Михаил Михеев

Дилетант галактических войн

Пролог

Как это часто и бывает, великая империя рухнула в одночасье. Государственный переворот — обычное дело. Просто на этот раз мятежники не имели достаточно сил чтобы, взяв штурмом дворец и убив императора и его семью, удержать власть — слишком непопулярны были их вожди в армии. Генералы и адмиралы, разбросанные по разным планетам и базам, дружно рванули одеяло на себя — и оно не выдержало, расползлось на лоскутки. Государство, еще недавно включавшее в себя больше полутысячи миров, раскололось на несколько сотен объединений размерами от одной планеты до пяти-семи звездных систем. В одних правили избранные народом президенты и губернаторы, на других — самопровозглашенные короли. Какие-то миры, в основном, аграрные, жили мирно, на других, чаще всего индустриальных, кипели гражданские войны. Ничего, кстати, удивительного, крестьяне — народ степенный и, как правило, неприхотливый, если нет проблем с едой, обеспечен минимальный комфорт, а власть более-менее заботится о порядке, крестьянин без особой нужды воевать не пойдет. Индустриальные же миры часто элементарно оказывались на грани (а иногда и за гранью) голода. А тут еще некоторые генералы-адмиралы, а иной раз и полковники (был даже один шустрый лейтенант, которого, кстати, так и не прибили — сам помер, своей смертью, если можно так назвать экзотическую болячку, подхваченную в молодости и толком не залеченную), не мудрствуя лукаво, объявляли себя императорами. Ничего, кстати, необычного — предок последнего императора сам когда-то начинал удачливым адмиралом, оказавшимся в нужное время в нужном месте. Вспыхивали войны, создавались и распадались коалиции, галактика кипела, как котел.

Как всегда, нашлись желающие погреть руки у чужого огня, даже если это не мирный костер или уютная домашняя печь, а всепожирающее пламя лесного пожара, готовое поглотить все вокруг. Извне, из-за границ империи хлынули толпы любителей легкой наживы — чужаки, не имеющие с людьми ничего общего, пираты, на которых вдруг прекратилась охота, солдаты Забытых миров, заселенных во время Великой экспансии и отколовшихся или потерянных во время краха Первой империи. Эти, не без основания считавшие себя брошенными когда-то на произвол судьбы и гордые тем, что сумели выжить в одиночестве, были особенно беспощадны — они мстили имперцам за свое унижение, за долгие столетия лишений, которые миновали жителей больших планет. Если чужаки, как правило, грабили и убивали, в основном, тех, кто подвернулся под руку, а пираты грабили, насиловали, но убивали, как правило, опять же тех, кто оказывал сопротивление, то высаживающиеся со своих допотопных звездолетов варвары Забытых миров убивали с удовольствием и неприкрытым садизмом, оставляя за собой мертвые, выжженные планеты. Причем страдали как раз не жители центральных планет, неплохо защищенных и имеющих приличные флоты и большие гарнизоны, а окраинные сельские миры, заселенные недавно и сами еле сводящие концы с концами. Пытаясь защититься, их жители сами брались за оружие и пытались оказывать сопротивление, порой, небезуспешно, во всяком случае, кое-кто из пиратов и варваров украсил собой ветки деревьев, причем отнюдь не в качестве элементов икебаны, да и чужаков мирные фермеры резали почем зря. В результате одиночные пиратские корабли теперь рисковали совершать налеты редко, чаще объединялись в целые флоты, да и Забытые миры все чаще начали сбиваться в кучу… Словом, бардак начался нешуточный.

Однако оставались и те, кто был верен присяге. Их было немного, у них не было единого лидера, часто они даже не знали друг о друге, но они были. Зачастую они имели под своим началом небольшие армии и флоты, хотя чаще — полузаброшенные базы на Богом забытых планетах и фортпостах. Они честно пытались выполнить свой долг, удерживая границы и первыми принимая на себя удары врагов и их силы таяли, как лед под жарким солнцем. Последние солдаты некогда великой империи…

- -

Эскадру контр-адмирала Гасса известие о перевороте застало в глубоком космосе, в стороне от звездных путей. Эскадра выполняла плановые маневры, обкатывая новый линкор. В принципе, те же учения, совмещенные с ходовыми испытаниями корабля новой серии, совершенно обычное явление, имперский флот мог позволить себе не экономить на вооружении и новые модели кораблей появлялись достаточно часто, хотя порой это приводило к проблемам — новый корабль это новые серии механизмов, часто новые системы вооружения и ремонтировать неисправность иной раз бывало достаточно сложно. Именно отсутствие единой стандартизации механизмов частенько оказывалось раньше ахиллесовой пятой флота, поэтому новые корабли всегда тщательно обкатывали, стремясь сделать их системы максимально надежными. Этим и занимался сейчас Гасс, проводя последние испытания корабля перед запуском его в серию. Остальные корабли эскадры, в принципе, охраняли грозный прототип, хотя, конечно, учения для экипажей тоже штука нужная.

