В семье одного из таких гугенотов встретила Мария одного голландца-католика и полюбила его.

Когда молодой человек пришел к Генриху Кермакеру просить руки его дочери, не скрыв, что и Мария согласна вверить ему свое счастье, старый гугенот грозно взглянул на него и, не говоря ни слова, вывел его за руку из ворот своего замка и запер их на замок.

Мария оказалась пленницей, и отец не только запретил ей выходить из замка, но и принял меры, чтобы она не могла ослушаться его: с тех пор он всегда держал двери на запоре и собственноручно отпирал их при стуке молотка или выпуская служанку для покупки провизии. Но служанка была хитрая девушка, очень любила и жалела свою госпожу, и при ее посредстве молодые люди без труда могли поддерживать между собою постоянные сношения. Время шло: наступила осень; все деревья разоделись в пурпур и золото; сентябрь был уже на исходе.

Было воскресенье; погода стояла солнечная; чудный прозрачный воздух разносил по берегу звуки церковных колоколов; они переливались и, словно весело догоняя друг друга, доносились и до Кермакерского замка, где старый гугенот в своей мрачной комнате, с раскрытой Библией в руках, тщетно ждал свою дочь и служанку к утренней молитве: в одной из церквей, звуки колоколов которой доносились до него, венчалась Мария с католиком-голландцем.

Узнав об этом, проклял гугенот свою дочь. Еще мрачнее и суровее стало его лицо, еще яростнее возненавидел он католиков, и еще тише и пустыннее стало в его доме, — словно исчез последний озарявший его луч света, замолк последний звук песни.

На место прогнанной молодой служанки была взята какая-то старая гугенотка из отдаленной местности, и замок точно вымер.

Но старый хозяин не находил себе покоя: он не читал больше Библии и не проклинал католиков, — страшная тоска щемила его сердце, и целыми днями ходил он по комнатам и почти целые ночи бродил по дюнам, ища забвения.

Прошло месяца два, и вот, в ночь на св. Екатерину посетило его странное видение: он лежал в постели, и вдруг пронеслась над его головой какая-то холодная струя воздуха и комната озарилась голубоватым светом, хотя ночь была совсем темная. Свет этот шел от стоявшей у постели его прозрачной фигуры. Гугенот не узнал ее, но почему-то догадался, что это была Мария. Она устремила на него скорбный взгляд и как будто хотела сказать что-то.

Гугенот приподнялся и спросил:

— Мария, ты ли это?

Фигура, не двигаясь, протянула ему кольцо.

Он хотел взять его, но все исчезло…

Целый день ходил по дюнам Кермакер и наконец к вечеру вернулся домой.

— Господин! — сказала ему впускавшая его служанка. — Я воспользовалась вашим отсутствием, чтобы зашить ваш пуховик, и вот, что нашла я внутри него! — и она подала ему тоненькое измятое колечко вроде обручального.

Вздрогнул старый гугенот и взял кольцо.

Не говоря ни слова, вышел он из замка и пошел по дороге в Пенвенан. Он пришел к своей прежней служанке, когда вся семья ее уже сидела за ужином, и, не поклонившись никому, обратился к служанке и, подавая ей кольцо, спросил:

— Узнаешь ли ты это кольцо?

— Да, это кольцо молодой госпожи, — она его потеряла в день своего бегства и, хотя мы и искали его, но не нашли. Нам нельзя было терять много времени, и госпожа сказала мне, что это очень дурное предзнаменование.

— Где же она могла потерять его?

— Оно завалилось где-нибудь в вашей спальне; мы там укладывались, зная, что туда вы не войдете до вечера.

— Служанка нашла его в моем пуховике.

— Ну, это могло случиться: пуховик давно распоролся, но я не успела зашить его, кольцо и могло закатиться туда.

— Где теперь Мария и ее муж? — тихо продолжал Кермакер.

— Дня через два после свадьбы вышли они на корабле дядюшки Мадека в Амстердам. Никто не хотел брать на свою палубу «проклятую отцом женщину», — каждому ведь своя жизнь дорога, — но старый Петр Рун, шкипер корабля «Санта-Мария», согласился взять с собой обоих тезок: «Мария — тезка корабля, — смеялся он, — а ее муж — мой тезка».

— А где же теперь корабль «Санта-Мария»?

— Уж это вы спросите дядюшку Мадека, — мы ничего не слыхали.

На другой день разыскал Кермакер дядюшку Мадека в Порт-Бланке и спросил о судьбе его корабля.

— Да вот, жду его так чрез месяц, если будет попутный ветер; такой глухой осенью ничего предвидеть нельзя. Надеюсь только, что он не выходил еще из Амстердама, а то плохо пришлось бы ему третьего дня на св. Екатерину, — буря была страшная, и много кораблей погибли.

