— Старинное блюдо из Гвинеда… Для приезжих в самый раз: и в обычаях страны, и ничего, что показалось бы незнакомым. Всего лишь мясо трех видов, вареное в свиной шкуре. Немного моркови, репы, лука…

Вот кожаный мешок превратился в заполненную густым мясным варевом мягкую чашу. Ничего, с чем не управились бы нож и ложка! Анастасия подхватила ножом кусок посимпатичней — пальцы обожгло даже сквозь перчатку. Горячо! Но если приноровиться… вкусно. Глядь, а нож уже донышко царапает.

— Достойная дева народа уар ест, как камбрийка! — хвалит трактирщик, — И благородный господин от нее не отстает… Позвольте спросить — какое масло вы бы предпочли к иным блюдам? Оливковое — от лучших карфагенских рощ, но пережившее трудный путь по морю? Или местное, свежее — но сливочное?

Животное масло? Ужас! А Баян спокойно сообщает:

— Хозяева придунайской пушты всегда любили плоды своих стад… Пусть будет сливочное. Но у вас маленькая страна — откуда скот?

Ну, пусть авары его едят — Анастасия к варварскому яству не притронется… Но что несет трактирщик?!

— В стойлах держат, — объясняет, — траву сеют, как хлеб. Сеяный луг не дикое поле, зелень поднимается в полтора человека. Потом все это скашивают — и коровам. Свиней пасут в лесах, овец в холмах… А масло у нас отменное. Опять же, именно от нас берут в Башню, к столу хранительницы. Бочонок всякий день.

У Анастасии холодок по спине пробежал. Ее сестра ест холодный белесый жир? Бочками? Или на холме, и верно, обосновалась демоница с ослиными ушами и круглыми глазами ночной птицы?

— Человек столько не съест, — сказала она.

— Ты права. А Немайн ест меньше обычного человека. Но у нее ученицы, сестра, дружина… Помогают.

Да, она вошла в чужую семью… Интересно посмотреть на ее новых сестер. Не приревнуют ли? Но к чему бояться раньше времени? Выйдет, как с маслом — только что сердце приостановилось, теперь смеяться хочется. Дружина! Десяток–другой воинов и два бочонка варварского яства приговорит, не заметит. На столе появляются новые блюда: камбрийский сыр с гренками, напиток из корней цикория… Что? Она научила? Наверное, вычитала в одной из книг. Действительно, согревает и успокаивает. Люди победней готовят из ячменя? Интересно. Да был ли знаменитый «ячменный отвар» Цезаря пивом? Может быть, на деле имя ему было — «кофе»?

Меж столов — новое явление. Высокий лоб, умные, чуть насмешливые глаза, смоляные усы свисают к белой, расшитой переплетенными алыми кольцами мантии. Серп на поясе.

— Дозволит ли почтенный купец обратиться к его дочери? Я филид, запоминатель второй ступени посвящения, я знаю больше сотни больших историй и малых без счета… Прекрасная дева скучает! Быть может, интересный рассказ будет к месту? Не позволишь ли ей задать тему моего рассказа?

«Отец» кивает. Можно. Все уставились. Хочется стать невидимой, чужое внимание жжет душу. Избавиться, поскорей! А из сердца рвется сокровенное:

— Про хранительницу этих земель. И не старинное, свежее!

Услышать, увериться, успокоиться.

Человек в белой мантии отвешивает поклон.

— Отличный выбор, о мудрая дева. Обычно мы, филиды, пересказываем старину, а свеженькое излагают случайные свидетели… или даже участники событий, которые, может, и видели все, да каждый со своего места. Я же могу выслушать всех и сложить общую историю, правдивую, интересную и полную. Это работа, и небыстрая, потому мне придется умолчать о том, что вовсе уж близко.

Полились рассказы, в которые, по очереди, и верилось, и не верилось… Как пришла сестра в одной рясе, а ее из–за ушей за нечисть приняли, а она от такого прозвища не отказалась! Раньше… То–то и дело, что раньше. Тогда, четыре года назад, и то жаловалась: вон, у дяди Григория дочь в броне и с копьем на коне скачет, а я августа — мне нельзя! Потом из–за этого звания стало нельзя даже книги читать и с сестрой разговаривать. Да и титул немного переиначили: «кровосмесительное отродье», вот она кто теперь! Как и Анастасия… Только в ней что–то жительницу холмов узнавать не торопятся. Уши маловаты?

Так и спросила.

Филид — так и ответил. Да, маловаты!

Приложил к голове собранные лодочками ладони, поболтал.