В тот момент, когда пришло сообщение, совет капитанов, собранный Гассом, решал очень важный вопрос — что делать с третьим механиком крейсера «Ураган», который из подручных материалов собрал самогонный аппарат и гнал самогон в огромных количествах. Ничего удивительного в этом, в общем-то, не было — на любом корабле можно найти пару таких агрегатах, а на громадных линкорах и авианосцах их, бывали случаи, работало по дюжине и больше. Каждый опытный капитан смотрит на это сквозь пальцы — в походе по уставу сухой закон, а матросам необходима разрядка. Ничего страшного, если какой-нибудь старшина пропустит после вахты стаканчик-другой. Главное — неофициально и тихо, чтобы никто не видел. Матрос доволен — и выпил, и нервы себе пощекотал самим фактом того, что храбро занимался тем, за что положен трибунал. Во всяком случае, теоретически — за последние полста лет прецедентов не отмечено. Капитан тоже не в обиде — матросы не кучкуются по углам и не шепчутся на темы вроде «и зачем нам эта война (поход, учения, погрузка… нужное подчеркнуть, недостающее вписать), мужики»? Вдобавок с ними всегда можно сыграть в доброго отца-командира, вызвав к себе кого-нибудь помоложе, сунув под нос написанный кем-нибудь из офицеров рапорт, грозно выругать, вскипеть от гнева и, когда парень уже готов будет от страха перед неминуемым наказанием потерять сознание или хотя бы наложить в штаны (опять же теоретически можно и в штрафную роту угодить), выдать что-нибудь вроде «ладно, парень, я своих не выдаю и попробую замять дело, это, конечно, тяжело, но ты хороший матрос, но смотри у меня»… Это тоже позволяет малость поднять авторитет капитана в глазах молодежи — просто, надежно, все так делают. Со старослужащими этот номер, конечно, не пройдет, но таковы уж негласные правила игры, все их понимают и принимают.

Сейчас делу дали ход лишь потому, что механик запил сам, перепутал «плюс и минус» и в результате взорвался блок охлаждения синхронизатора. Дело было, в общем-то, плевое, никто не пострадал, нагрузку приняли на себя дублирующие системы, а сам блок заменили часа за полтора, однако виновного все равно надо было найти и прилюдно высечь.

Можно сказать, механику повезло — крах империи был несколько важнее самогонного аппарата. Пока механик тихо-тихо, бочком смывался из кают-компании, совет капитанов уже решал, как жить дальше, хотя решать-то, в общем, и нечего было. Фокус был в том, что Гасс никогда не был предан империи, но он всегда был предан императору. Старая история, достойная сентиментальных романов для подростков — много лет назад его, еще пацана, оставшегося без родителей, погибших в очередной войне, кредиторы отца выбросили на улицу подыхать. Выжить в современном городе иной раз сложнее, чем в джунглях, особенно если ты слаб и не имеешь опыта. Скорее всего, мальчишка погиб бы, но вмешался случай. На планету прибыл сам император — знаменитые местные курорты он ценил ничуть не меньше простых смертных. А сын его, парнишка чуть старше Гасса, отправился самостоятельно искать приключений, ловко обманув охрану. Он то и притащил на собственном горбу в летнюю императорскую резиденцию пацана со сломанной ногой и начавшейся гангреной. Приволок и сказал «он останется здесь» и никто не посмел ему возразить.

Смешно, но мальчишка поступил, как потом выяснилось, и умно, и дальновидно. Конечно, на первых порах от Гасса особого толку не было, да и что с него было взять в таком возрасте? Однако со временем спутник принца по всевозможным сомнительным похождениям, превратившийся из уличного оборванца в лицо, приближенное к трону и никогда не забывающий, кому он обязан жизнью, вырос и стал доверенным человеком принца, а позже, когда тот вошел на престол, и императора. Он получил отличное образование с военным уклоном и превратился в этакую смесь офицера для особых поручений и личного телохранителя императора. Именно он сорвал первую попытку покушения на императорскую семью, в одиночку прикрывая отход своего сюзерена и задержав в узком коридоре два десятка заговорщиков до тех пор, пока не подоспела помощь.

После госпиталя, когда новые ноги Гасса начали ходить, его ждало новое назначение. Император, решив, что по-настоящему преданных людей найти крайне сложно, предпочел такими ценными кадрами не разбрасываться, а продвигать Гасса в высшее руководство империи. Увы, даже императоры, особенно в то время, всесильными уже не были, их власть постепенно слабела, слишком много сановников на всех уровнях могли тем или иным способом мешать исполнению его решений. Да и потом, без специфических знаний и опыта, приобретаемых только и исключительно через собственноручно набитые шишки, Гасс был бы пока в лучшем случае бесполезен. Поэтому император, всерьез решивший пропихнуть доверенного человека или в кресло канцлера, или в военные министры, поступил весьма просто. Гасс, в виде награды за особые заслуги (все, естественно, понимали, за какие — попытка покушения вылезла на всеобщее обозрение) получил, кроме ордена, капитанский чин и крейсер под командование. А дальше, сделав головокружительную карьеру, меньше чем за год он стал контр-адмиралом и отправился к базе-доку «Океан-17» принимать под командование эскадру, которой, по задумке, светила судьба стать основой его личной гвардии. Дальше, по плану, несколько несложных заданий, испытание нового линкора, после чего, вернувшись из этого похода он должен был получить вице-адмиральский чин и назначение на должность наместника в одной из окраинных провинций. Но вот не срослось…

