Сильное, обросшее мускулами и посеченное боевыми шрамами тело. Кстати, кое-какие из этих шрамов побаливают от холода и сырости. А между лопаток чешется. В пятке трещина. Низ живота горячо и сладко ноет, отзываясь на женское присутствие. Все это даже забавно.

   И у меня есть  имя — Агнирсатьюкхерг,  и есть прозвище —  Змееглавец. Здесь все имеют прозвища, даже короли... Я начальник королевской стражи, и это я стоял в карауле, когда король Итигальтугеанер Свирепец вошел в свою спальню, отослав прочь постельников и постельниц, и заперся изнутри.

   Уже тогда я знал, что король не выйдет из спальни.

   Я смотрю на ветхого колдуна Свиафсартона и на принцессу Аталнурмайю Небесницу, и страх, застывший на их лицах, меня потешает. Любопытно, как они себе все представляли? Что я вытяну им утраченного короля из своего рукава, как мошенник игральную карту? Определенно они не предвидели никаких иных отвратительных ритуалов, помимо самого Воплощения. Они полагали, что вернут меня  к жизни, и все  тотчас же разрешится, словно бы по волшебству.

   Во всяком случае, принцессочка, эта глупенькая смазливая киска, наверняка так и думала.

   Старый хрен Свиафсартон, точнее —  Свиафсартон Страхостарец, наоборот, надеялся исполнить сокровенный ритуал, никаких ощутимых результатов, как водится, не достичь и с чувством исполненного долга отправиться спать.  Все эти трели на тему  «ах, правитель... мы потеряли нашего любимого правителя... верните нам правителя...» на самом деле его нимало не заботили. А заботили его единственно застарелая болячка в заднице, жжение в желудке и чесотка между пальцев ног.

   (Отрадно узнать, что я не утратил еще некоторые свои качества из предыдущего Воплощения.  Тогда воспринимать телесное благополучие собеседника было необходимо для исполнения Веления. А теперь? Даже не знаю...)

   Но вот за каким бесом за ними увязался начальник стражи., то бишь я?! Я-то на что рассчитывал? Ну, конечно, служебный долг, сопровождение царственной особы, то-се...

   А по-моему, ты был просто самонадеянным ослом, Агнирсатьюкхерг Змееглавец! Изволите видеть: питал надежду, что все обойдется.

   Что старый хрен  Свиафсартон содеет  пару-тройку своих обычных фокусов, дабы произвести впечатление на киску-принцесску, тем самым сохранит лицо и с маразматически глубокомысленным видом объявит, что-де высшие силы равнодушны к злополучиям королевства.

   Что киска-принцесска вздохнет, может быть, поплачет-погорюет, и утешится — в сильных объятиях настоящего мужчины.

   А на престол взойдет новый правитель... эх, вот знать бы кто.

   Ну и дурак же ты был, Агнирсатьюкхерг, поделом же тебе! Был — потому что от тебя уцелела лишь оболочка. И эта оболочка, со всеми ее знаниями, со всеми тайными мыслями и помыслами, теперь досталась мне. И я намерен употребить ее для достижения своей цели с наибольшей пользой.

   Впрочем, Змееглавец многого не знал и не стремился знать. Кто мало знает, тот долго живет. Вот, к примеру, нищеброду с выгребных ям Охифурха... как бишь его?.. Ульретеогтарху... тоже мне, имечко! как у благородного!., а прозвище вполне подобающее — Говенная Морда... по слухам, недавно пошел восьмой десяток, если молва не врет, явился он неведомо откуда лет десять назад, ни черта-то не знает, кроме своей помойки, а живет-коптит и в ус  не дует... Хотя если взять того же Свиафсартона: уж столько знать, сколько он знает, никакой головы не хватит, а годков ему, пожалуй, что и побольше будет, чем Говенной Морде, а ведь туда же, живет-коптит, трех королей пережил, и Итигальтугеанера Свирепца, поди, тоже переживет — если, конечно, не сыщет при помощи вызванных из самой преисподней черных сил!..

   Тот, кто посулил ему, Агнирсатьюкхергу, возвышение при дворе, чертог в Хумтаве — богатой северной части города при жизни и курган в сто локтей высотой в Долине Королей после смерти, благоразумно сохранил свое лицо в тени, но оставил  свой личный знак в подтверждение твердости слов и дел. Где тот знак хранится, отныне ведомо только мне. От дуралея Агнирсатьюкхерга всего и требовалось, что проследить, дабы шум и крики, доносившиеся из королевской спальни, не достигли сторонних ушей...