— У сиды вот такие.

Зло. Но Констант когда–то и не так передразнивал. Сестра ему как–то пообещала оторвать именно что уши — специальной ухоотрывалкой. Даже ящичек показала: мол, почти доделала… Или он предпочитает отсечение носа? Всего лишь патрикию за оскорбление святой и вечной августы меньше не положено. Зловредный племянник убежал жаловаться отцу… сам получил взбучку, отстал.

Что базилисса может ходить с непокрытой головой и открытыми ушами и не сгореть от позора, на собственном опыте убедилась.

Сказитель только собрался продолжать, а Баян возьми и спроси:

— А нельзя ли ее как–нибудь увидеть, хранительницу? Хотя бы издали?

— Просто, почтенный гость, — сообщил филид. — Вот поговорить — трудней. Нужно интересное ей дело. А увидеть ее проще всего утром, если с улицей повезет… Каждый день по городу бегает. Несправедливость высматривает.

— Просто? Пешком? Не в носилках, не в возке?

— Именно так. И вот что… Увидишь — дорогу не заступай, она всегда торопится. Шапку скинуть не забудь. Ее не уважать — не уважать Республику, то есть всех граждан. А потому — очень могут побить, особенно иноземца. Кажется, все. Удачи!

Завтра! Завтра удастся увидеть сестру. До вечера — ответы невпопад, и даже люди казались добрыми и неопасными, как в далеком детстве. До башни… Ох, как же она может теперь в башне жить? Может, думает, лучше самой закрыться? А еще — как ей пригодилась кривая сабля!

Тут вспомнился причал. «Всякая свободная отвечает за свои слова». Августа — тем более! Пришлось беспокоить «отца».

— Саблю? — удивился тот, — Стоило бы и поучить — и их, и тебя… Супруге хана стоит владеть клинком, но мы немного отложим уроки. Завтра утром узнаем, правит здесь твоя сестра или языческое чудовище, что только распустило слухи. Тогда и решим: тут сабле учиться или ехать в Африку, к дяде Георгию. Хорошо?

Опустился на колено, держит руки в своих… Смотрит в глаза — снизу вверх.

— Хорошо. Завтра!

И, когда он уже шагнул к двери, добавила:

— Кровосмесительное.

— Что?

— Чудовище. Кровосмесительное. Как я!

Когда вышел — села на постель. Только что верила каждому своему слову, а тут…

Вспомнился рассказ филида, другие слухи… Масло. Пение. Сидение на пятках. Это она откуда придумала?

Села в постели. Ноги под себя подвернула. Выпрямилась. Кажется, так? По крайней мере, ничего не болит. Все равно — странно. Страшно! И даже плакать нельзя! Разве завтра… Когда страхи разнесет ветер!

Заснуть так и не довелось, пока окно не посветлело. Только зевнула — уже от усталости — заглянули охранницы. Анастасия, словно не было бессонной ночи, вскочила навстречу. Сегодня! Сейчас!

Несмотря на весну, стужа усилилась. В Константинополе в такие дни ставят легкие стены на форумах, перекрывают улицы навесами, чтоб ветер не так гулял, чтобы бездомный люд не перемерз. Здесь бездомный жив не будет! На стылые камни ранних прохожих гонит дело или государственная служба. Да и не так все плохо, когда поверх кунтуша наброшен плащ. Как завернуть в него августу? Просто: сперва набросить на плечи, потом запахнуть полы: левый край забросить за правое плечо, правый — за левое. Они не убегут, в них грузики вшиты — если быстро идти, по спине хлопают. Вот и все о дурной погоде: сквозь плотную шерсть ни ветер, ни дождь не пробьются.

Вот нужная улица, нужный угол. Остается ждать, но разве можно ждать единственного дорогого себе человека — спокойно? Анастасии кажется: вот прибежит сестра, к ней прислониться — и четыре года кошмара исчезнут, а останется женская половина Большого Дворца, и старшая сестра, ведущая ее за руку… Куда? Неважно, хоть и на экзамен. Даже если опять будет неправильно подсказывать.

А если не сестра? Саженцы–деревца размахивают полуголыми ветвями, словно ветер утащил у них главное, любимое. Мимо торопятся первые прохожие — шапки, вороты, капюшоны. Здесь женщины ходят с непокрытой головой. Говорят, нельзя прятаться от Господа — зато от ветра и дождя — еще как! Сестры все нет и нет. На башне часы. Странные. Два круга — быстрый и медленный — проносят цифры мимо неподвижных указателей. Слева — медленный круг — часы. Справа быстрый — минуты. А сколько времени — не поймешь. Цифры — чужие, незнакомые. Холод достает до сердца — Августина наверняка сделала бы часовую машину со стрелками, как в Афинах, и цифры подписала бы римские.