Эскадра, которой командовал Гасс, была невелика — всего двадцать четыре корабля разных классов — и довольно пестрой по составу. Вообще, обычная эскадра состояла из линкора, авианосца и кораблей поддержки, крейсеров, эсминцев и прочей мелочи, числом до тридцати, а иногда и больше. Формула, проверенная веками, в общем-то. Эскадра Гасса, помимо флагмана, новейшего, только что сошедшего со стапеля линкора с амбициозным именем «Империя», который Гасс, в принципе, и испытывал, имел также только что прошедший капитальный ремонт и серьезно модернизированный линкор «Громовая звезда». Этот корабль превосходил флагмана только по возрасту, по всем остальным показателям — скорости, защите, вооружению — он «Империи» серьезно уступал, однако, по сравнению с большинством имперских линкоров, был вполне на уровне и мог поспорить с ними на равных.

Третьим по мощи в эскадре был линейный крейсер «Удар». Корабль этот был, в принципе, модификацией «Империи», построенной на пол года раньше — те же конструкция, размеры и вооружение, однако, для увеличения скорости и автономности корабля, его бронирование было сильно облегчено. Слабая броня, даже с учетом первоклассных силовых полей, заметно снижала живучесть «Удара», что, однако, не считалось серьезным недостатком — все-таки стихия линейного крейсера — не участие в сражениях «флот на флот» или «эскадра на эскадру», а дальняя разведка, действия на коммуникациях, уничтожение легких боевых кораблей противника. Словом, свободная охота, в которой скорость была лучшей защитой. Военная доктрина империи предполагала создание нескольких групп таких кораблей, но пока что «Удар» был первой и единственной ласточкой.

Список линейных сил завершал броненосец «Вулкан» — корабль старый, но все еще вполне боеспособный. После замены при последней модернизации двигателей и вооружения он мог постоять за себя даже в схватке с куда более молодыми противниками. Конечно, корабли типа «Империи», или «Громовой звезды» были ему не по зубам, но вот линейным крейсерам, даже тому же «Удару» к броненосцу лучше было не соваться — броня тяжелая, силовые поля мощные, поэтому в бою он не спасует и, пусть даже по вооружению он «Громовой звезде» уступает почти вдвое, а «Империи» еще больше, слабо защищенный линейный крейсер старик порвет, как Тузик грелку.

Кроме них в эскадру входили два новейших рейд-авианосца типа «Воин», несущих по полсотни штурмовиков каждый, и два монитора типа «Кинжал» — огромные, неуклюжие, плохо приспособленные для боя в открытом космосе, но великолепно бронированные и несущие вооружение, способное смести орбитальную оборону средней по защите планеты.

Силы прикрытия, четыре легких крейсера и дюжина эсминцев, были невелики, однако в этом походе большого количества кораблей просто не требовалось, а позже, при получении нового назначения, Гасс рассчитывал на полсотни легких кораблей последних моделей. А вообще, благодаря большому количеству тяжелых кораблей, даже несмотря на свою разномастность и явную несбалансированность эскадра была страшным противником. Возможно, она была одной из сильнейших в империи. Вернее, могла бы быть.

На «Империи» не было экипажа. Только минимум, необходимый для ходовых испытаний, и все. Гигантские башни главного калибра, конечно, управлялись компьютером корабля, но обслуживались-то они людьми! Экипаж линкора должен был насчитывать почти полтысячи человек и вдвое больше, учитывая абордажно-десантное подразделение. На остальных кораблях эскадры положение было немногим лучше — конечно, экипажи на них были укомплектованы, но десантников был минимум. Ничего удивительного, поход не должен был затянуться надолго, какое-либо активное участие десантных подразделений в учениях не планировалось, а десантников на флоте в последние годы не хватало катастрофически. Что поделаешь — мало того, что военная служба в постепенно становилась в империи все менее популярной, так и те, кто шел на нее, предпочитали или тыловые службы или, на худой конец, уютные кресла корабельной команды, а не выматывающие душу тренировки десанта. Император считал (и Гасс был полностью с ним согласен), что это — признак начинающегося упадка империи. Цвет нации, конкистадоры, создавшие ее, уходят, гибнут в войнах, а на их место лезет всякая шушера, отсидевшаяся по тылам и тискающая баб, когда другие воюют. Сейчас это было не очень заметно и пока некритично, но пройдет несколько поколений — и начнется вырождение. Кстати, участившиеся попытки переворотов тоже говорили об этом. Империи давно нужна была хорошая встряска, она ее, в конечном итоге, и получила, только куда более серьезную, чем смогла переварить.

