— Взгляните, — доктор встал, подошел к противоположной от двери стене и, повинуясь легкому касанию его пальцев, она стала прозрачной. — Вам это ничего не напоминает?

За окном был космос.

Глава 3

Спустя пол часа Ковалев и Шерр сидели в огромной, как небольшая площадь, кают-компании линкора и прихлебывали чай из вполне обычных на вид стеклянных стаканчиков. Правда, как объяснил доктор, на такой вот стакан мог наехать танк безо всякого вреда для его целостности, но это уже было выше понимания Ковалева. Еще доктор, почему-то смущаясь, объяснил, что за последние годы пристрастился к земным напиткам, особенно к чаю и молоку. Ковалев лишь пожал плечами — его данный факт не очень волновал. Мало того, что он не видел ничего удивительного в том, что у человека могут быть свои привычки, пусть и отличные от принятых на его Родине, так ему было еще и просто все равно. Куда больше его беспокоили совсем другие вопросы и первым в их списке стоял вопрос о том, что же ему делать дальше.

Доктор не торопился. Чай с плюшками… Было похоже, что он наслаждается ими. Просто ему было хорошо и, как ни удивительно, его эманации тепла и спокойствия подействовали на Ковалева успокаивающе. Возможно, доктор этого и добивался — кто знает? Ели предположить, что это правда, то у доктора все получилось — Ковалев наконец-то успокоился. И постепенно чай вновь стал сладким, плюшки — мягкими, тело наконец расслабилось. Через блоки, которыми человеческий мозг отделяет наше сознание от чрезмерных стрессов, до него начало доходить, что он сидит, облаченный в самую обычную больничную пижаму, посреди огромного, стерильно-чистого помещения, что этим огромным даже по меркам планеты, не говоря уж о корабле, где каждый кубометр пространства на вес золота, помещением уже давным-давно никто не пользовался и что по пути сюда им не встретилось ни одной живой души. Нет, корабль не был мертв — воздух был чист и свеж, не стерилен, а именно свеж, пропитан незнакомыми запахами. По коридорам двигались многочисленные роботы самых причудливых форм. Шерр походя пояснил, что одни роботы — ремонтники, другие — уборщики, третьи, четвертые, пятые… Ковалев не пытался запомнить — зачем? Оставаться здесь он не собирался, ну а если деваться будет некуда — будет время научиться.

Ковалев звенел самой обычной на вид ложечкой в самом обычном на вид стакане. Подстаканник, тоже вполне обычный, был, похоже, из серебра, разве что рисунок был незнакомый — во всяком случае, нагревался он в точности как серебряный, однако никаких неприятных ощущений это не вызывало. Вообще, тело Ковалева изменилось не только внешне — та железяка, которую он выломал в медицинском блоке, оказалась из какого-то высокопрочного сплава. Доктор еще удивился, как это она отломилась — неужели кровать попалась бракованная? Ковалев, как раз в тот момент рассматривавший железку, смущенно пожал плечами и, по привычке любого мужчины проверять предметы на прочность, чуть нажал. Металл согнулся, как пластилин и Ковалев, не долго думая, одними пальцами, не напрягая остальных мышц, легко завязал толстостенную трубку диаметром сантиметра в три в узел. Доктор, увидев это, внешне остался совершенно спокоен, но Ковалев готов был поклясться, что, не будь его здесь, глаза доктора выпучились бы от удивления и повисли на стебельках, как у рака.

Резко повысившиеся физические возможности оказались не единственным изменением — как оказалось, он почти не чувствовал неудобств, связанных с изменением температуры, а его кожа, совершенно не потеряв чувствительность, стала намного прочнее. Обострились слух и обоняние, глаза начали различать невиданные раньше оттенки, увеличилась скорость реакции… Шерр гонял на своем приборе разные тесты, брал кровь на анализ, бил Ковалева слабыми электрическими разрядами — бесполезно. Ковалев все это чувствовал, но это не было болезненным. Неприятным — да, но не более. Доктор мрачнел все больше, а потом сказал, что на корабле (линкор «Громовая звезда», как объяснил Шерр) нет оборудования, которое позволило бы адекватно изучить новые возможности организма Ковалева. Точнее, кое-какие возможности увидеть было можно и невооруженным глазом, но как, за счет чего они достигнуты, было совершенно непонятно. Шерр так и сказал, сердито сверкая глазами — похоже, он был из тех фанатиков ученых, которые, столкнувшись с проблемой, упираются рогом и не бросают дело, пока не решат эту самую проблему или не свалятся в изнеможении. Однако сейчас был не тот случай — оборудование медицинского бокса было обычным медицинским же автоматом-диагностом со стандартной программой и стандартным спектром возможностей. Вырастить оторванную в бою руку или ногу — это запросто, но провести какие-то более сложные работы — извините, это вам не высокомощный биоскан, входящий в оснащение исследовательских кораблей. Хотя могли бы и воткнуть — вечно они на мелочах экономят — так можно было вкратце перевести на нормальный язык длинную тираду Шера, если выбросить из нее горячие проклятия, образные сравнения и многоэтажные словесные конструкции. Более совершенное оборудование, как объяснил Шерр, находится на флагманском линкоре, мирно (насколько это слово вообще может быть применимо к боевому кораблю вообще и к самому совершенному в галактике боевому кораблю в частности) болтающемуся сейчас вместе со всей эскадрой где-то на орбите Сатурна, однако вряд ли поможет и оно — тут нужны даже не столько приборы, сколько специальное программное обеспечение к ним, а вот его-то у доктора как раз и не было.

