— Это приказ, обалдуй.

   Элмизгирдуан Угольно-Черный не обязан подчиняться чьим-либо приказам — он уже во власти определяющего Веления, отданного ему в Каменном Алтаре.

   Но Агнирсатьюкхерг Змееглавец вовсе не прочь подчиниться, что и делает с большой охотой и рвением. Увы, в пылу страсти он  не успевает заметить, был ли он первопроходцем или шел к девичьим прелестям проторенной дорожкой. Он вообще ничего не успевает заметить.

   Всё происходит в большой спешке и суете.

   Мне достается роль стороннего наблюдателя, ироничного и безучастного. Здесь нас таких трое — я и кони.

   — А сейчас ты кто? — требовательно спрашивает Атал нурмайя.

   — Твой раб, Небесница! — пылко хрипит Змееглавец.

   Эти мне оковы тела...

   Приводим себя в порядок и под одобрительными переглядываниями копейщиков — мол, а Змееглавец-то, оказывается, истый орел! саму принцессу огулял, во как! — появ ляемся из рощи. Ждать Свиафсартона, который уже близок.

   Наконец этот трухлявый пень, сипя, кашляя и сморкаясь, доползает до своего коня, но взгромоздиться на него не имеет  никаких сил и обвисает на своем посохе, как  тряпка. Тощий, как  тот посох, не плешивый даже, а какой-то шелудивый, сморщенная бурая рожа в лишаях и шрамах. Это у всех старых колдунов поголовное: не то чужих заклятий следы, не то собственных...  Когбосхектар перекладывает копье в правую  руку — левша, стало быть, — берет старца за пояс и легко вскидывает в седло. Силы этот зверовид неимоверной. Может убить человека, переломив через колено. И убивает, если придется.  Может брошенным копьем пронизать самые прочные латы,  будто кисею. И пронизывает...

   В кромешной темноте, сопровождаемые завыванием далеких шакалов и уханьем ночных птиц, мы возвраща емся в город. Я замыкаю процессию.

   Уже в виду городских ворот ко мне приближается Без Прозвища.

  — Как всё было? — любопытствует он.

   Невинный, казалось бы, вопрос. Что он хочет знать —  как всё было на поле или как всё было в роще?

   А для чего ему понадобилось знать, как всё было на поле?! Он что-то  заподозрил или тоже в деле? Что-то Змееглавец не припомнит  об его, Когбосхектара, участии... Это что же, какая-то неучтенная ниточка к про павшему Свирепцу? Интере-е-есно...

   Однако же то, что мне нужно, от Агнирсатьюкхерга я уже получил. Кроме, пожалуй, личного знака его нанимателя. Знак хранится в тайнике, как ему и положено. Никуда он не денется и без Змееглавца...

   Измещение.

   Я немного удивлен тем, что мой собеседник резко клонится на шею коня, а после кулем валится наземь. Немного — потому что это Когбосхектар был бы удивлен изрядно тому, что Агнирсатьюкхерг Змееглавец вот только что был в полном здравии, и вдруг ни с того ни с сего завел глаза... и даже попытался бы предпринять какие-то действия, а я, Скользец, не удивлен ни чуточки, и потому спокойно продолжаю свой путь уже в одиночестве.

   Если что меня и поразило, и даже раздосадовало — так это собственная оплошность.

   Несчастный болван Когбосхектар ничегошеньки не знает о заговоре против короля. Какой еще заговор?! Против самого короля?! Да кто же посмеет!.. Он бесхитростно уповал, что его старинный приятель Агнирсатьюкхерг щедро поделится с ним впечатлениями от перепихона с королевской дочкой.

   Вот уж воистину, пошел посрать  — лишился жопы...

   Так, и что мне теперь прикажете делать с этой горой мышц, с этим бездонным, вечно бурчащим от грубой пищи животом, с этим беспрестанным свербежом в шерстяных зарослях на загривке и на холке?

   Исчезновение Змееглавца ни у кого не вызывает подозрений. Копейщикам он чужой, раз его нет — стало быть, так и надо, ускакал куда-то по своим недоступным их разумению делам. Свиафсартон слишком озабочен собственными болячками и тем, как бы после всего пережитого не отбросить сандалии до прибытия во дворец. Пожалуй, лишь Аталнурмайя приметила его отсутствие, и то с большим запозданием.

   — Эй, ты, — надменно окликает она меня. — Куда подевался начальник стражи?

   — Его больше нет, Небесница, — гундосит Без Прозвища и сооружает на мохнатой роже подобие улыбки. — Но Скользец все еще рядом с тобой...

    Выражение панического ужаса  на ее рожице доставляет мне неописуемое удовольствие.