Нетерпение оказалось сильней гордости.

Остановила самую знатную даму — и что та делает на улице в столь ранний час? Идет быстро, капюшон отброшен. Волосы рыжие… только у самых корней русые. Красится, грешница, и волосы распустила… Синее платье шито золотом, пояс — яркая цепь. Застегнута точно посередине, излишек до колен свисает, на конце золоченая гирька. Повернулась — семь подолов колоколами вздулись.

— Холмовых цифр не знаешь, только римские? — переспросила, — И то хорошо! Грамотная! Подумай, не стоит ли учиться дальше. Не думала, что когда–нибудь так скажу, но нам не хватает ведьм. С ног сбиваемся! А часы без стрелок сделаны с умыслом. Так, чтобы время узнать мог только грамотный… Лишний повод учиться.

Анастасия окаменела. Как это — в христианской стране так колдуньи нужны, что не хватает? Или, правда, в башне живет не сестра — синерылая демоница?

— Я христианка!

Тут и Баян встрял — по отведенной роли.

— Чего ты хочешь от моей дочери? Я сам не христианин, но она верит в распятого бога…

— Я тоже. И я не верю, что Господь, установив этому миру познаваемые человеком законы и даровав нам разум — не желает, чтобы мы пользовались что тем, что другим! И ведьма с ведьмаком — те, что в меру сил изучают эти законы… а не вызывают демонов, как темные колдуны. Церковь нас не то, чтобы одобряет — не осуждает. Ты купец? Подумай: после года на подготовительном курсе твоя дочь сможет быстро делить и умножать, освоит способы исчисления, которые позволят тебе гораздо лучше управлять средствами: это называется статистика. Выучит основы полезных для торговли в Британии языков, узнает многое об устройстве вещей…

— Интересно. Но — кто ты такая, и какова цена?

Аварин серьезен, будто вправду готов отдать августу в ученицы! Колдунья довольна.

— Разумные вопросы. Видно человека дела. Цена — десять солидов золотом, восемьдесят милиарисиев серебром или шестьдесят милиарисиев расписками хранительницы правды за год учебы. Или служба Республике. Год за год. Как видишь, душу не требую… Я — Анна, — имя произнесла так, словно его должны немедленно узнать, но к иноземцам снизошла, уточнила. — Анна Ивановна. Ректор Университета.

Бросила взгляд на башню.

— Похоже, сегодня опять опоздаю. Доброго дня, почтенные.

Ушла, оставив запах лука: вот чем гриву красит. Не торопилась. Не с ее чином. Ректор! В Большом Дворце только у одной дамы не императорской крови должность выше. Значит, здесь все–таки римские порядки, хоть и странные. Значит, с холма может явиться и сестра!

Так кто? Она или не она?

Сверху лишь шелест ветра… Сколько времени, сиятельная — так титулуется звание ректора — Анна так и не сказала. Может быть, уже поздно? Может быть сегодня хранительница правды, кто бы она ни была, промчалась другой дорогой? Хорошо бы… Можно будет вернуться в трактир. Там тепло, там надежда и отчаяние не будут разрывать сердце пополам. До вечера. А потом — снова? Вот Анастасия уже не знает, чего ждет, на что надеется и чего боится. Только широкая улица, только людей все больше, только…

ОНА!

Бежит не сверху, снизу: обратно в Башню. Ни с кем не спутать, ни со случайным прохожим, ни с чудищем из недавних кошмаров. Каждое движение стремительного бега словно кричит: «Я — Августина!» Сердце поет, и, словно не было всех уговоров: «Сначала посмотрим, потом разговаривать явимся. Нельзя же вот так, прямо на улице…» — младшая дочь императора Ираклия рванулась навстречу старшей сквозь напрасные окрики за спиной. Да она сама кричала — имя той, которую узнала.

Не остановилась, когда навстречу, вместо приветствия, хлестнуло заполошное, с захлестом за ветряки и валы:

— Не стрелять!

Тяжелый наконечник ударил по сланцевой плите, брызнули искры… верно, стрелок, выжав спуск, успел чуть отвернуть ручную баллисту. Второй болт пошел под ноги метнувшимся вслед аварам. Не видела! Пальцы вцепилась в плечи сестры, глаза впились в лицо — наглядеться!