   А и не было никаких криков! И шума особенного не было. Тому два свидетеля имеются — старший мечник Лиалкенкиг по прозвищу Плешивец и копьеносный сотник Когбосхектар по прозвищу Без Прозвища. Втроем стояли, втроем слушали, втроем и перед синклитом жрецов оточлись, слова друг друга крест-накрест подтвердив возложением рук на алтарь Мриосианза и пролитием крови в чашу Ийдебгеттаура. Сволочь жрец, глубоко секанул мою ладонь своим кинжалишком... А доносились ли из спальни короля  крики, голоса либо иной какой шум? Нет, не доносились. А выходил ли король из спальни своими ногами либо влекомый неким третьим лицом или же группой лиц, по своей воле или по принуждению? Нет, не выходил. А замечено ли было входящим в спальню короля некое третье лицо или же группа лиц, из числа тех, кому это не приличествует ни по чину, ни по степени родства, либо даже и приличествует? Нет, не замечено. Точка. Ни Мриосианз, ни Ийдебгеттаур кривды не узрели и уличающих оную знамений не выказали.

   Потому  что спрашивал исключительно о дверях, о шуме за дверями, о подозрительных тенях в коридоре да посторонних в королевском дворце, и ни одному из жрецов не взбрело на ум задать простой и точный вопрос: кто надоумил да что посулил?..

   Но что-то не понравилось мне тогда в ответах моих подельников, и уже тогда зародилось смутное подозрение, что недоговаривают они и ведают чуть больше, чем говорят. Эх, палачей бы сюда из подземелий Узунтоймалсы с их снарядами для извлечения признаний из сомкнутых уст... да вот не хватило жрецам проницательности.

   А мне — хватит.

   Вот только с кого начать? С Плешивца или с Без Прозвища?

   Выбор не так прост, как кажется.

   Измещение — это вам не с кочки на кочку скакать. Это дорога в один конец, обратного пути нет. Потому что оставленное мною тело — словно поношенная одежда, и годится разве на удобрение. Двум душам в одном теле не обитать, прежнюю душонку я оттуда вытолкнул, изместил, а теперь еще и сам изготовился сбежать. Так было  заведено,таков Уговор.

   А если я намечу для нового Измещения не то тело, какое нужно, не с той памятью?! Это значит — суждено мне  какой-то отрезок пути блуждать в потемках.

   Одно только любопытно: что случается с душой, которую внезапно и без спросу вышвырнули вон из собственного тела? Испаряется ли она, как утренняя роса, или слоняется по земле без пристанища, кляня злую судьбу  да лиходея-телохвата?..

   — Что вытаращились? — спрашиваю я, ухмыляясь. — Не узнали? Я все тот же добрый Агнирсатьюкхерг Змееглавец. И мы сейчас двинемся во дворец, где я хотел бы заняться расследованием странного исчезновения нашего доброго короля...

   — А что случилось  с Элмизгирдуаном Угольно-Черным? — опасливо спрашивает Свиафсартон.

   — Это еще кто таков?!

   Старый хрен тычет неверным пальцем в сторону Каменного Алтаря.

   Так вот как они называют меня в своих ритуалах. Элмизгирдуан... Угольно-Черный... хм... Почему, зачем?! Впрочем, не хуже и не лучше других, должны  же они  как-то меня обозначать...

   В сгустившихся сумерках внутри Каменного Алтаря можно различить бесформенную груду, похожую на кучу навоза после стада носорогов — если бы тем вдруг удумалось опорожниться в одно время и в одном месте. Так вот как я выгляжу в глазах огиссов... вернее, выглядел. Потому что обратной дороги нет, и воротиться в эту навозную кучу, вдохнуть в нее жизнь и вернуть ей прежний, наводящий ужас облик мне уже никогда не удастся.

   А ведь это все, что осталось от целой расы тукнругилухов. От целого мира, что предшествовал этому! Большая навозная куча. Угольно-черная... Занятно.

  — Сожгите на рассвете.  Или пустите на удобрение. Иного применения этому нет.

  — Ты не будешь... оскорблен?

  — Оскорблен?! Ха... Нисколько.

  Знали бы они, сколько миров до них обернулось навозной кучей...