Так что, потыкав Ковалева для очистки совести еще какими-то датчиками, Шерр плюнул и решил отложить разговор на потом, дабы передохнуть, перекусить, чем Бог послал (удивительно, но опытный космонавт атеистом не был — более того, среди космолетчиков вообще, как объяснил Шерр, атеисты составляли меньшинство) и поговорить заодно. Вот и сидели они теперь, булки кушали и за жизнь разговаривать готовились.

Шерр вновь начал первым — очевидно, решил, что клиент созрел. Отставив стакан, он аккуратно промокнул губы самой обычной, опять же, бумажной салфеткой, скомкал ее и бросил в стоящую на столе пепельницу. Или что-то напоминающее пепельницу — Ковалев не уточнил, предпочитая для себя называть предметы привычными словами. Внимательно посмотрев на Ковалева, Шерр задумчиво, чуть растягивая слова, произнес:

— Если позволите, я начну издалека…

— Издалека будет долго, — невежливо перебил его Ковалев. — Давайте лучше кратко — кто вы, что вы и зачем я вам понадобился?

— Вы? Мне? Да вы, если честно, мне совершенно не нужны. Я наткнулся на вас случайно — полетел на охоту, понимаете, смотрю — плетется кто-то. Ну, я снизился, выпустил двух роботов-разведчиков и они вас притащили. Честно говоря, я даже не знаю, зачем я это сделал — очевидно, сработал инстинкт врача. Вы уже почти не дышали и были обморожены до такого состояния, что в условиях вашей планеты единственным спасением для вас была бы ампутация всего, что только можно отрезать. Во всяком случае, ни рук, ни ног спасти бы уже не удалось. Я запихал вас в регенерационную камеру — и она повела себя неадекватно. Теоретически регенератор должен был просканировать вас, считать генетический код и на основе этого кода вырастить утраченные конечности, а заодно и все, что было повреждено в организме. Вы вышли бы абсолютно здоровым человеком, не более, и ушло бы на все про все часа два. Однако, по непонятной причине, вместо стандартной программы запустилась программа генетической оптимизации. Честное слово, я даже не знал, что она была в памяти компьютера — очевидно, сохранилась с тех времен, когда этот корабль использовался каким-то образом в эксперименте по созданию суперсолдат. Точно не знаю, но даже в этом случае программа была заблокирована наглухо и почему она запустилась мне еще предстоит разобраться. Если получится, конечно, этот долбанный регенератор — детище еще Первой империи, мы так и не смогли разобраться в принципе его работы и лишь бездумно копируем первичный образец. Но, так или иначе, ваше тело было практически полностью растворено и клонировано вновь. Процесс занял месяц по вашему времени — из-за этого в свое время программа и была свернута, затраты на создание суперменов не оправдывали результата. Но, так или иначе, на выходе получилось то, что получилось, хотя я, признаться, не ожидал — результат превзошел любые теоретические выкладки. Теперь не знаю даже, что с вами делать. В космос выбросить на всякий случай, что ли?

Доктор улыбнулся, показывая, что шутит, но секунду спустя улыбка исчезла с его лица. Он даже не успел рассмотреть движение Ковалева — только смазанная тень и резкий порыв ветра — столь быстрым оно было. Миг — и он висит в воздухе, а Ковалев спокойно, совершенно не напрягаясь, держит его на весу за горло. Одной рукой.

— Вам не кажется, что кто кого выкинет в космос — вопрос спорный? — Ковалев чуть ослабил хватку. — Не шутите так больше, пожалуйста.