Так что идти к столице и наводить там порядок, что было первым побуждением Гасса, в такой ситуации было рискованно и, скорее всего, бесполезно. Конечно, можно было вернуться на базу и набрать людей там, но, вот незадача, на «Океане» тоже было всего человек триста и это были рабочие, не солдаты. Конечно, инженеров можно было посадить за управление механизмами, благо они знали корабли в совершенстве, но люди они глубоко штатские, пусть даже некоторые и носят погоны, десантников из них быстро не сделаешь. Единственное относительно боевое подразделение, которое охраняло базу, состояло из двух десятков старослужащих предпенсионного возраста и погоды не делало.

По причине такого расклада дебаты шли бурно. Гасс все-таки намеревался двинуть свои корабли к столице, остальные его активно отговаривали — говорили, что это извращенная форма самоубийства. Гасс это и сам, в общем-то, понимал и бесился от собственного бессилия. У кого-то, правда, почти сразу же возникла мысль идти к первой попавшейся колонии и рекрутировать солдат из местного населения. Однако тут воспротивился сам адмирал — человека с улицы за пульт не посадишь и даже в боевой скафандр не впихнешь, не справится, да и физические кондиции мгновенно не наработать. Конечно, современные средства обучения позволяли готовить людей достаточно быстро, но, в любом случае, тренировки должны быль растянуться как минимум на год. «За это время, — сказал адмирал, — нас десять раз найдут и, если захотят, сто раз уничтожат». Идея идти к военной базе и набирать там людей тоже хорошей не показалась — Гасс не был слишком уж высокого мнения об имперских адмиралах и хорошо представлял себе, что сейчас творится на этих самых базах. Главнокомандующего нет, безвластие — и местные генералы с минимумом мозгов, но избытком амбиций, моментально вцепляются друг другу в глотки, в этом с Гассом были согласны все.

Дебаты шли до тех пор, пока не вмешался главврач (Главгад, как его прозвали пациенты) эскадры, который, по освященной веками традиции, вместе с флаг-механиком, флаг-штурманом и флаг-артиллеристом имел право присутствовать на совете капитанов с правом совещательного голоса. Он-то и выдал интересную идею, изменившую впоследствии судьбу империи.

— Лет тридцать назад, — прокашлявшись, важно сказал он, — когда империя была богаче, а обстановка — спокойнее, я стажировался в экспедиции глубокого поиска. Мы искали планеты, заселенные во время Великой экспансии и забытые после краха Первой империи. Тогда в поисках Забытых миров экспедициями, подобными нашей, было обследовано несколько десятков звездных систем.

Мы шли, пользуясь старыми, найденными в архивах картами, но часто заходили и в системы, которые, теоретически, не должны были заселяться. Дело в том, что материалы в архивах были неточны и неполны, экспансия шла бессистемно, в космос уходили сотни кораблей с переселенцами, иногда даже не указывая, куда. И, что самое интересное, почти во всех системах, в которых были хотя бы относительно пригодные для жизни планеты, мы находили их следы.

На одних планетах колонии погибли, не сумев выжить в одиночку, на других, напротив, процветали. Пара планет сумела сохранить и даже развить космические технологии Первой империи — во всяком случае, именно к таким выводам мы пришли, считая дырки в бортах наших кораблей, проделанные их крейсерами. Эти парни нас не любили и (доктор цинично хохотнул) были опасны, как обиженная теща. Ничего удивительного, кстати, они на полном серьезе считали, что их бросили на произвол судьбы и, в общем-то, были правы.

Однако большинство планет просто впали в варварство. Они откатились в развитии на сотни, иногда на тысячи лет назад, некоторые даже в каменный век. Никакого интереса для империи они не представляли, куда больше ими интересовались ученые-биологи. Честное слово, такого количества мутаций и уродств я в жизни не видел. Ничего удивительного — сотни, а некоторые и тысячи лет провели в чужой среде. Другие микроорганизмы, уровни радиации, составы атмосферы, магнитные поля, разная гравитация… Одни обрастали мехом, у других был третий глаз, третьи вообще не пойми как выглядели. Ну а некоторые, в общем-то, и не изменились, во всяком случае, внешне. По разному бывало. К одной из таких планет я и предлагаю лететь — там нас никто не будет искать, мы спокойно сможем набрать и подготовить экипажи.

— Мутанты, — презрительно фыркнул кто-то.

— Да, мутанты, — ответил доктор. — Они ничем не хуже и не лучше нас с вами, просто их предкам не повезло. Но ведь я не предлагаю набирать что-то совсем уж неприятное. Есть у меня на примете планетка, на которой мутации почти не отразились на внешности людей, разве что они стали чуть выше ростом. А вот внутри…

То, что они немного крупнее нас, совершенно не смертельно. В конце-концов, их габариты укладываются в нормы, человек среднего роста там соответствует примерно росту Блума (все невольно заулыбались — Блум, командир миноносца «Искатель» был самым высоким из собравшихся), да и сложением они от нас почти не отличаются. Интеллект у них тоже самый обычный, они не умнее и не глупее, чем мы. Вообще, думают они, возможно, чуть медленнее, но это вообще особенность малоразвитых аграрных планет, люди там быстро думать просто не приучены, зато и ошибаются не слишком часто.