— А вы наверно знаете, что он благополучно достиг Амстердама?

— Конечно, знаю: долговязый Лука его там видел, и Петр Рун наказывал сказать, что в начале пути натерпелись они беды, но потом буря утихла, и они дошли благополучно. Зимовать же там не будут, — идут домой с грузом железа.

— Кто этот Лука?

— Шкипер корабля «Вьерж» из Порт-Вьерж: он пошел вчера на зимовку домой.

— Не слыхали ли вы от него, что сталось с моей дочерью и ее мужем, отплывшими отсюда на «Санта-Марии»?

— А! С «проклятой парой»? Думаю, что ничего: Петр Рун взялся доставить их в Амстердам, — значит, уж и доставил: его слово крепко. Посердился я на него за это, да что делать? Не давши слова — крепись, а давши — держись.

Несколько спокойнее вздохнул Кермакер, узнав, что с кораблем «Санта-Мария» не случилось ничего, и что в ночь, в которую он видел Марию, корабль стоял на якоре в Амстердаме и молодая чета была на твердой земле. Тем не менее, совпадение бури в ночь на св. Екатерину и видения в ту же ночь беспокоило старика, и он решился, дождавшись возвращения Петра Руна, подробно расспросить его.

Наконец, накануне крещенского сочельника матросы дали знать Кермакеру, что «Санта-Мария» вошла в порт и разгружается.

С трепетом в сердце пошел старый гугенот в порт и разыскал Петра Руна.

— Я не знаю, куда они делись! — отвечал тот на вопрос Кермакера. — Не успели мы выйти из Порт-Бланка, как разыгралась страшная буря, и целую неделю мы были на волоске от гибели. Ну, вот и взбунтовалась моя команда, и стала требовать, чтобы я высадил «проклятую пару» на берег или спустил бы ее на дно морское. Я и ругался, и просил, — ничего не помогало: совсем осатанели. Крепко жаль мне было бедных невинных молодых людей: были они оба прекрасны, добры, а уж любили друг друга — на удивление! Но что станешь делать? Родительское проклятье в море — это камень на шее! Два дня уговаривал я своих чертей хоть до Дюнкирхена довезти их: «Опускай на берег, а то спустим и тебя вместе с ними на дно морское!»

Ну, берег был недалеко, — спустили лодку, сел я на руль, мой товарищ да молодой голландец взялись за весла, и едва-едва дошли мы до берега, хотя и был он в виду.

Всю дорогу мы пели молитвы: знаете, лучше уж предстать перед Всевышним с молитвой на устах, чем с бранными словами: а, ей-Богу, были мы близки к тому свету, гораздо ближе, чем к этому! Однако Бог помиловал.

Тут была рыбачья деревушка. На берегу столпилось много народа, и все смотрели на нас, выпуча глаза: «Кого, — мол, — это несет в такую бурю да на наши рифы?» Сочинил я этим людям целую историю, что взялся я будто бы довезти их до Дюнкирхена, но что должен возвращаться обратно, а потому они решили сойти на берег и попробовать добраться туда хотя бы сухим путем. Рыбаки приняли их радушно и обещали постараться переправить их до Дюнкирхена, до которого было недалеко. Прощаясь, я посоветовал молодым людям не вверяться больше морю: оно не любит «проклятых». Если они меня послушались, то, наверное, теперь они уже давно в Амстердаме.

Мы же с товарищем благополучно вернулись на «Санта-Марию». Буря утихла, подул попутный ветер, и скоро мы были уже в Дюнкирхене.

— Благодарю вас! — сказал печально гугенот. — Я должен ехать разыскивать мою несчастную дочь, я не могу оставаться в неизвестности. Не знаете ли вы какого-нибудь корабля, который выходил бы сегодня в Голландию?

— Что вы, сударь! Какая христианская душа выйдет на крещенскую ночь в море? Теперь там разгуливает один только Черный капитан на своем Летучем корабле.

— Ну, а завтра?

— Ни завтра, ни послезавтра, ни через неделю: январские бури не для нас поют свою отходную.

Молча встал старый гугенот, не поверив шкиперу, и пошел в Порт-Бланк. До ночи ходил он по берегу из харчевни в харчевню, где обыкновенно собираются моряки поболтать и попить сидра. Везде спрашивал он, не намеревается ли кто-нибудь выйти в море, и везде, смеясь, отсылали его к Черному капитану на его Летучий корабль.

Поздно вечером возвращался Кермакер в свой замок и на берегу почти у самого дома увидал человека, расхаживавшего взад и вперед по дюнам; у берега стояла лодка, а вдали, за рифами, виднелся корабль. Ночь была лунная и очень светлая.

— Ты с корабля? — спросил гугенот этого человека.

