На причале встречают воины, ничем не отличимые от солдат с Родоса. Клепаные шлемы, щиты, равно округлые со всех сторон, лишь узор на рубахах иной, да короткие копья загнуты крючком. Тут же — безусое лицо, широкий подол с десятком вставок, светлая коса поверх пестрой накидки — и уши у нее островатые! Но и у девушки — такое же копье и щит. Разве к поясу привешен не топор на длинной рукояти — железный клюв. Легче, наверное.

— Здравия вам, гости, — греческий у нее старомоден и витиеват, — на земле республики Глентуи!

Кланяется слегка — и теперь говорит мужчина. Все привычно: портовый сбор, пошлина. Есть и новое! Ни на Дунае, ни на Рейне, такого слышать не приходилось!

— Если вы не собираетесь торговать в Кер–Сиди, а желаете подняться выше по реке, например, в Кер–Мирддин, пошлину платить не обязательно. Тогда вам опечатают трюм. Сорвете печати до отплытия — штраф. Если желаете пока прицениться, советую выбрать печати. Надумаете торговать у нас — оплатите пошлину, печати снимем… Не надумаете — серебро при вас останется.

Баян сразу согласился на печати. У одного из воинов с собой оказалась маленькая жаровня. Маленькая, но хитрая: внизу деревянная чаша с водой, выше железный противень с углем, над тем глиняная чашка для воска. Девица сунула руку в прорезь широкой юбки, достала палочку воска. Увидела, какими глазами глядит Анастасия.

— Карман, — пояснила на грубой латыни. — К разрезу изнутри небольшой мешок пришит. Очень удобно…

Вояки и купцы отправились обходить люки. Печати должны лечь как следует. Потом появились дела на берегу — отдать тот же дротик… Баян отправился притворяться с ними, экономить истертый медяк, оставив талант золота под присмотром обычной охраны, «служанок» с саблями на боку. В степи женщина может оказаться правительницей: регентшей при сыне, единственной наследницей отца, молодой вдовой без детей… Правление — это война, не только в степи. То–то сестра «Стратегикон» учила старательней Псалтири! На самом деле охранницы вполне достойны августы, все из хороших родов. Жаль, больно суровы. Пока рекой шли — ни на палубу лишний раз выглянуть, ни поговорить с кем. «Тебе нельзя!» А поболтать после молчания в башне так хочется!

Воительница осталась на корабле — ждать своих, присматривать за чужими. Оперлась на копье. Спросила:

— А кто вы будете? Я таких нарядов ни разу не видывала… А нравятся! Где такое носят?

По всей степи, неведомо какое столетие подряд. Ничего необычного. Аварский наряд в империи привычен, разве не на девицах. Камбрийка — рассматривает, и мелет, мелет языком. Глаза уставились мимо — на охрану. Купеческая дочь ей не интересна!

— Длинная куртка — хорошо, но рукав шнуровать? Нет уж, лучше … — тут она замялась, не нашла латинского слова — а, увидите. И спереди на одном поясе держится! Не дело. Штаны — хорошо, а то в порту сыростью поддувает. Но всего одна рубашка? Послушайте совета, добавьте еще хотя бы по одной, не то пальцем на вас показывать будут… А вышивки у вас какие!

В ответ — тишина. Для общения с восточными римлянами и торговли большинству авар вполне хватает греческого. На западном краю державы знают и латынь, но таких в охране не оказалось. Анастасия подумала — и вступилась за честь чужого народа.

— Этот язык здесь понимаю только я… Но раз ты знаешь греческий, говори на нем, и тебе ответят.

— Ой, привет тебе! Я вас греческим встретила, но эти несколько слов месяц учила! Глупая я, языки не даются. Ты кто?

Пришлось врать. Заодно объяснить, что мир большой, и менять наряды в угоду обитателям любой его части — полотна не хватит. Не говоря про лен и шелк. Камбрийке мало:

— А чего с отцом не отправилась? Новый город смотреть интереснее, чем топтаться по надоевшим за дорогу доскам! У меня–то служба, хоть и дешевая: за стол, наряд и угол. Я же не в дружине хранительницы, служу городу. Стража… как это… слово старое… О! Муниципальная!