  Киска-принцесска семенит рядом, в своем развевающемся плаще, который чересчур велик для ее юного тела, и я ощущаю бурлящее в ней любопытство. Ей невтерпеж заговорить со мной.

  Раньше она о таком, небось, и не помышляла. Агнирсатьюкхерг Змееглавец, грубый солдафон с невнятной речью и похотливыми глазками, был ей безразличен и даже мерзок. Это его уделом было жарко сопеть и облизываться, глядя ей  вослед. Мнить себя принцем крови, делящим с ней королевское ложе, наяву же овладевая изукрашенной потаскухой в Веселом квартале. Одиноко взгнетать свой детородный снаряд в казарменном нужнике, вызывая в распаленном воображении ее дивный облик...

  — Я могу обратиться к тебе? — наконец отваживается она.

  — Все, что угодно, Небесница.

  — В тебе  осталось что-то от Змееглавца?

  — Только это тело. И немного воспоминаний.

   Здесь я немного кривлю душой. На самом деле многое, очень многое осталось от Змееглавца.

  — Кто ты? Демон? Злой дух? Призрак, блуждающий между живыми?

  — Ни то, ни другое, ни третье. В вашем языке нет названия для моей сути. Я — первый и, возможно, единственный в своем роду. Никогда ничего не слышал о других таких, как я.

  — Но у тебя есть название для своей расы?

  — Нет, Небесница. Моя раса — это я сам. Когда мне дают имя, моя раса обретает название. Хм... Раса угольно-черных элмизгирдуанов.

  — И все же...

  — Скажу одно: я видел демонов. Я видел всех демонов ада. Они приютятся в моей душе, и еще останется место. Я встречал злых духов. Перед моей злобой они были кротки, словно играющие на лужайке дети. Я встречал призраков. Сейчас я думаю: в том, что они блуждают между живыми без успокоения, есть и моя вина. Где-то позади нас тащится, кляня судьбу и собственную глупость,  бестелесная тень Агнирсатьюкхерга Змееглавца.

   Аталнурмайя в испуге оборачивается.

   Я заливаюсь смехом...  у Змееглавца был довольно неприятный смех, скорее смахивающий на ослиное взревывание. И я поневоле ловлю себя на том, что по-прежнему гляжу на киску-принцесску его глазами. Его жадными, похотливыми зенками. Проникаю взором под трепещущие покровы, мысленно срываю их и дорисовываю воображением пленительные очертания ее юного тела... нетрону тую грудь... неласканный живот... невспаханное лоно...

   Змееглавца можно понять. Смел ли он надеяться при жизни, что Аталнурмайя Небесница заговорит с ним, как с равным, да еще проявит к его особе столь жгучий  интерес?!

   — Значит, ты злой демон?

   — Я не демон, Небесница. Но во мне — бездна зла.

   — А есть ли в тебе хотя бы крупица добра?

   — Во мне скрыты бездны всего, что рождалось во всех  мирах. Следовательно, есть место и добру. Но...

   — Что же, договаривай!

   — Меня редко пробуждают для добрых дел.

   — Как мне называть тебя?  — снова шепчет принцесса. —  Кто ты сейчас — Агнирсатьюкхерг или Элмизгирдуан?

   — И снова ни то, ни другое, Небесница. С каждым Воплощением я становлюсь иным. С каждым Измещением я меняюсь. И при этом всегда остаюсь самим собой. Придумай мне имя и называй этим именем. В конце концов,  это лишь звуки твоего нежного голоса.

   — Скользец, — с улыбкой произносит она.

   — Отчего же Скользец?!

   — Оттого, что ты скользишь между временами и мирами, от тела к телу. А захочешь тебя поймать — ты проскальзываешь между пальцев...

  Скользец... надо же такое придумать! Смешное имя. Пришел Скользец — вам всем конец.

  — Эта способность — лишь малая часть меня. Произнесенное Веление сделало ее моим главным оружием в этом  мире. Иная формула Веления — иные способности... Никто еще не ухитрился стребовать с меня того, что было бы для меня невозможным.

  — Должно быть, эти люди не страдали избытком фантазии.

  — Люди? Хм... пожалуй. Не страдали. Все их желания, все Веления были довольно однообразны. К тому же это были не люди. Впрочем, это вопрос терминологии.  То, как они себя называли, было вполне сходно по смыслу.

  — Значит, мы не первые в этом мире?

  — И даже не двадцатые...

  — Так ты бессмертен, Скользец?