В сложившейся ситуации подчеркнутая вежливость просьбы прозвучала угрожающе и, когда отпущенный наконец Шерр вновь сел, массируя помятое горло, на свой стул, то смотрел он на Ковалева если и не со страхом, то с заметным уважением.

— Признаться, не ожидал, — хрипло выдавил он из себя. — Однако, это очень хорошо, что у вас такие интересные способности. Пожалуй, мы действительно можем быть полезными друг другу.

— И чем же, — прищурившись, спросил Ковалев.

— Ну, вот чтобы вы могли понять это, мне и надо начать издалека.

— Валяйте, — махнул рукой Ковалев и по-барски развалился в кресле. Шерр улыбнулся и начал свой рассказ.

Он рассказывал долго. Рассказывал о великой Первой империи, вышедшей с неизвестной прародины и завоевавшей огромный сектор Галактики. Рассказывал о ее падении в результате страшной войны с Иными, пришедшими из соседнего сектора, где они ломали и уничтожали непокорных и обращали в бесправных рабов тех, кто решил, сдавшись, купить себе жизнь. Рассказывал о том, как цивилизация оказалась отброшенной на столетия назад, как бились друг с другом жалкие остатки некогда победоносных армий и флотов, как утрачены были древние знания. Рассказывал о том, как потомки выживших в той войне по крупицам знаний, сохранившихся в уцелевших архивах, восстановили историю — и оказалось, что Первая империя в той войне победила, вышибла Иных из своего сектора и выжгла их планеты, но так и не нашла, откуда они пришли. Великая держава рухнула не от самой войны, а от ее последствий — истощения всех, и в первую очередь людских, ресурсов (не секрет, что сильные и храбрые, генетическая сокровищница любого народа, в войнах гибнут первыми, и место их занимают те, кого раньше не пустили бы на порог), дикого голода, потрясшего многие планеты, а главное — человеческого эгоизма, заставившего драться между собой, отбирая друг у друга последний кусок. Ну и плюс то, что каждый мелкий чиновничек возжелал, воспользовавшись ситуацией, заиметь королевскую власть, тоже сыграло роль. Вспыхнувшая гражданская война пожрала надорвавшуюся империю.

В ответ на это Ковалев, не понаслышке знакомый с подобной ситуацией[9] обозвал всех чиновников долбодятлами. Шерр согласно кивнул и продолжил свой рассказ.

Прошли века — и империя возродилась. При всей пакостности человеческой натуры и ее врожденной глупости, на некоторых планетах сохранили остатки космических технологий. Жалкие лодченки по сравнению с дредноутами прошлого, корабли последних, чаще всего провинциальных оплотов цивилизации вновь стали, подминая под себя соседей, создавать и укрупнять государства. Процесс длился сотни лет — и закончился, что вполне закономерно, образованием Второй империи. Однако это было уже не то, далеко не то — даже на пике своего развития и могущества Вторая империя во многом уступала Первой. Возможно, со временем она и достигла бы ее уровня и даже превзошла его, но… История любит повторяться. Империя вновь рухнула, разметав по космосу осколки, в число которых попала и эскадра адмирала Гасса, бултыхающаяся сейчас в Солнечной системе.

Узнав об этом, Ковалев весьма удивился. Огромная эскадра — мертвая по сути, без охраны? Шерр лишь улыбнулся в ответ:

— Вы представьте себе подводную лодку, которая легла на грунт на огромной глубине. Она ничего не излучает, не шумит, полное радиомолчание. Обнаружить ее, конечно, возможно… Теоретически. Но для этого надо более-менее точно знать ее местонахождение, а ведь куда мы ушли не знал никто. Космос — он ведь, вдобавок, побольше ваших океанов будет, а куда уходила эскадра не знал никто, — Шерр повторил эту фразу так, будто старался убедить сам себя. — Более того, судя по иногда долетающим и перехватывающимся станциями слежения эскадры обрывкам переговоров, нас и не искали — там сейчас такая заваруха, что не приведи Господь, вдобавок вновь падение технических возможностей… Словом, найти законсервированную эскадру очень сложно, слава великим ежикам!

— Чего-чего? — опешил Ковалев.

— Ой, ничего, простите… Я просто от скуки пристрастился ползать в вашем Интернете — вот и набрел на интересную книжку.[10]

— А, тогда понятно, — кивнул задумчиво Ковалев. — Там и не такое найти можно.