По старым понятиям, выходит, она вигил. Сторожить тюрьмы, тушить пожары, собирать для Церкви десятину, порядок поддерживать — не имперская забота, городская. Занятие вполне почетное… Церберы смотрят, но латыни не знают. Выговаривать за болтовню будут позже, с глазу на глаз.

— Уйти без спроса? — как–то такая мысль и в голову не приходила. — Нельзя. Меня и так, видишь, охраняют!

— Так прикажи охране! Или тебя с корабля не выпускают? Боятся, что в чужом городе что нехорошее случится?

Анастасия кивнула.

— Варвары… Значит, ты вещь? Или просто трусиха?

— Я свободная и достойная девица! — дочери купца как раз, — а варварка ты. Ну, не римлянка же!

— Римлянка, — отрезала воительница, — клан Монтови, мы все от солдат из холмовых фортов, тех, что не ушли с Максеном Магном…

В истории императора Феодосия его соперника звали не Максеном, а Максимом, но перекрученные имена оказались такими же понятными, как и перекрученные слова местной латыни:

— Значит, я варварка, а ты достойная? А если обидят, защитить себя сумеешь? Или прятаться станешь — за отца, за брата, за мужа? Если брякнешь честное, но злое слово — защитишь право говорить, как думаешь?

Вспомнилось: заполнивший площадь сброд кричит матери, коронованной августе: «Ты не царица! Ты лишь мать императоров…» Мать тогда не смогла сделать ничего! Повернулась, ушла. А, правда, хорошо бы: вытащить крикуна из–за спин трусливой толпы, поставить в круг, нацелить смерть в глаза… Хороший обычай у варваров. Нет! У римлян. Рим никогда не стеснялся перенимать полезные обычаи соседей. Значит…

— Я не вещь. Придет время… — легенду тоже следует соблюдать! — Возьму в руки кривой клинок.

Даст Господь, доведется взглянуть в лицо племяннику–одногодку. Припомнить все… И вырванный язык матери, и истекших кровью братьев. Он меч не кровавил, приказы отдавал. Наверняка только пыжится хорошо, а дерется плохо.

От предвкушения мести лицо стало мечтательным… Настолько, что камбрийка сменила гнев на милость.

— Так ты еще ребенок! Ну, если так, ждать тебе недолго. Вон какая вытянулась! Кривой клинок, наверное, хорошо. У хранительницы тоже… — камбрийка аж глаза закатила, а слова для сабли в своей латыни не нашла. Вставила непонятное: «шашка». — Жаль, Лорн дорого просит за такое чудо: мне и за жизнь не скопить. Мастера попроще делают только прямые! Да и научиться владеть таким не у кого…

Пригорюнилась. И сразу — вспыхнула:

— Слушай, попроси отца! Пусть разрешит с нами клинками поиграть, с городской — ну их, сложные слова — стражей. Честью поклянемся — не обидим и защитим, как сестру… Ты научишься с прямым мечом скакать, нам покажешь, как изогнутым рубиться. А? Ну, соглашайся!

Анастасия сама не поняла, как согласилась. Потом вернулся Баян — довольный. Сказал, что все дела уладил, можно спускаться на берег: в городе найдется удобное жилище.

— Порядки тут странные, — сказал, — но мне нравится. Я заплатил и мне дали вот что…

На свет показалась стопка деревянных кружков. На каждом — рисунок. Корабль и монета.

— У кого есть это, имеет право на кров и стол в любом заведении, на вывеске которого такой же рисунок. Таких немало, и есть довольно приличные… Устроимся, разузнаем, как увидеть правительницу. Объявляться не будем. Сначала издали посмотрим…

— Почему? — спросила Анастасия.

— А если это самозванка?

— Кем нужно быть самозванке, чтобы построить это?