А вот с физическими данными уже интереснее. Адмирал, вы помните эксперименты по генетической оптимизации солдат?

Гасс кивнул, уже понимая, куда клонит доктор. Эксперименты по генетической оптимизации солдат были свернуты из-за их неэтичности, а также (и, возможно, в большей степени) из-за запредельной стоимости, хотя военные выли и писались от счастья — оптимизированный солдат был на сорок-сорок пять процентов сильнее обычного и на семьдесят процентов превосходил последнего по скорости реакции.

— Жители этой планеты в среднем на тридцать процентов превосходят нас по скорости реакции и процентов на двадцать — по силе. Вы понимаете? Это еще не генетически оптимизированный гвардеец, но уже нечто близкое к нему, причем, считайте, на халяву. И они за нами пойдут — у них продолжительность жизни раз в десять ниже, чем в империи, мы для них практически бессмертные. За такой куш они любому глотку порвут. Пара лет подготовки — и в галактике не найдется силы, способной нам противостоять…

После бурных, но недолгих дебатов решение было принято. Эскадра, взяв на буксир док, растворилась в глубинах космоса. Правда, не сразу — сначала она наведалась к соседям, на «Океан-25», новенький, недавно вошедший в строй док, близнец их собственного, в ангарах которого покоилось несколько недостроенных кораблей. Базу никто не охранял и ее без проблем прихватили с собой, однако на этом удача и закончилась.

Через два дня эскадра угодила в природную ловушку — хроноворот. Это таинственное для имперских ученых явление наблюдалось крайне редко и происходило всегда в открытом космосе, вдали от звездных систем. Считалось, что хроноворот неопасен — космос велик и вероятность случайной встречи с ним составляла миллионные доли процента. Кроме того, хроноворот всегда был спутником мощного гравитационного шторма, некоторые ученые считали даже, что хроноворот — это нечто вроде «глаза» тайфуна. Возможно, они и были правы, но такого уж было счастье Гасса — и хроноворот, хоть и слабенький, ему встретился безо всякого шторма, и вляпалась в него вся эскадра.

Для рассчитанных на тысячелетия функционирования кораблей ровным счетом ничего не изменилось, а вот люди постарели разом на три сотни лет. Достигнувшая в конце-концов цели эскадра была практически мертва, лишь в медотсеке флагмана еще теплилась жизнь…

На Земле шли Наполеоновские войны.

Часть 1

Глава 1

По замерзшему лесу шел замерзший человек. Вернее, замерз он еще не до конца, ведь тогда он не смог бы идти, однако был весьма и весьма близок к этому, особенно теперь, когда сломалась зажигалка. Наверное, проще было сесть, привалиться к какой-нибудь березе или елке, чтобы хоть как-то укрыться от несильного, но пронизывающего в сорокаградусный мороз до костей ветра и, закрыв глаза, провалиться в объятия сна, плавно уносящего в вечность. Когда весной сойдет снег, оголодавшие за зиму хищники быстро найдут труп, а что останется после них доедят муравьи или какие-нибудь другие насекомые. Все правильно, в общем-то, в природе ничто не исчезает зря. Наверное, никто и никогда не найдет его останков… Возможно, именно эта мысль и гнала человека вперед, хотя конец, в любом случае, был один. Он уже не чувствовал ног, несмотря на теплые унты, а пальцы рук, на которые были надеты двойные вязаные рукавицы, одеревенели еще раньше, но он все равно упрямо шел вперед, проваливаясь в рыхлый снег то по колено, то по пояс.

Конечно, он был сам виноват, что попал в такую ситуацию. Сейчас, перед лицом смерти, не было смысла врать себе — желания надо соизмерять с возможностями, но неделю назад об этом как-то не думалось. Тогда у всех была сплошная эйфория — как же, на Новый Год домой…

Вообще, тот день с самого начала не заладился — туман, опустившийся с вечера, не собирался рассеиваться даже к полудню. Нетипичное явление для конца декабря, надо сказать, но ветер с океана нагнал влажного воздуха и видимость снизилась почти до нуля. Метеослужба в последние годы вообще была бесполезна — несмотря на все свои спутники, компьютеры и прочие дорогостоящие игрушки их прогнозы сбывались все реже. Планете явно надоело баловство хилых двуногих, возомнивших себя венцом творения и интенсивно загрязняющих все вокруг, и она решила преподать им урок. С климатом творилось непонятно что. Глобального потепления, о котором десятилетия верещали ученые, правда, не наблюдалось, но погода менялась по пять раз на дню даже в сравнительно спокойной средней полосе. Что уж говорить о всегда не слишком стабильном заполярье, где температура плясала не хуже взбесившегося ежика?

Так что резкое изменение погоды никого, в общем то, не удивило, но взволновало изрядно — на праздники домой хотелось всем и то, что вахтовый день для их ударно-раздолбайской буровой бригады выпадал на двадцать восьмое декабря не могло не радовать. А теперь праздники грозили накрыться звонким медным тазом даже для тех, кто жил в славном городе Усинске, куда, собственно, они и должны были лететь. Для тех же, кто жил в других городах и собирался пересесть на поезд или самолет, проблема вообще вставала в полный рост и злорадно хихикала.