— Именно, — кивнул доктор. — Так получилось, что из всей эскадры уцелел только я, а был я всего лишь вторым помощником Главгада…

— Кого-кого? — вновь не понял Ковалев.

— Ну, так моего шефа звали. Совершенно незаслуженно, кстати — просто он всегда был непредвзят и, вдобавок, резок, поэтому и прилепилось… Впрочем, не суть. Я лежал себе спокойно в регенераторе, сломанную ногу залечивал, вдруг щелк — и свет погас. А пришел я в себя уже через сто лет… Это, по-вашему, почти двести лет. Оказывается, когда мой организм мгновенно стареть начал, регенератор сработал по аварийной программе и законсервировал его. А когда время прошло и новых команд не поступило, то та же программа меня из консервации вывела. Правда, пришлось мне новое тело клонировать, потому как старое в хроновороте пришло в полную негодность, ну да это уже даже не проблема была, а так — легкое неудобство.

— И что было дальше? — заинтересованно спросил Ковалев.

— А дальше было хреново, — вздохнул Шерр. — Я был в курсе цели похода, шеф рассказал, но вот как мне ее достичь — в общем-то, неясно. Раньше-то проблемы не было — здесь нам только десантные партии и набрать-то надо было, со всем остальным сами бы на первое время разобрались, а там, глядишь, все бы само решилось. К победоносной армии всегда присоединяются добровольцы, это аксиома. А теперь… И, главное, знаю, как вас, дикарей семь раз неграмотных обучить быстро, но не потянуть одному. Так что вот здесь вы мне и можете помочь.

— Давай уж на «ты», — махнул рукой Ковалев. — Раз пошла такая пьянка — объясни мне две вещи: почему я должен тебе помогать и почему ты, друг сердешный, так в свою Империю рвешься? Не, ну, в самом-то деле, чем тебе Земля не подходит? Стал бы крутым диктатором, с твоими кораблями это несложно. Я ведь так понимаю — какое-то время твои корабли и на автопилоте воевать могут, особенно если противник, как у нас, не слишком силен. Был бы кто-нибудь в рубке. Так? Или у тебя там остался кто?

— Да нет, никого там не осталось, — махнул рукой Шерр. — У нас хоть и живут долго, но вот так… Триста лет — это ведь ваших почти шестьсот. Да и потом, у нас долгожители, в основном, на центральных планетах, а на периферии, в провинции, она по вашим меркам лет полтораста составляет от силы. Так что все, долетался.

— Тогда зачем?

— Ну, есть такое понятие — долг.

— Можешь не продолжать, я понимаю, — кивнул Ковалев. — Тебе сколько лет было?

— Двадцать пять, если по вашему. Я был лейтенантом медицинской службы.

— Поздравляю — ты им, похоже, и остался. Будь ты полковником — не факт, что не последовал бы моему совету. А здесь ты сколько?

— Года два всего, как очнулся.

— Понятно все с тобой. Благородные цели и юношеский идеализм… Наивно, но достойно. А вот почему такая борода седая?

— Да я ее так, для солидности отпустил… А поседела, когда на медведя в лесу нарвался. Я ведь с окраины, там к охоте приучают с детства, вот и решил, что стоит хоть немного отдохнуть. Ну и нарвался на медведя, а карабин заклинило. Хорошо, мишка сытый был, повернулся да ушел, а вот борода и волосы поседели изрядно. Думал в регенератор залезть-исправить, но так и не собрался.

— Ясно. Но на мой вопрос по поводу моей тебе помощи ты так и не ответил.

— Ну, во-первых, элементарная благодарность…

— А вдруг я подонок?

— Поверь, я знаю, откуда ты шел — ты бредил своими друзьями, пока тебя в регенератор запихали.

— Ладно, давай во-вторых.

— Приключения. Ты ведь, похоже, по натуре немного романтик и чуть-чуть авантюрист, иначе бы не пошел.

— Допустим.

— Ну и, в третьих, твои товарищи живы.

— Как? — Ковалев аж привстал и, не рассчитав движение, выломал кусок из столешницы.

— Да очень просто, — Шерр, похоже, наслаждался произведенным эффектом. — Я не поленился, сгонял к вашему вертолету и накрыл его стазис-полем. Словом, время для них остановилось.

— М-дя… А если я тебя обману?

— Ну, тут все просто — я ведь врач. Поставлю пси-блокировку на твои мозги. Такую, чтобы ты не мог нарушить конкретного слова, которое ты мне дашь. Больше ничего, поверь. Но твоих товарищей вытащим только после этого. Ну а не договоримся — просто сниму стазис-поле. До планеты я тебя доставлю, но к тому времени…

— Ладно, понял. Шантажируешь, значит? А если я тебе прямо сейчас головенку-то откручу?