  — О нет, Небесница. Я смертен, и не просто смертен. Я бесконечно смертен!

  — Что это значит?

  — Исполнив Веление, я должен умереть вместе со своим телом. До следующего Воплощения... Таков древний Уговор. Смерть — всегда смерть. Но когда к ней привыкаешь, она становится разновидностью сна.

   — А разве никто не желал  измерить пределы твоих способностей?  Хотя бы из чистого любопытства? Например, приказать тебе убить себя раз и навсегда...

   — Никто, Небесница. Меня не вызывают из любопытства. Меня вызывают от безысходности.

   Я не хочу рассказывать ей про авакуапеулиа. Это слишком светлое воспоминание, слишком личное, чтобы делить его с посторонним существом, с кем я очень скоро принужден буду расстаться навсегда. Это неизбежно. Все уходили, уйдут и огиссы... вернее, люди — как они себя  называют. Обозначение не хуже и не лучше других.

   — Но ты мог бы?

   — Что? Убить себя? Разумеется, Небесница. Это не вопрос. Но... Разумеется, я устал, и в минуты слабости мечтаю тихо и безмятежно умереть. Но я не хочу убивать себя!

   — А если тебе прикажут?

   — Не в этом Воплощении. Я уже выслушал Веление и намереваюсь его выполнить. Даже если в конце концов  все пожалеют об этом...

   — Что означают твои слова?

   — Только то, что они означают.

   — Но ты найдешь моего отца, Скользец?

   — Я найду вам короля. Я начал цепь Измещений, а на другом конце этой цепи меня ждет твой отец, живой или  мертвый.

   Аталнурмайя поджимает губки. Многое отдал бы, чтобы проникнуть в ее мысли. Но сделать это я могу одним  лишь способом — Измещением.

   Впрочем, ничто мне не препятствует.

   Возможно даже, что она что-то знает о судьбе своего  отца. Возможно...

   Но пока мне хочется видеть ее рядом с собой, нежели самому быть внутри нее. Ох, уж эти оковы тела, тени чу жих чувств!..

   Возле рощи на окраине Алтарного поля нас дожидаются кони. Вернее — звери, которых здесь называют конями и используют для верховой езды. Раньше «конями» называлось совсем другое... Здесь же переминается с ноги на ногу и нервно зевает полусотня копейщиков в походных латах. Среди них — Когбосхектар Без Прозвища. Огромный, волосатый, косматая грудь, косматые лапы, жесткая черная шерсть пробивается даже на расплющенном носу. Не проронив ни слова, смотрит на меня с подозрением.  Копье в его руках кажется тростинкой.

   Мы молча стоим и ждем,  пока притащится старый хрен Свиафсартон Страхостарец. Как бы не загнулся по дороге... Пособить ему нет никакой возможности. Коня не пошлешь. Традиция первая: на Алтарное поле можно ступать лишь жертвенным животным. То есть пришлось бы того конька сразу и почикать... А на руках его допереть можем лишь мы двое, я да принцесса. Традиция вторая: на Алтарное поле можно ступать лишь посвященным. Принцесса посвящена от рождения. Агнирсатьюкхерга пришлось посвятить непосредственно перед ритуалом и на скорую руку. До сих пор саднят сакральные надрезы на плечах и спине. Но от этой неприятной повинности нас, по счастью, избавляет традиция третья: до магиеносных иерархов на Алтарном поле нельзя дотрагиваться никому, кроме им же равночинных.

   Аталнурмайя берет  меня за руку. Посвященным дотрагиваться друг до дружки не возбраняется.

  — Скользец, а у демонов бывают дети?

  — Все дети — порождения демонов, — отшучиваюсь я.

   По ее виду не сказать, что Небесница оценила шутку. Скорее смахивает на то, что она внезапно втемяшила себе какую-то шальную мысль.

  — Следуй за мной, — вдруг велит Аталнурмайя и направляет коня в рощу.

   В спину мне летит чей-то короткий смешок...

   Что она задумала?! Неужели?..

   Ну так и есть. Едва только пахучие плети кустарника скрывают  нас от взоров полусотни грубых псов войны, как Небесница спрыгивает  с коня, швыряет на землю свой необъятный плащ и начинает деловито обнажаться.

   Какие-то бесчисленные ремешки, шнурки, застежки...

   — Давай, Скользец,  — шепчет она знойно и невнятно. — Сделай мне демона...

   — Что это, Небесница? Блажь или дурная шутка?