Однако потом все вроде стало налаживаться — ближе к вечеру, уже в рано наступивших северных сумерках, туман начал подозрительно быстро рассеиваться и почти сразу же им сообщили, что борт вылетел. И уже совсем в темноте загудели винты МИ-171. Поганенькая машина, намного менее надежная, чем старенький МИ-8, как почему-то считали многие, однако сейчас ей были рады. А вот чему рады не были — так это вновь наползавшему туману, густому, как молоко. В такой ситуации вертолет мог и уйти, все зависело от воли пилота, но тому, очевидно, не слишком улыбалось назавтра повторять тот же маршрут и потому он решил садиться. Угу. Решить решил, но огней вертолетной площадки явно не увидел и пошел на посадку по другую сторону от буровой. Хорошо, растяжки[1] не зацепил.

Потом вертолет, завывая, как последняя сволочь, на малой высоте облетел буровую и все-таки сел, обсыпав собравшихся поднятым потоком воздуха из-под винта снегом. Открылся люк, вывалился наружу трап и, как обычно, первым спустился механик, а потом начали вылезать как обычно недовольные жизнью сменщики. Как обычно — это потому, что на две недели в тундру, да еще в праздники, где единственными радостями жизни будут прихваченная контрабандой бутылка, диски с фильмами да телевизор, если не навернется антенна, не особенно хотелось никому и никогда.

Прилетевшие и улетающие быстро здоровались, иногда обменивались парой-тройкой фраз и разбегались — одни спешили отойти от вертолета до того, как винты на взлетном режиме вновь поднимут снежную круговерть, другие, наоборот, торопились залезть в вертолет. Впрочем, до взлета было еще довольно далеко — сзади из вертолета шустрые стропаля, ПГРщик и двое помбуров выгружали переводники, ящики с сухарями и еще какую-то железную мелочь. Взамен на базу отправляли разобранный пробоотборник и ящики с керном.[2]

Народ разместился в металлическом брюхе винтокрылой машины довольно быстро. Двадцать три человека — помбуры во главе с бурильщиком, машинисты, слесарь, электрик, повара… Словом, народу набралось изрядно. Последними залезли поммастера, химик и супервайзер.[3] Супервайзер, вообще-то, должен был лететь другим бортом, но его начальство как-то договорилось и его поменяли вместе с буровиками.

Супервайзер Джим, американец огромного роста и немалых габаритов, был мужик пожилой если не сказать старый. Когда-то он отвоевал во Вьетнаме, был ранен. После войны оставшийся не у дел бывший морской пехотинец крепко запил, но нашлись друзья, устроившие его на работу на буровую. С тех пор он так и работал, объездил практически весь мир, а последние годы прочно прописался в России, благо легко находил общий язык с людьми. Мужик он был не вредный и его, в общем-то, уважали, тем более что стучать, в отличие от многих более молодых соотечественников (и не только соотечественников), он не любил.

Поммастера, двадцативосьмилетний Женя со смешной фамилией Пец, пожалуй, не уступал американцу ни в росте, ни в габаритах, хотя и выглядел заметно более подтянутым. Впрочем, это объяснялось скорее разницей в возрасте и хорошей генетикой, чем его собственными стараниями — спортом он не увлекался уже давно и физической работой себя особенно тоже не перетруждал. Однако эти двое, заняв свои места, сидели спокойно, а вот основной шум производил зажатый между ними Вася-химик.

Мало того, что у него с собой были тяжелый старый, еще советского образца, рюкзак, здоровенная сумка и ноутбук (ничего удивительного — человек, бывало, по два месяца в тундре сидел, вот и привык все таскать с запасом), так он с собой зачем-то таскал еще и барсетку, что раньше вызывало смех у остальных. Потом, правда, привыкли и посмеиваться перестали — химик работал с ними уже четвертый год, что для инженера из сервисной организации довольно много. Инженером он был хорошим, людей зря не гонял и, при необходимости, мог сутками не слезать с буровой, поэтому его уважали, а на мелкие странности давно перестали обращать внимание. Вот его сменщицу, которая сейчас топала к балкам, многие не слишком жаловали — нет, инженером она тоже была неплохим, тут претензий к ней ни у кого не было, но вот с людьми она ладить не умела совершенно. К тому же если улетавший сейчас химик умел организовывать работу так, что все делалось спокойно и не торопясь, не рвя лишний раз жилы, то у Натальи аврал был скорее нормой.

Однако сейчас химик как раз в очередной раз, под негромкие смешки собравшихся, скандалил, перекрикивая шум турбин, с первым помбуром Серегой Сотниковым. Вообще, они всегда скандалили по мелочам при том, что в паре работали исключительно хорошо. На сей раз поводом для скандала послужил еще один элемент поклажи химика — гитара в потертом чехле, которую он таскал с собой из города, терзая уши собравшихся не слишком мелодичной (слух — его ведь не купишь) музыкой. Судя по всему, химик ухитрился зацепить Серегу по голове и теперь они громко обвиняли друг друга во всех тяжких. Правда, химик явно проигрывал — трудно ругаться матом с тем, кто матом разговаривает. Однако на сей раз это быстро надоело их попутчиком.