— Не сумеешь. Вернее, голову-то открутить сумеешь, но стазис-поле отключится сразу после того, как я умру, это я предусмотрел. А потом и ты умрешь — я отдал соответствующие распоряжения центральному компьютеру. Меня-то сразу в реаниматор и откачают, а вот для вас это будет конец. И потом, я же тебе ничего плохого не предлагаю — подумай, ты от нашей сделки кругом выиграешь.

— Да понял я, понял, — устало вздохнул Ковалев. Ладно, давай обсудим детали…

Глава 4

Когда сумерки за иллюминатором сменилась вдруг ярким солнечным светом, Сотников решил, что незаметно для себя заснул и проспал даже не до утра, а до полудня, однако почти сразу понял: что-то здесь не так. Эта мысль пришла в его неглупые, но порядком пропитые мозги довольно резво — сказалось, очевидно, полное и долгое отсутствие спиртного в пределах досягаемости. Рядом в таком же недоумении ворочались остальные.

Наконец кто-то, зло (а откуда быть хорошему настроению, если который день жрать нечего?) матюгнувшись, отодвинул люк и удивленно присвистнул. Остальные, кто еще мог ходить, полезли следом и по одному, неуклюже, начали выбираться из вертолета. Им было чему удивиться — вокруг вертолета была весна.

Да-да, самая настоящая весна, с пением птиц, набухшими почками на осинах, кое-где проклюнувшейся листвой, осторожно раздвигавшей прошлогоднюю хвою и полусгнившие листья молодой травой… Под деревьями еще лежал снег — плотный, потемневший, но на поляне его уже не было и даже земля немного просохла. Еще снег, совершенно белый, зимний, был под вертолетом, ну и на нем — но там он уже стремительно таял, стекая тонкими струйками воды. И на все это чудо сверху, с ослепительно-голубого неба, смотрел ярко-желтый шар Солнца.

Народ смотрел на случившееся выпученными глазами. Буквально секунду назад был холодный зимний вечер, снег и резкий ветер, в вертолете был дубак, а сейчас им уже было жарко в намотанных на себя слоях одежды, по лицам тек пот… Кое-кто уже расстегивал и даже снимал куртки, другие рассматривали траву, трогали ее, срывали, мяли в пальцах и даже пробовали на вкус все еще не веря в реальность происходящего.

— Ну что, мужики, как вы тут без меня? — раздался за их спинами удивительно знакомый голос. Сотников обернулся. «Наверное, это бред», решил он. Впрочем, остальные, похоже, думали так же — человека, одетого в необычную на вид, но явно очень удобную одежду, чем-то похожую на армейскую униформу, который стоял позади них, небрежно опираясь на искореженный обломок вертолетного хвоста, куце торчащий из фюзеляжа, никто из них увидеть живым не ожидал.

— Это что творится? — вместо ответа спросил кто-то.

— Это? Это весна, ребята, — улыбнулся Ковалев, окончательно выходя из-за вертолета. — Вы как, все живы?

— Джораев умер, — эхом откликнулся Пец.

— Хреново. Давно?

— Да почти сразу как ты ушел. Заснул — и не проснулся.

Ковалев вздохнул. Джораев, вконец обрусевший чеченец, был неплохим парнем. И работал неплохо, и понты, несмотря на свою национальность, не гнал. Да и в Чечне он никогда не был — в свое время его дед так и не вернулся из Сибири на Кавказ, родители бывали там наездами, у родственников, так что связи с родиной предков парень не чувствовал. Так что Ковалеву было искренне жаль парня, однако мертвым торопиться некуда — надо заботиться о живых.

Повинуясь незаметному мысленному приказу из-за его спины выдвинулись двое самоходных носилок, плавно перемещающихся на гравитационной подушке. Ничего сложного в управлении ими не было — надетый на голову Ковалева тонкий, почти невидимый обруч из практически прозрачного материала (Ковалев спросил Шера про него, но Шерр выдал только труднопроизносимое название полимера, из которого тот был сделан — в тонкостях механики он разбирался примерно как свинья в ананасах[11]), прикрытый волосами, на самом деле представлял из себя мощный компьютер. Точнее, по меркам империи, компьютер был как раз слабеньким — так, чисто утилитарная модель с набором простейших функций — однако Шерр клятвенно заверил, что его производительность в разы превосходит производительность самого мощного из имеющихся на Земле суперкомпьютеров. Какая-то иная по сравнению с земной система обработки информации и технологии, обгоняющие человеческие на тысячи лет, делала возможности вычислительной техники поистине фантастическими.