   Обожаю пугать маленьких засранок. Обожаю! Высокородная сучка может корчить из себя принцессу, властительницу, наследницу трона, но при всем этом она как была, так и останется маленькой засранкой. Посадить такую на одну ладонь, а другой сверху — хлоп, и стереть, словно тлю... или наступить на одну ногу, взять за другую... как ту мелкую потаскушку из Слогрима... как она смотрела, как она орала, как умоляла пощадить... Что,  не  нравлюсь? Боишься? То-то же, сикавка... Катись своей дорогой, нечего ошиваться возле настоящих мужиков. Такой, как я, коли уж возьмется дрючить, так после ты не то что на лошадке разъезжать — на пуховой подушке примоститься не смо жешь. Сучка... засранка... принцесса, драть твою мать...

   — Что приуныли, сволочи? Копейщики вы или убрукские евнухи?! Подтянуться, сопли подобрать, песню орать!..

   Над полусотней взвивается песня.

   Про что могут петь грубые солдаты по пути в казарму? Про баб, жратву и бухло. Какие слова будут в этой песне? Да уж такие, что у стороннего человека уши в трубочку свернутся. Даже старый хрен Свиафсартон очнулся, вскинулся, закрутил башкой и пришпорил коня, лишь бы подальше от этого паскудного хора. А принцесса — та  вообще чуть из седла не выпала, с-сучка...

   Ладно,  уеживай прочь, к своим куклам-конфетам. А мы покамест займемся мужским делом — лиходея скрадывать. Того, что Итигальтугеанера Свирепца изобидел. Короля нашего, милостивца-благодетеля, вояку и гуляку, словом — истинного мужика, не какую-нибудь там кислорожую сволочь.

   Полусотня, будя своим диким ревом спящий город, пересекает пустую рыночную площадь и утягивается в казарму.

   Я же, поотстав, правлю в противоположную сторону — за принцессой и старым колдуном, которых уже принял под свое крыло дворцовый караул. Хотел бы я знать, как эти двое объяснят стражникам исчезновение Агнирсатьюкхерга.

   У сторожевого крыльца спешиваюсь, отставляю копье, присаживаюсь на ступеньки. Нужно выждать, пока уляжется кутерьма. А потом забрать из заветного места заветный же знак. Или даже не забирать — а постеречь, не придет ли за ним кто, вспугнутый известием о пропаже Змееглавца.

   Дверь бесшумно отворяется.

   Из темноты  медленно простирается  тонкая белая длань и манит меня.

   С недоумением поднимаюсь и иду на зов. Лапа на худой случай устроена на рукояти кинжала. Эх, копье бы прихватить, да за своды цеплять будет, грохоту не оберешься.

   Мой  проводник, с головы  до ног закутанный в бесформенную накидку, семенит впереди, ныряет в закоулки, отпирает какие-то двери, в общем — чувствует себя как дома.

   — Эй, — окликаю его шепотом, — ты, мать твою, кто?

   — В жопе долото!  — злобно шипит он, не оборачиваясь. — Шевели копытами, носорожья задница!

   Грубит, сволочь. Наш человек...

   Во дворце, против ожиданий, тихо. Никто не носится с факелами и криками: «Измена! Начальника стражи пришибли на хрен!..» Изредка слышатся чьи-то приглушенные голоса, да вереницей призраков проходит дальний караул, да где-то каплет с потолка вода.

   Мы сворачиваем в тесную, забитую каким-то хламом конуру. Мой маленький грубиян запирает дверь и, пока я торчу истуканом, напряженно раскорячась и до половины вытянув кинжал из ножен, с помощью нехитрого заклинания зажигает масляный светильник в бронзовой чаше. Конура наполняется прыгающими тенями и оттого делается еще теснее.

   В горле моем застревает незаданный вопрос.

   Потому что он оборачивается, скидывает накидку и оказывается  принцессой Аталнурмайей Небесницей в натуральном виде.

   То есть буквально в натуральном, потому что под на кидкой она совсем голая.

   Сколько же ей лет? Ну-ка, прикинуть... Появилась она на свет в тот славный год, когда мы вернулись из похода на Руйталирию... пили по этому поводу, помнится, как в свой последний час, не щадя живота, заблевали всю казарму, ступить было некуда... одни тайком вздыхали, что, мол, лучше бы у короля родился  наследник, потому как негоже отдавать королевство, такими трудами и такой кровью собранное, за дочкой в приданое в чужие руки... другие, наоборот, строили хиханьки да хаханьки, что, мол, теперь всякому из нас выпала удача завалить принцессу на мягкое, по достижении ею невестинского возраста, и заделаться, стало быть, королевским зятьком... так что лет ей, не сбиться бы, примерно пятнадцать, или чуть больше. Возраст подходящий. А уж дородная она да гладкая на все во семнадцать, есть за что ухватить, в костях не заблудишься.

  — Расслабься, олух, — шепчет она. — Наверное, не ожидал?

  — Чего угодно, только не этого, Небесница... — бормочу я, не убирая руки с кинжала.

  — Так кто ты сейчас?