— Вась, да уймись ты, — бурильщик, Виктор Шурманов, мужик серьезный и уважаемый (двадцать лет в бурении и две ходки) протянул руку и дернул химика за полу пуховика. — И ты, Сергей, сядь и заткнись. Сотников, б… Я кому сказал!

Увещевание подействовало — Сотников уселся и с видом победителя задрал нос. Вообще, парень он был шебутной, но добродушный, так что для него инцидент был исчерпан. Химик от рывка Шурманова плюхнулся на свое место секундой раньше, только и успев буркнуть «повесишься на барите».[4] Впрочем, эту угрозу никто всерьез не воспринял — чего-чего, а подлянок от химика пока что не было.

Наконец все расселись по жестким сиденьям вдоль бортов, кто-то пристегнулся, кто-то привычно не стал. Конечно, по технике безопасности пристегиваться положено, но, во-первых, ремни были расположены неудобно, во-вторых, сработала исконно русская (хотя здесь были не только русские, но и татары, украинцы, азербайджанцы, белорусы, дагестанцы… даже чеченец один был, не говоря уж о коми и прочих ненцах) надежда на авось и, наконец в-третьих, некоторые после Варандейской трагедии[5] просто боялись пристегиваться. Впрочем, механик, которому положено проверять соблюдение правил, не обратил на это внимания — давно летал и отлично знал, что буровики все равно его проигнорируют.

Загудела сильнее турбина, винты завертелись быстрее и вертолет, несколько раз качнувшись, оторвался от заснеженных бревен вертолетки. Со стороны взлетающий в темноте вертолет довольно красивое зрелище, но сидевшие внутри могли только наблюдать из иллюминаторов серую мглу тумана, да и свет, который по прежнему горел в кабине, видимости пассажирам не улучшал. Впрочем, спустя несколько секунд вертолет из тумана выпрыгнул — оказалось, что туман хоть и густой, но стелется довольно низко, во всяком случае, освещенный по всем правилам кронблок[6] торчал из него и был неплохо виден, а вот то, что ниже — нет.

Лететь предстояло не слишком долго, минут сорок, и эти сорок минут каждый коротал, как мог. Кто-то играл на мобильнике, кто-то разговаривал, хотя это и было затруднительно, кто-то спал. Тот же химик, например, выудил из своего необъятного баула какой-то журнал с анекдотами и погрузился в чтение. Он всегда так — либо увлеченно читал, либо мгновенно засыпал. Второй журнал он сунул Сотникову, тот кивнул и тоже погрузился в чтение или, скорее, в разглядывание картинок — трясло изрядно, да и свет был тускловат, поэтому лишний раз напрягали глаза или фанатики чтения или просто не очень заботящиеся о здоровье люди. Одно другого не исключало, кстати.

Однако полет все тянулся и тянулся. Сорок минут, час, полтора… Некоторые начали с интересом посматривать в иллюминаторы, хотя в темноте разглядеть что-либо было проблематично, а потом вертолет начало крутить.

Многотонную машину вертело вокруг своей оси как игрушку, все быстрее и быстрее — похоже, что-то случилось с хвостовым винтом. Однако, прежде чем сидящие в салоне осознали это, вертолет накренило и с размаху ударило об землю. Люди — и бодрствующие, и так и не проснувшиеся, полетели в одну кучу вместе со своими вещами, грузом, еще какими-то железками. Лампы в салоне синхронно погасли и наступила темнота…

Сколько они так лежали и кто первым пришел в себя и попытался выбраться из образовавшейся в результате падения кучи малы сказать трудно, однако произошло это уже после того, как заглохли турбины — на этом, вспоминая те минуты, сошлись все. Сначала народ шевелился вяло — ничего удивительно после такого удара, да и наступившая темнота отнюдь не способствовала активности, однако вскоре салон осветился неверным, колеблющимся светом — кто-то догадался вытащить и зажечь зажигалку. Потом зажегся второй огонек, третий, потом зажегся фонарик — у кого-то в дешевой китайской зажигалке нашлась такая вот неожиданно востребованная безделушка. А потом народ стал, постанывая и матюгаясь, выползать из кучи, а секунду спустя распахнулся чудом не заклинивший люк и в салон хлынул неожиданно холодный воздух и целая куча снега.