Рука обвела порт, и стены с башнями, на которых перестали крутиться крылья, и все крыши Города — зеленого камня и выцветшего тростника.

— Языческой богиней? — предположил Баян.

Ответом стало надменное фырканье наряженной в степной наряд римлянки.

В трактире началось обычное: обед в комнату, все входят–выходят, переговариваются по–своему, только Баян изредка что–нибудь наспех перескажет. В путешествии у него дел не было, так сколько интересного рассказывал! А тут — скука. В трех шагах от свободы… Шаг к двери — окрик на плохом греческом:

— Нехорошо.

Анастасия остановилась. Да, это — ее охрана. Только как ее охраняют? Как во дворце, или как в темнице?

— Нехорошо, — отрезала так решительно, как сумела, — но надо.

Сделала шаг вперед — и ничего. Только ворчание за спиной. Рука легла на ручку двери. А на нее — чужая рука, сильней.

— Подождать Баян.

Как в тюрьме или как во дворце? В гинекее тоже не все разрешали. Требовали спросить маму. Только… Теперь Анастасии не двенадцать лет! Вырваться? Просто. Здесь считают себя римлянами. Достаточно заголосить на латыни, что тебя, свободную римлянку, похитили. Дальше аварам будет очень плохо. Особенно когда Анастасия сумеет доказать, что действительно является римской гражданкой… и не простой!

Но Баян — действительно хороший. Или притворяется? Под сердцем нехорошо заныло.

— Хорошо. Подождем.

Ожидание. Наконец — уверенные шаги. Вот он остановился, увидел настороженные лица.

— Что случилось?

Спрашивает по–гречески. Значит, главный ответ — за ней.

— Я хочу спуститься вниз к вечерней трапезе.

— Зачем?

Вот это она придумала!

— Не в аварском обычае прятать дочерей. Получится подозрительно.

— Но ты же боишься большого количества людей. Их будет много.

Анастасия прокляла собственный язык! Да, за время путешествия аварин многое рассказал, но и узнал, оказывается, немало!

— Я не могу прятаться всегда. Надо привыкать… И мне будет проще, если на меня не будут обращать излишнего внимания.

— Будут.

— Почему?

Аварин вздохнул.

— Ты красивая. Вот почему, когда мы уплывали — лучшие женихи лучших родов обещали ждать решения твоей старшей сестры…

— Есть долг. Иначе гречанки бы в степь редко выходили.

Четыре года назад она бы сказала «никогда». Но многое переменилось. А Баян — не шутит! Неужели, правда — красивая? Кровосмесительное чудовище?

— Есть долг. И есть радость, что долг может связать с красивой и умной девушкой, а не с тупой уродиной… Здесь тебя сочтут дочерью купца, трактир купеческий. Не передумала выходить?

Помотала головой в стороны. Баян снова улыбается:

— Помнишь, у болгар это «да»?

— Помню. Не передумала… Ох, дай мне сил, Господи!

Сил хватило. Ступни сами вспомнили правильную походку… сколько учили: «у базилиссы нет ног!» Теперь же, как плавно ни шагай, всяк увидит мягкие сапожки. Но — дошла до места, села рядом с поддельным отцом, который и выбрал заказ:

— Местная кухня! Но такая, чтобы грек переварил.

Анастасия смотрела в стол. Чтобы стало страшно — ушей достаточно. Пиршественная зала гудит, мелькают обрывки разговоров. Вот кто–то возмущается:

— Представьте, добрые люди, только с барки схожу — суют какой–то лоскут и предлагают заплатить! Я, конечно, кожу им обратно, в морду. Кто знал, что это знак… Подергался по городу, возвращаюсь — а в порту говорят: для вас уже особая цена. Вдвое выше прежней. Хранительница де велит грубость терпеть, но цену набавлять… Хамы! Неужели в городе нет заведения, в котором кормили бы просто за деньги? Без всяких глупостей.