— С корабля.

— Куда идете?

— В Голландию.

— Когда?

— Через час.

— Можешь ли взять меня? Я щедро заплачу за проезд!

— Поедем!

— Но я должен зайти домой, — собраться: путь далекий!

— Хорошо; только не опоздай.

Поспешил Кермакер домой, разбудил спавшую уже служанку, объяснил ей, в чем дело, и, наскоро собрав необходимые вещи, пошел вместе с нею на берег.

Человек с лодкой все еще ждал его.

Долго стояла старуха на берегу, следя за лодкой, уносившей ее господина, и дивясь шкиперу, который остановился с кораблем у самых рифов. Наконец, в чистом ночном воздухе донеслись до нее оклик «подавай!» и звон цепи. Она вздохнула и пошла домой, но на пороге дома она еще раз оглянулась на море, и показалось ей, что корабль как-то странно расправил паруса, поднялся к небу и исчез в облаках…

Не вернулся больше гугенот в свой замок, и никогда никто не слыхал о нем.

— Унесся жестокий отец на Летучем корабле! — говорили с полной уверенностью окрестные жители.

Недели через две после исчезновения гугенота вернулся на родину в Пенвенан один матрос. Судно, на котором служил он, погибло у берегов Голландии в ночь на св. Екатерину, и почти никто не спасся из бывших на нем. Он говорил, что вся беда произошла оттого, что в Дюнкирхене на их палубу была принята проклятая отцом Мария и ее муж:

— Бедные люди натерпелись столько бед на сухом пути от разбойников и от всякого бродячего люда, что решились уж лучше снова ввериться морю. Не хотелось мне выдавать земляков, а потому ничего не сказал я капитану, да что же хорошего? Лежат они теперь на дне морском, а вместе с ними и многие другие! Проклятому отцом человеку все равно уж не жить на свете, а другие-то за что пострадали?

Старая служанка не захотела оставаться в Кермакерском замке, и его заколотили наглухо. Долго стоял он пустой и заколоченный, и пески беспрепятственно заносили его. Только и заглядывали в него, что контрабандисты да разбойники, — привольное было это для них убежище! Каждый же добрый человек готов был сделать большой крюк, лишь бы не проходить мимо замка. Ну, а надсмотрщики-то ведь тоже люди, — охота же и им была ходить в ту сторону!

Так и оставался он необитаемым, и дурная слава о нем росла да росла.

Лет сто тому назад сельская община решила наконец взять в свои руки эти пришедшие в полный упадок строения, и вскоре были они проданы какому-то художнику. Тот не успел еще оглядеться в них, как началась революция, и дом не подвергся разрушению лишь только потому, что и так давно уже представлял собою именно то, к чему стремились разрушители, — т. е. груду развалин.

После революции купил замок какой-то негоциант, но скоро разорился; потом устроили в нем школу, которая сгорела, так что под конец, лет шестьдесят тому назад, купил его за бесценок местный старожил, нажившийся, говорят, контрабандой, но балагур и общий любимец, Жозон Брианд. Некоторые соседи смеялись над его желанием зажить барином, другие жалели его: «Вон, человек спятил с ума и лезет в драку с чертом!» — говорили они.

Но он расхаживал себе в ярко-пестром жилете и приглашал всех на новоселье.

Жена Жозона была простая, скромная женщина, и не по вкусу были ей эти высокие покои с узенькими окнами и остатками каких-то «рож» на стенах, — так величала она стенную живопись. Единственная дочь их, Мария, была замужем за шкипером коммерческого корабля, и муж ее, возвращавшийся только на зимние месяцы, занимал исключительно все ее помыслы. В его отсутствие целые дни проводила она в своей комнате за Библией и Евангелием.

— Нехорошо так любить мужа! — ворчал иногда отец. — Вспомни пословицу: слишком много никуда не годится.

— Ну что же? — отвечала она. — Не будет любви, не будет и жизни.

Все затеи Жозона зажить в замке барином кончились тем, что он уступил настояниям жены и дочери и перешел в небольшую пристройку современной архитектуры, маленькие комнаты которой были и светлы, и уютны. Замок же отпирался лишь в большие праздники, для гостей или во время муниципальных выборов, или же, наконец, для местных балов по подписке. Мало-помалу Жозон принялся за старый образ жизни, и если не выходил больше в море «вести беседу с иноземными шкиперами», как, подмигивая, говаривали соседи, то зато часто выезжал на рыбную ловлю да по-прежнему охотно спешил на помощь погибающим, когда на море бывало неблагополучно.

Опять сентябрь был уже на исходе. Погода стояла ясная, солнечная, но холодный ветер задувал с моря.