Навстречу — плошки свинцовых глаз, стрелки треугольных ушей. Чудовище. Демоница из камбрийских сказок… Хочется кричать — но все силы ушли на последний рывок. Остались сведенные намертво пальцы, веки, которые невозможно зажмурить, потому что сквозь уродство проступают черты сестры. Ее высокий лоб, ее гордые скулы, и нос, и подбородок, и даже манера щуриться на яркий свет. Все перекручено, все изувечено, но все — ее.

Ни ужас, ни счастье, что боролись в груди, не добились победы — слились, стали одним чувством. Стали словами. Шепотом.

— Сестра, что же с тобой сделали…

Как только с губ слетело: «сестра», ужас ушел. Снова вместе! Прочее неважно. Анастасия плачет на родном плече, как мечтала долгие годы, и Августина–Ираклия хлюпает носом вместе с ней, обнимает, шепчет ласковое. Длинное ухо ворошит сестрины волосы, и в этом нет ничего странного или уродливого.

2

Двери распахиваются одна за другой, шуршит винт. Подъемная машина называется лифт. Послу в привычку, двоим, шагающим за спиной — нет. Изукрашенная броня, добрые мечи, кумач и золотое шитье плащей — ясные знаки положения. Один сед и могуч, а вечные проказливые морщинки вокруг глаз сегодня сменились треснутым льдом. Другой безус, но брови сдвинул к переносице, зубы стиснуты. Оба правы: ехали договариваться о подготовке визита Пенды, а придется каркать воронами. Дурные вести! Даже могильные. Что может их смягчить? Разве то, что принес их друг.

Насколько он друг бриттской богине, граф Окта Роксетерский ничуть не заблуждается. Дипломатия допускает дружеские чувства, но требует от честного человека — или божества — соблюдения интересов своего государства. Потому для него сперва Мерсия и Роксетер, для Немайн сначала Республика Глентуи и Камбрия. Дружба — потом, и поскольку не мешает.

Теперь — не мешает. Известие о гибели небольшого отряда на почтовой линии скреплено, как печатью, кровью врага. По недавно занятым землям бродят остатки разгромленных хвикке, что потеряли короля, урожай, землю, зачастую семьи, но не оружие и не способность убивать. Вот и ищут вдоль занятых бриттами и англами дорог пропитания и мести. Словно старые хроники вывернули страницы в зеркале: «и бритты бежали в лес, и мы на них охотились, как на диких зверей…» Так писали саксы, и совершенно не ожидали, что роли поменяются. Только банде дикарей не по силам разбить укрепление!

Почтовая станция была почти готова. Добротный бревенчатый дом выстроили квадратом — с прикрытым двором. Успели присыпать землей — по–норманнски, до самой крыши. Ни поджечь, ни развалить тараном. И все же он пылал… Ответом на вопрос: «кто?» застыла брошенная врагом катапульта. Окте уже приходилось встречать на поле боя латинскую мудрость, и что нужно делать, он знал. У дипломата всегда найдутся чернила, перо и пергамент. Немного времени — и готово плоское подобие. Вышло не слишком хорошо, но вдруг камбрийские ведьмы сумеют и по такому сглазить вражеские машины?

Потому на последних шагах — рисунок в руку, трубочкой. Пришли. Из–за дверей — перезвон девичьих голосов на полузнакомом языке. Греческий! Створки распахнуты. Зал с круглым столом, умершие на губах слова оборванного разговора. Никаких церемоний! Поворот к гостям — прыжком! Настороженные уши чуть трепещут. Немайн — словно гончая, рвущаяся со сворки! Поводок — левая рука, охотник… Охотница! Тоже сероглазая, и похожа на хранительницу настолько, насколько девушка–человек может быть похожа на девушку–сиду. На полголовы выше, через плечо переброшен хвост из волос, черных и блестящих, как нортумбрийский гагат. А глаза на мокром месте — как и у сиды.

Лицо Немайн светлеет, словно первый луч солнца после дождя выглянул. Взглянула в глаза, прочла вести — закаменела. Непоседливый ребенок обратился храмовой статуей. Всего отличия, что у крашеного мрамора не бывает красных зареванных глаз, да не говорит камень на языке Цицерона:

— Здравствуй друг. Что случилось?