Значит, Баян предусмотрителен, а страна — действительно необычна. Деньги и в империи значат многое, спорят со спасением души, а уж в землях варваров… Расслышать бы ответ! Когда голос не налит праведным гневом на людей иного обычая, в трактирном гаме его не вдруг различишь.

— …пытались … маленькую булочную … рабочих, что строят … нет! … толпа! Но никого не убили! Лилась бы кровь, если бы не рыцари Немайн!

— Почтеннейший, здесь полагают, что абы кто не имеет право кормить людей. Нельзя доверять всякому проходимцу желудок… Может, правы?

— И все равно… Я из Испании, сам не гот, больший римлянин, чем эти варвары! Но гостиниц для подобных мне… Ну, пусть достаточно. Но ведь не пускают туда, куда сами ходят!

— А германцы везде ходят. Им только за красный флажок нельзя.

— А это что?

— «Опасность». Упасть, значит, что–то может на голову — никаких извинений, сам виноват! Или под землю провалишься…

— В преисподнюю, что ли? — хохот.

— А лучше в преисподнюю. Видел, улицы чистенькие? Заметил решетки по краям? Я спрашивал, зачем… Внизу галереи, туда вся грязь проваливается. Высокие, чтоб чистить. Человек, говорят, не наклоняясь ходит — если ног при падении не сломал. Потом лежи, жди, пока нечистоты поднимутся, закроют рот, потом ноздри… Страшная смерть! И позорная. Так что за флажки нельзя. Даже саксам! Странно: думал, местные с ними воюют.

А вот и человек из–за стойки вмешался в разговор. Тоже латынь, но выговор иной. Мягче. И слова произносит медленней.

— Позвольте заметить, почтенные, что помянутые вами германцы — из королевства Мерсия. Никакие, в Аннон, не саксы! По большей части англы, а на добрую треть и вовсе наш народ. К тому же у них это есть!

— Что?

Пришлось поднимать взгляд — поверх голов, в красующуюся над стойкой копию вывески. Там значок торгового гостя нарисован, но не один. Рядом множество других.

— Такой знак! «Друг Республики». Их везде пустят, конечно, но мой трактир — рекомендован. Так что вас, любезные гости, никто не обидел. Мой трактир из лучших. А я сам хранительнице… Ну, не родня, но из того же клана! Привилегия у нас — королями быть не можем. Не наше это — приказывать. Зато помочь людям сговориться — умеем.

— Это так?

— Просто. Вкусно накормим, настроим беседу на мирный лад — сами не заметите, как все споры добром разрешатся. Сытый с сытым, и волки не грызутся. Да и встретить нужного человека проще, если на вывески заведений поглядывать. Кому куда по чину…

Баян щелкнул пальцами, словно мысль, как комара, прихлопнул.

— То есть, если на пивном доме изображены только дерево и топор, то туда могут войти лесорубы, но честного купца выкинут?

Трактирщик просиял.

— Ты понял! Пойми, малые люди тоже имеют право на общество себе подобных. Свободный человек должен служить под чьим–то началом, таков мир. Но где–то должна быть вольная воля, и только плечо равного рядом? Так почему не в пивном доме?

— Разумная система, — согласился аварин. — Есть место для достоинства. Есть уважение к положению. А знаки не подделывают?

— А как? Ну, разве Робин Добрый Малый сумеет. Видишь ли, тут есть защиты…

Слова, слова… Людей много, а тебя словно и нет. Даже кожаный кружок не помогает. Сейчас это хорошо. Получается, что и люди вокруг — и есть, и понарошку. Не так страшно! Можно осторожно опустить взгляд… Снова не на людей! На первую перемену. Кожаный мешок… и это можно съесть?

— Ножом, ее, — голос из–за плеча, — она мягкая. Позволь, покажу, как…

Словно стольник за трапезой настоящего отца… Только в Большом Дворце мясо не грозило брызнуть соком при неловком движении. Просто жареные куски, наваленные на большое блюдо. А тут… Из раны в боку бурдюка ударил ароматный пар.