Было воскресенье; служба в церкви кончилась, и народ высыпал было на морской берег, но ветер стал крепчать, вихрь взрыл и закрутил мелкий песок с одной, с другой дюны, и толпа очень скоро разошлась по домам.

— Ну, быть буре, дети мои! — сказал дядюшка Жозон жене и дочери, возвращаясь из церкви. — Надо пообедать поскорее, да выйди на берег и на всякий случай приготовить лодку.

Однако, пока семья обедала, ветер как будто стих, а солнце так и пекло.

После обеда опять все высыпали на берег, и теперь стало ясно, что это затишье было перед бурей. Мужчины стали вытаскивать свои лодки на песчаное прибрежье и с трудом справлялись со своим делом: песок и острые камешки так и летели прямо в лицо. Море разыгралось, сильные порывы ветра срезывали белые головки волн и рассыпали их мелкою пылью.

К вечеру буря разразилась вполне: ветер выл с такой силой, будто целый легион злых духов налетал на Кермакерский замок и грозил разрушить его. О сне нечего было и думать в такую ночь, и семья Жозона не расходилась. Вдруг постучались к ним в окно.

Дверь приотворилась, и кто-то сказал:

— Большой корабль погибает у берега.

В одну минуту выскочили они на улицу. Луна светила довольно ярко, но бешеный вихрь, подымавший прибрежный песок, слепил им глаза. Перебраться через дюны можно было только чуть-чуть что не ползком, пользуясь промежутками между порывами ветра. Море с шумом и ревом катило свои кипящие волны. Надо было иметь опытный глаз, чтобы сразу различить в море судно. На берегу столпилась масса людей, и все следили за кораблем; казалось, крики отчаяния доносились оттуда; как будто можно было даже рассмотреть, как растерянно суетились там люди.

Жозон подошел к толпе, наблюдавшей за кораблем, и пригласил желающих попытаться вместе с ним подойти к кораблю на его надежной лодочке и спасти хоть кого-нибудь. Гробовое молчание было ответом на его предложение. Вглядевшись в толпу, он не узнал никого из них.

— Ба! Да это, верно, рыбаки с того берега сами приютились здесь от бури! Им, видно, уже не до того, чтоб помогать другим!

— Там дальше, должно быть, стоят наши, — Корр и Ивон Томас! — сказала Мария.

— Некогда бежать за ними, дитя мое! садись на весла, авось, доберемся до корабля: пусть же не говорят соседи, что труслив стал Жозон с тех пор, как сделался владетелем замка!

Прыгнула Мария в лодку и взялась за весла: с детства сроднилась она с морем и нисколько не боялась за себя. Волны нещадно хлестали в лодку и перекатывались через нее, обдавая Жозона и Марию с ног до головы. Вот встал огромный вал, лодка высоко поднялась над водой… Еще миг, — и вся эта громада обрушится на нее… Но твердой, привычной рукою правил Жозон, и не трепетало мужественное сердце Марии, и лодка, наконец, достигла корабля. Там все было тихо и безмолвно: ни суеты, ни криков отчаяния; одна только высокая черная фигура стояла на корме, и не успел Жозон ухватиться за висевший канат, как человек этот, одетый в черный плащ, спрыгнул уже в лодку и проговорил что-то на каком-то странном языке. Марии показалось, что он сказал на старом бретонском наречии: «Отчаливай! Никого больше нет!» Как ни старался Жозон узнать от него, куда делся весь остальной экипаж, он ничего не добился и решил, что, вероятно, люди сели на лодки и оставили корабль в ту самую минуту, как он с берега наблюдал за суетой, происходившей на палубе. Человек в черном сел на весла, а Жозон опять на руль.

«Что за странные рукава у этого человека, — точно на портрете Генриха Кермакера!» — подумала Мария.

Быстрота, с которой неслась лодка на обратном пути, была изумительная, и не прошло и полминуты, по мнению Жозона, как они причалили уже к берегу. Мария вместе с матерью, дожидавшейся их на берегу, побежала вперед, чтоб переодеться поскорее и, подходя уже к дому, к удивлению своему увидала, что Жозон и незнакомец повернули к главному входу замка и скрылись в дверях.

— Время ли хвастаться замком! — проворчала с досадой жена Жозона. — Шел бы скорее снимать мокрое платье да ужинать!

Между тем, дело было вовсе не так: незнакомец сам шел впереди Жозона, и последний с удивлением заметил, что он повернул в замок.

Жозон только что хотел было предупредить его, что двери замка заперты и что он живет в пристройке, как двери уже отворились. Жозон подумал, что его жена забыла запереть их и собирался хорошенько побранить ее за небрежность; незнакомец же шел твердым шагом вперед, и Жозон едва поспевал за ним, теряясь в догадках, что было за дело этому человеку ночью в пустом доме.

Луна светила ярко, и было светло, как днем.