Так вот, этот компьютер, помимо прочего, являлся универсальной системой управления механизмами корабля. Интерфейс транслировался прямо в мозг, с мозга же считывались и команды. Ковалев попытался расспросить Шерра о том, как это делается, однако запутался уже через пять минут щедро пересыпанных мудреной терминологией объяснений. Результатами этой лекции для Ковалева стали только кратковременная головная боль и стойкое убеждение, что молодой врач и сам плавает в этом вопросе. Возможно, так оно и было, но выяснять это у Ковалева не было никакого желания, действует — и ладно.

— Так, мужики, кто может двигаться — идет туда, — Ковалев махнул рукой себе за спину. — Кто посильнее — помогите мне с ранеными, грузить их придется самим. Ну, чего встали? — Он нетерпеливо захлопал в ладоши. — Действуем, действуем.

Однако люди, видимо еще не оправились от шока, а потом к нему добавилось новое потрясение.

— Эт-то… Что… — заикаясь, выдавил один из помбуров со звучным именем Спартак, указывая пальцем за спину Ковалева. Нельзя сказать, чтобы он трусил — трусость этому человеку была вообще не свойственна, однако ошарашен он был изрядно. Похоже, потрясений для ребят на сегодня было многовато.

Ковалев обернулся и сплюнул. Позади него стоял транспортный бот с «Громовой звезды». Самый обычный такой транспортный бот — стреловидный, обтекаемый, отполированный, блестящий на солнце, как живое серебро. Прекрасная в своем совершенстве стометровая машина, будто сошедшая на эту Богом забытую поляну с экрана кинотеатра, из старого фильма о звездных войнах… Елки-палки, Ковалеву за прошедшие месяцы такие машины примелькались уже настолько, что он даже не подумал, каким шоком будет для его товарищей увидеть это чудо.

— Это то, что надо, — чуть резче, чем стоило, ответил он. — Мужики, некогда, некогда, давайте внутрь, там сидения, как в самолете. Заходите, пристегиваетесь… И помогите мне кто-нибудь, одному раненых грузить неудобно.

Однако, до погрузки на носилки раненых, обессилевших, получивших повреждения ног надо было еще вытащить их из вертолета. Выносить раненых людей через пассажирский люк… Ну, это неудобно и травмоопасно для самих выносимых, тем более что вертолет лежал косо и вылезать из люка было неудобно даже налегке. Створки грузового люка были заклинены, казалось, наглухо, однако Ковалев решил эту проблему походя — одним резким движением выворотил левую створку и отбросил ее в сторону. У тех, кто видел это, в очередной раз полезли на лоб глаза, но потрясением больше — потрясением меньше сейчас роли не играло. Легко запрыгнул внутрь, огляделся.

Видно в полумраке было паршивенько. Глаза, несмотря на щедрый дар корабельного регенератора, позволивший им видеть при нужде каждое перышко летящей в небе птицы, все-таки адаптировались к резкому изменению освещенности пару секунд. Впрочем, компьютер на лбу тут же, хотя его об этом и не просили, начал передачу в мозг видеоизображения, призванного заменить человеку в такой ситуации зрение. Все правильно, он был рассчитан на обычного человека, зрение которого адаптируется значительно дольше. Сделав мысленно пометку поменять настройки, Ковалев выключил надоедливую опцию и, убрав наконец мешающее и раздражающее удвоение, возникшее при наложении того, что он видел собственными глазами, и видеотрансляции, смог наконец осмотреться.

М-дя, ничего хорошего он не увидел. Неходящих было аж семь человек, среди них одна женщина. Ну, это согласовывалось с тем, что он уже знал, включая смерть Джораева. Однако, за то время, пока его не было (исключая те месяцы, которые все здесь находились в стазис-поле и не чувствовали течения времени) их состояние ухудшилось. Резкий запах давно не мытых тел и болезни, от которых Ковалев успел отвыкнуть, как молотком бил в ноздри. Похоже, что Шерр тогда со своим стазисом успел вовремя. Лучше бы он, конечно, установил поле сразу после того, как подобрал Ковалева, а не через неделю с лишним, но, как говорится, на безклевье и рыбу раком. Спасибо и на том, что вообще помог — совершенно не обязан был, если вдуматься.