Черноволосая шмыгает носом. От этой тучку еще не отнесло… Точно ревели, в обнимку, ручьями. Стоит, в левую кисть Немайн обеими руками вцепилась. Они что, знают? Уж не обзавелась ли Республика третьей ясновидящей? И как в таких условиях работать дипломату? Окта невольно оглянулся: спутники смотрят спокойно. Верно, рассказ очевидца может уточнить любое видение, а хранительница все равно вытащит подробности, и вместо нескольких тяжелых слов выйдет целая история — что застали, кто как лежал…

Немайн слушает. Куда делось счастье? Брови сведены, на лбу вертикальная складка. Изредка, на мгновение, прикрывает глаза. Вспоминает! Она ничего не забывает, и теперь перед ней, вместо заколотого, иссеченного, обожженного тела встает человек. Такой, каким сида видела его в последний раз. Каждый — жив. Большинство — веселы. Чего им горевать? Отправляются на новую службу… Интересную, это для камбрийца важно. Будут строить почтовые станции. Звон копыт, скрип колес, задорный девичий голос заводит песню. Сида смотрит вслед… как тут не оглянуться?

А каково ей — помнить всех? Так ведь и под Кер–Нидом было… Граф и рад бы сжать пытку, но — нельзя. Любая подробность может пригодиться для мести.

Наконец, закончил. Пока говорил, шло превращение. Встретила — веселая девочка. Теперь перед ним — богиня войны, по непонятному недоразумению одетая в веселенькое платье с вышитыми по вороту ромашками.

Неметона прикрыла глаза ладонью.

- Все, — сказала, — все. Кроме…

Махнула рукой — словно кровь с клинка отряхнула. Заметила свернутый в трубочку пергамент. В глазах полыхнула злая искра. Верно, раз она не сошла с ума за все битвы и все столетия — черная кровь из вражеских сердец действительно лечит боль потерь.

— Подобие?

Ладонь требовательно раскрылась. Окта вложил в нее рисунок. Наградой стал кивок.

— Пригодится. Сейчас соберем Совет… Насколько доверенны твои спутники? Кто они?

Граф уже называл имена охране: не фальшивые, но не совсем верные. На мгновение захотелось вывалить всю правду. Показалось правильней. Увы, приказ есть приказ. Представил: граф такой и элдерсмен[1] того–то. Номер не задался — сида подняла бровь.

— Лжет? — вмешалась девушка в странном наряде. В голосе — искреннее любопытство. Точно, ясновидящая… Думал, что хуже Луковки не бывает? Вот опровержение: получи и приложи печать. Если у этой к способности читать невысказанное богиней вслух еще и неспособность держать язык за зубами… Нион Вахан тоже поняла бы: лукавит, но промолчала бы. Нион, даром что почти ребенок, политик. Эта же — вовсе дитя, хотя в Камбрии таких, бывает, замуж выдают, да и в Мерсии кое–где. Только простая саксонка или горянка скажет: «врет», а то и «брешет», и не вырядится так. Посмеет — отец поперек колена бросит да выпорет как следует! Вот англичанки носят короткое — но и они, как Немайн, под короткую верхнюю тунику с разрезами по бокам оденут второе платье до пят, а не шаровары и обтянутые по ноге шнуровкой остроносые сапоги. Интересно, где такие наряды водятся? Ясно одно: не близко.

Хорошо хоть, отвечать на вопрос не обязательно. Немайн выручает.

— Не лжет. Предлагает правила игры. А у меня дела, и тебе стоит немного подождать наверху. Тебе отведут хорошую комнату…

— Нет!!!

Цепляется за кисть сиды, как ребенок — за материну юбку, ладонь к груди прижимает. В голосе не страх — ужас.

— Я только тебя нашла! Августина, ты что, не узнаешь меня? Я же Анастасия! Ну посмотри! Я же точно такая, как была ты! Я через весь мир ехала… Я докажу…

Снова слезы на глазах. У сиды уши прижаты, уголок губ подергивается. Скоро покажется клык — чуть подлинней человеческого. Влепит пощечину? Нет, прижала к себе. Рослая рыдает на плече у маленькой. Немайн гладит ее по голове, приговаривает:

— Я тебе верю. Верю, понимаешь? Ты Анастасия… Мы докажем это… А я — Немайн, я помнить тебя не могу. Но за тебя — глотку перегрызу, на меч брошусь, душу не пожалею. Веришь? Только не могу за тебя отдавать чужую жизнь. А теперь может умереть один очень хороший человек. Поверь мне, как я тебе, и прости… Посол?

Ее голос из бархата обращается шелковой струной. Такая может петь, а может перехватить глотку. Ласкающая смоляные волосы рука исполнена нежности — на лице оскал зверя. Клыкастый!

— Да, хранительница.