоид привыкает ко всему.

Вчера ты боишься каждого встречного. Красномордый адмирал Криф орёт на тебя, надменный командор Пьет гоняет по палубам с дурацкими поручениями, даже собственные товарищи по кубрику, такие же лейтенанты, подкладывают в твою койку вонючих фондорских гипножаб и мочатся в казённый скафандр.

Потом выясняется, что бояться надо гораздо меньшего количества людей, потому что почти все твои обидчики вдруг, — пфф! — украшают вакуум, погребены под завалами алустила, сложены штабелями в корабельных банях, в лучшем случае — купаются в цистернах с противной сладковатой бактой.

А потом ты вдруг превращаешься в капитана сильнейшего Имперского линкора, и тебе не нужно бояться ни адмирала Крифа, — потому что Криф казнён, — ни даже хозяина этого самого корабля, Лорда Вейдера. Потому что борьба за живучесть, пожаробезопасность и герметичность, восстановление планетарных приводов и хотя бы одного генератора щитов, руководство аварийными командами, анализ повреждений и оставшихся ресурсов — всё это не оставляет времени на глупые страхи.

Таус думал, что сразу после аудиенции Вейдер удалится в свою каюту, отдыхать, медитировать, искать пути в Силе — что там положено делать джедаям. Но нет, Владыка ситх всё время был рядом, его приказания всякий раз оказывались точны, а советы — полезны; да и техники становились гораздо покладистее, когда за спиной Тауса вырастала высокая фигура в чёрном плаще.

Вейдер, очевидно, тоже пострадал во время катастрофы. Таус слышал прерывистое дыхание из-под маски, видел, как тёмный джедай иной раз замедлял шаги, словно они причиняли ему острую боль. Но низкий уверенный голос звучал всё так же твёрдо — дух превыше плоти; тем более, что эта плоть, по слухам, наполовину была из пластика и металла.

В кадровых вопросах Вейдер не ограничился повышением Игнази. Он заполнил ряд вакантных должностей на мостике уцелевшими офицерами из 501 Легиона и отряда "Буран". Расчётная десантная нагрузка "Палача" составляла тридцать восемь тысяч бойцов, но в первом рейсе на борту оказалось около пяти. После катастрофы из обоих легионов уцелело менее трёх тысяч. Да, каждый из них отличался умом, сообразительностью, был силён и прекрасно тренирован — но, увы, лишь для действий на поверхности. Многие из легионеров, разумеется, обладали навыками пилотирования десантных средств, однако челнок против Имперского Супер-разрушителя — всё равно что гизка против ранкора. Конечно, при великой нужде можно попытаться погладить… Нужда была велика.

С палубными пилотажными группами дело обстояло ещё хуже. Их кубрики располагались рядом с Основным ангаром, на который пришёлся первый же удар. Уцелело всего около тридцати пилотов — меньше, чем пригодной для пилотирования техники. Вероятно, для подмены выбитого командного состава эти лётчики подошли бы лучше легионеров, но совсем уж раздёргивать их было нельзя: случись что — и линкор можно будет прикрыть только остатками СИД-истребителей. На ионники и турболазеры надежды было мало: оставшихся силовых агрегатов впритык хватало на обеспечение энергопотребления самого корабля, а сдвоенные ионные двигатели палубников были неприхотливы, надёжны и обладали автономностью в пределах двух стандартных суток. Впрочем, Таус не верил, что в случае сколь-нибудь серьёзной атаки "Палач" протянет хотя бы пару часов.

Какими соображениями руководствовался Вейдер, формируя новый командный состав? Наверное, эта его Сила позволяет как-то отличать достойных; Таусу было некогда задумываться. Как бы то ни было, среди вновь назначенных офицеров флотских не было, флотские — каста особая; но роскошествовать уже не приходилось. Поэтому Таус испытал немалое удивление, когда протокольный дроид доложил о прибытии лейтенанта Эклипс, и в залу Резервного оперативного центра решительно вошла гибкая высокая блондинка в строгой тёмно-синей форме Имперского военного флота.

Лаврентий Палыч Берия любил знать всё. Такая работа. Потому и тащил на себе огромных воз научных проектов, старался досконально вникать в тонкости всех технических новинок, с которыми соприкасался: от электронных счётных устройств, которые ещё в 1939 году представил в Московском энергетическом институте профессор Сергей Алексеевич Лебедев, до, — много позже, — атомного проекта.

Да и не в одной работе дело; обладая от природы тонкой, романтичной натурой, Народный комиссар Внутренних дел СССР чувствовал, — он всегда чувствовал, — когда вселенная подбрасывала интересную загадку. Берия, как и всё Советское руководство, знал о предстоящем военном конфликте с Германией, и в других обстоятельствах не стал бы отвлекаться, но сегодня загадка оказалась особенно заковыристой и привлекла внимание Самого.

— Говоришь, никто его не видел? — Сталину крепко нездоровилось. Но спокойный хрипловатый голос звучал всё так же твёрдо — дух превыше плоти; тем более, когда эти дух и плоть носят такое несгибаемое имя.

— Так точно, Иосиф Виссарионович. Этот сержант, Половинкин, утверждает, что следовал за диверсантом от самого Исторического музея, и будто бы люди сами расступались, будто бы невидимка он.

— А как же сам сержант его углядел?

— Говорит, просто почувствовал. А потом заметил водолазный костюм. Ну и пошёл за ним.

— Твоё ведомство?

— Так точно, Иосиф Виссарионович. Но он не на службе был, девушку ждал, я проверил. Он сейчас у нас, до выяснения, можно уточнить.

— Лаврентий, некогда нам уточнять. Сам знаешь… — Сталин не договорил, но Берия понимал его без слов.

— Мои подтверждают. Видели сержанта госбезопасности, шёл по Красной площади с букетом. У самой Спасской вдруг рванулся к воротам, и тут перед ним будто бы из воздуха образовался этот диверсант. Они схватились, пока охрана подбежала, этот Половинкин его уж придушил, насилу отцепили.

— Крепок твой Половинкин, — хмыкнул Сталин. — водолаза придушил.

— Коба, — осторожно сказал Берия, — это не самое интересное.

Он помолчал, подбирая слова поточнее.

— Во-первых, костюм не водолазный, а вроде рабочей робы. Вот только материал мы опознать не можем.

Сталин усмехнулся.

— Роба дешёвая, а материал модный?