Ковалев начал укладывать пострадавших на носилки, которые, подчиняясь его командам, по очереди вплывали в вертолет и услужливо опускались в нужном месте. Одному было неудобно, однако почти сразу ему пришли на помощь. Как ни удивительно, это оказался Джим — американец, несмотря на возраст, полученные травмы и общее истощение, все еще был довольно силен, так что получилось все как нельзя лучше. Самое интересное, что Джиму вынужденное голодание даже пошло на пользу — сбросив лишний вес, он стал заметно подвижнее, да и одышка, мучавшая его в последние годы, куда-то пропала.

Заметно потяжелевшие носилки двигались не то чтобы медленнее — скорее, осторожнее. Ничего, впрочем, удивительного — хотя они и имели солидный запас прочности, но жители Земли были все-таки намного крупнее и тяжелее, чем соплеменники Шерра, да и гравитация здесь была посильнее, чем на большинстве планет Империи. Даже несмотря на то, что люди были истощены, это сказывалось — инерцию никто не отменял, а встроенная в управляющие блоки носилок программа требовала доставить пациентов с максимально возможным комфортом. Вот и двигались носилки аккуратно, разворачивались плавненько, чтобы, не дай Бог, не колыхнуться лишний раз. В принципе, Ковалев был даже благодарен им за это — несмотря на то, что он прекрасно понимал, что имеет дело с довольно простым механизмом, он почему-то относился к ним, как к живым существам. Забавные глюки сознания, которые, впрочем, частенько бывают у людей, любящих возиться с техникой и обладающих мало-мальски развитой фантазией. Впрочем, замедленность носилок проблемой не была — те, кто шел на своих ногах, все равно двигались медленнее, да и спешить теперь было, в общем-то, некуда. Кто умер — тот умер, их не вернешь, а живых вытащат всех, в возможностях регенератора сомневаться не приходилось.

Пока Ковалев размещал носилки с их особо ценным грузом в транспортных медицинских боксах, остальные рассаживались в кресла пассажирского салона. Вообще, изначально бот был предназначен для быстрой переброски из пункта «А» в пункт «Б» небольших армейских подразделений с их техникой, снаряжением и боезапасом, а также разнообразных грузов. Этакий высокотехнологичный аналог отечественного ИЛ-76 в космическом исполнении — минимальные средства защиты, минимальный (по имперским меркам) комфорт при высокой грузоподъемности и дальности, приемлимой скорости и малой требовательности к обслуживанию и оборудованию мест базирования. Короче, рабочая лошадка пехоты и десанта — дешево и надежно, плюс живучесть и неприхотливость, не свойственные гражданским машинам. Шерр рассказывал как-то, да и Ковалеву в информатории крейсера попадалась информация, что были попытки создания пассажирских и грузовых гражданских моделей на базе этих и аналогичных ботов, однако особым успехом они не пользовались. Толстосумы предпочитали изящные и дорогие яхты, а каботажные компании, занимающиеся перевозками в пределах планетарных систем (для межзвездных перелетов такие боты были, увы, не приспособлены), предпочитали машины подешевле и поэкономичнее, или просто выкупали по бросовым ценам списанную армейскую технику и перестраивали изношенные боты своими силами и под свои потребности.

Однако относительно низкий комфорт для собравшихся не играл роли по двум причинам: во-первых, даже просто факт, что они оказались сейчас вместо медленной смерти во вполне цивилизованной обстановке и, более того, их сейчас вывезут в цивилизованные места (о том, как их будут везти никто не думал — мало ли у отечественных, особенно военных, КБ новинок, о которых еще никто не знает, может и сейчас вертолет без винта сляпали) приводил их в состояние эйфории. Во-вторых, все были еще в шоке и от смены времени года, и от явления Ковалева, которого все списали в погибшие еще когда он пошел в свой безумный поход по зимнему лесу. Ну и в третьих, низким комфорт был только по меркам империи — то есть кресла без массажа, воздух не ароматизирован, еда и напитки по одному нажатию клавиш не доставляются и т. д. и т. п.

А если взглянуть с точки зрения обычного человека, местного, не привыкшего к изыскам, то комфорт был вполне на уровне. Больше всего пассажирский салон бота напоминал внутренности Боинга-747, хотя и без иллюминаторов, только кресла были вдвое шире, а пространства между ними намного больше. Ну, в этом как раз ничего удивительного не было — кресла должны были вмещать тяжеловооруженного солдата в полной экипировке и, вдобавок, доставить его к месту назначения не выжатой досуха долгим и неудобным перелетом тряпкой, а свежим, бодрым и готовым в любой момент вступить в бой, причем сделать это быстро. Так что тем, кто рассаживался сейчас в эти самые кресла и пристегивался, привыкшим к жестким лавкам вертолетов или узким креслам Ту-134 и «аннушек», которые, в основном, летали в эти места, было более чем удобно.