  — Скользец, к твоим услугам, Небесница.

  — И что ты сделал с беднягой Агнирсатьюкхергом?

  — Всего лишь покинул его тело и взял себе другое.

  — В этом есть какой-то смысл?

  — По правде сказать, небольшой. Это был неверный выбор.

  — И что ты намерен делать дальше?

  — Взять себе другое тело.

  — Может быть, мое?

  — В этом еще меньше смысла. Я не думаю, что это по может моему поиску...

  — И всё же, Скользец, я предлагаю тебе свое тело...  второй раз за одну ночь.

   Эта маленькая сучка держится так, словно всю свою короткую жизнь торговала собственной щелкой в Веселом квартале!

  — Ты хочешь, чтобы я трахнул тебя? — зловеще хрипит Без Прозвища.

  — Да, хочу. Подари мне демона, Элмизгирдуан!

  — Я не Элмизгирдуан, я Когбосхектар. А знаешь, почему меня называют Без Прозвища?

  — Почему же?

  — Потому что мое настоящее прозвище нельзя произносить вслух при посторонних. Мое настоящее прозвище настолько непотребно, что даже грубые копейщики краснеют, как целки, и жмутся задами к ближайшей стене. Потому что я сбился со счета шлюхам, подохшим подо мной...

  — Давай, Без Прозвища! Трахни меня, покажи свою доблесть! — стонет она, дрожа от похоти.

   Ладно, ты сама захотела.

   Прости мне это бесчинство, Свирепец. Видно, быть мне твоим зятьком...

   Едва сдерживая рвущийся из груди рык, я расстегиваю пряжку, распускаю шнуровку и обнажаю свое главное орудие.

   Гляделки у этой сучки лезут на лоб. Рот приоткрывается в изумлении. Она переводит взгляд со вздыбленного снаряда на мое искажённое страстью лицо и обратно.

   И вдруг... начинает хохотать.

   Ее корчит от смеха! Ее прошибают слезы!

   — Как... — пытается она выговорить, сгибаясь пополам, — нет, как... как ты находишь эту штучку в темноте... когда хочешь облегчиться?!

   В моих глазах полощется красная пелена. Голос похож на рёв раненого животного. Я лют и страшен.

   — Ты смеешься надо мной! Я убивал и за меньшее!..

   Она едва не валится наземь:

   — Прежде чем убить, попытайся изнасиловать!

   — Иногда я поступаю наоборот!..

   Путаясь в ремнях, пру на нее. Убить эту сучку. Разо рвать пополам. Растоптать, размазать...

   Давясь смехом, Аталнурмайя швыряет мне в лицо пригоршню мельчайшего праха и произносит короткое заклинание. Что-то там вроде «айюнафилхорайя... ахоа ноба... иномлантауна...»

    И я, не довершив шага, обращаюсь в дерево.

    Магия. Ненавижу магию.

    Кажется, у  меня даже листья появились, а корни я прямо-таки ощущаю собственными пятками. И где-то на  верхних ветках свила гнездо какая-то блядская птица...

   — Так ты намного лучше, — говорит Небесница с удо влетворением. — Даже твое достоинство, кажется, увеличилось в размерах и стало пригодно к употреблению. Уж  никак не тот прыщик, что был раньше.

   Она снова хихикает.

   — Эй, Скользец, ты еще тут? Или  Когбосхектар тебя  окончательно задушил?

   — Я никуда не исчезал, Небесница. Всё ждал, чем же  ты огорошишь этого простодырого скота.

   — Вот и дождался.

   — Только не надейся, что твоя детская магия сгодится  против меня. Хочешь, я  отпущу зверя на волю?

   — Уж лучше сделай ему шишку побольше.

   — Ты все еще намерена ублажить свою странную прихоть?

   — Я решила, что стану матерью демона. И стану ей, даже если мне придется трахаться с деревом вроде этого. Даже если мне придется перетрахать все деревья в округе!

   — У матерей демонов незавидная судьба. Обычно они  умирают еще при родах.

   — Откуда ты знаешь?

   — Я видел это не раз.

   — Добавь еще, как ты любишь: и не двадцать... Твоя мать тоже умерла?

   — Я не был рожден матерью. И не забудь: я не демон.

   — Ах да, помню, ты Элмизгирдуан Угольно-Черный из  расы угольно-черных элмизгирдуанов.

   — То, что ты делаешь, лишено всякого смысла. Лишено по двум причинам. Причина первая: что бы ты себе ни воображала, я не демон. Причина вторая: ты всё равно не доберешься до меня, как бы того ни желала. Всякий раз ты совокупляешься не со мной, а с телом, которое я всего лишь выбрал в качестве сосуда Для своей сущности. Или накинул на себя, как та накидка, на которой ты стоишь ногами. Кувшин не может обладать достоинствами вина, что было в него налито. Одежда не будет сильной, умной или пригожей, как тот, кто ее носил.