Убедившись, что все заняли свои места, Ковалев прошел в рубку. Вообще, он мог бы вести бот сам или доверить это дело автопилоту, однако Шерр решил слетать с ним — на всякий случай и во избежание. Не то чтобы он не доверял Ковалеву, особенно после пси-блокировки, но, похоже, предпочитал контролировать процесс. Ковалев его не винил — неизвестно, как бы он сам поступил, окажись на месте Шерра, а так, похоже, можно было обойтись малой кровью. Ну, обидно, конечно, немного, но ведь не маленькие дети собрались, чтобы вот так обижаться, все всё прекрасно понимают. Гораздо больше Ковалева беспокоило, как бы Шерра не сломал груз свалившейся на него ответственности, а то лишиться единственного более-менее знающего ситуацию в целом и технику в частности человека в самом начале пути — это, понимаете ли, чревато. Ну и потом, Шерр все-таки врач, а в каком состоянии люди, которых требовалось вывезти, Ковалев не знал, поэтому, подумав, он с мыслью Шерра о совместном полете вполне согласился.

— Ну как, все сели? — Шерр повернулся к Ковалеву. Удобное пилотское кресло хорошо фиксировало тело, но при этом позволяло двигаться совершенно свободно.

— Да куда они денутся?

Ковалев плюхнулся в свое кресло и начал пристраивать на голове гарнитуру с наушниками, совсем как на обычном самолете. Получалось не очень — хотя все, что носили или использовали имперские пилоты было намного удобнее земных аналогов (хотя аналогами земные изделия можно было назвать лишь с огромной натяжкой), но сказывалось отсутствие привычки. Ковалев просто не любил таскать на теле ничего лишнего, даже цепочек, печаток и крестиков, одно время очень модных, у него никогда не было. Впрочем, Шерр, владеющий азами психологии (как же, военврач должен быть специалистом широкого профиля) сказал ему, что это пошло от детской нелюбви таскать на шее ключ. Ковалев тогда пожал плечами — его ситуация совершенно не беспокоила.

— Ну, скоро ты там?

— Сейчас. Ты начинай пока.

Шерр кивнул, втянул трап, закрыл внешний люк и загерметизировал от пассажирского отсека пилотскую кабину. Естественно, делал он это не сам лично — он лишь щелкал клавиатурой пульта, а собственно работали многочисленные механизмы бота, но суть от этого не менялась. Затем в пассажирский салон хлынул усыпляющий газ.

Конечно, поступать так по отношению к людям было не совсем хорошо, но Ковалев с Шерром, подумав, решили, что лишние переживания людям ни к чему — и так натерпелись. Ну и потом, хотя энергетические компенсаторы и смягчают перегрузки при старте, но полностью их не снимают — нижний предел, на котором они срабатывают, 3g. Ничего удивительного в этом нет — специфика военной техники. В самом деле, 3g подготовленный и здоровый физически солдат выдерживает легко, так что зачем тратить энергию? Единственными местами, где перегрузки компенсировались полностью, были медицинские боксы и кабина пилотов, но тут уж деваться некуда — больные могут не выдержать, а пилотов в полете лучше не перегружать, им еще управлять ботом и, возможно, долго. Именно поэтому Ковалев с Шером погрузили людей в сон — легче перенесут старт.

Убедившись, что все уснули и их состояние не вызывает опасений, Шерр продул салон чистым воздухом и спросил:

— Мне повести или ты сам?

— Лучше сам, люблю я это дело, — улыбнулся Ковалев. Ему действительно нравилось управлять ботом, чувствовать мощь и покорность двигателей, видеть бескрайнее пространство космоса… Романтика, блин, нереализованные детские мечты, которым вот так, случайно, суждено было сбыться.

Несколько минут спустя бот, тихо но внушительно рыкнув двигателями, почти вертикально взлетел и начал стремительно разгоняться. Невидимый для радаров и плохо различимый визуально, он очень быстро вышел за пределы атмосферы и, ловко уклонившись от спутников (хотя кто знает — возможно, они что-то и успели зафиксировать), продолжил разгон. Спустя еще час бот уже вплывал в гостеприимно открывшиеся перед ним широченные ворота — шлюзовая камера «Громовой звезды» поражала воображение размерами…