Примерно час спустя выжившие в авиакатастрофе и сохранившие при этом какие-то остатки здоровья подвели первые и весьма неутешительные итоги. Судя по всему, у вертолета отказал хвостовой винт и потерявшая управление машина рухнула на землю, зарывшись в глубокий снег почти на две трети. Каким-то чудом корпус вертолета выдержал и турбину, которая в момент падения еще работала, не сорвало — а то бывает, как авторитетно заявил уже побывавший до этого в подобной катастрофе Шурманов, что турбина от удара сминает корпус и проваливается в салон. Сейчас, правда, то ли сила удара была не столь велика, то ли конструкция оказалась попрочнее. А может, снег смягчил удар — кто знает… Пилоты, конечно, в таких вещах должны были разбираться, но где теперь эти пилоты? Кабина была разбита буквально в лепешку, даже закрытая в момент падения дверь в пилотскую кабину была искорежена настолько, что просто не открывалась. Одного из пилотов выбросило при падении и буквально насадило на сук некстати попавшейся на пути сосны, у второго даже головы не нашли — снесло ударом. Бортмеханик, правда, оказался жив, но был без сознания и, судя по всему, ударило его так, что мог и не выжить. Во всяком случае, то, что сломаны нога и обе руки видно было сразу, да и ребра, похоже, были помяты. Во всяком случае, именно такой диагноз выдал Гриша-ситовой,[7] сказав, что он такого в Чечне навидался. Грише поверили безоговорочно — несмотря на относительную молодость, он успел не только бросить пединститут и отслужить срочную в морской пехоте, но и послужить по контракту и даже повоевать, был ранен и, вероятно, знал, что говорит.

Остальные, впрочем, выглядели не лучше — в той или иной степени при аварии досталось всем. Правда, погиб только один из пассажиров — при падении какой-то металлический обломок угодил ему точно в висок, однако относительно целым остался только все тот же Вася-химик, хотя его и тошнило периодически, похоже, из-за сотрясения мозга. Остальные отделались переломами, вывихами, ранами, к счастью, не слишком серьезными. Все-таки русские морозы, вынуждающие носить теплые куртки и полушубки, имеют и свои плюсы. Например, позволяют держать тела в относительной безопасности — теплая одежда обладает приличной толщиной и изрядно смягчает удары, да и расхаракиренная куртка — это далеко не то же самое, что распоротый живот.

Однако осмотреться всерьез мешали не только и не столько ушибы (огромное количество адреналина в крови неплохо снимает боль), сколько темнота, поэтому решено было ждать утра. Вынеся трупы, кое-как задраив люк и завернувшись во все, что нашли (у кого-то был с собой свитер, а кто-то и зимнюю робу с собой тащил) люди кое-как разместились в искореженном, быстро остывающем салоне и дождались утра. Одним повезло заснуть, другие просто сидели или лежали, закрыв глаза или таращась в темноту, но все дрожали от холода…

Утро радости не добавило — ночью умер механик, а когда вылезли наружу, то оставалось только удивленно присвистнуть. Хвоста у вертолета просто не было, чуть позже его обнаружили метрах в двухстах, он торчал, косо воткнувшись в снег. Фюзеляж вертолета был пробит в нескольких местах, однако баки уцелели. Впрочем, будь иначе — скорее всего, никто не дожил бы до утра. Да что там до утра — сгорели бы вместе с вертушкой сразу после падения. Но самым плохим было то, что вертолет лежал в лесу, да еще на горном склоне. Ну не могло здесь быть ни леса, ни гор — по дороге к Усинску большую часть пространства занимает тундра, ближе к городу, правда, лес, но вот гор там нет точно. Получалось, что вертолет отклонился от курса и, похоже, ушел на восток или, скорее, на юго-восток. Ближайшими горами были Урал на востоке и Тиманский кряж на западе, но на Тимане горы невысокие, сильно выветрившиеся, поросшие лесом, а здесь невооруженным глазом было видно, что леса вокруг не так и много. Химик как единственный почти целый кое-как залез на ель и с вершины увидел вполне даже приличные скалы и авторитетно (а то как же, он родился и почти всю жизнь прожил в Ухте, что в самом сердце Тиманского кряжа) заявил, что на Тиман это совсем не похоже, а вот на Урал (а как же, бывали, знаем) — очень и очень. А это значило, что вертолет, во-первых, отклонился от курса очень сильно, а во-вторых, что искать их будут совсем в другом месте. Впрочем, как все слышали, на вертолете должен быть радиомаяк, поэтому надежда, что их найдут, все-таки оставалась, хотя, конечно, если и найдут, то не сразу — это понимали все.

Так или иначе, надо было обустраиваться. В первую очередь провели инвентаризацию всего, что было, и сразу же заполучили скандал. Серьезный скандал, по полной программе. Повариха, когда кто-то полез смотреть ее сумку, завопила, что не даст никому копаться в ее белье. Ну, не больно-то и хотелось, но тут кому-то пришла в голову мысль, что для женского белья здоровенная клеенчатая сумка «мечта оккупанта» не только великовата, но и тяжеловата. Отчаянно вопящую повариху отодвинули в сторону и тут же обнаружили, что в сумке не только и не столько белье, сколько мясо, колбаса, консервы и еще много чего. И вот тут поварих на полном серьезе хотели убить.

— Б…, с… — вопил, потрясая кулаками, один из стропалей. — Мало того, что обсчитывают, недокладывают да за наш счет жрут, так еще и крадут у нас же!

Дальше было просто непечатно и многоэтажно. Остальные были с ним согласны полностью и безоговорочно, некоторые выражали свои эмоции и куда более выразительно, однако… Русский человек отходчив. Поварих не стали ни убивать, ни даже просто выгонять из вертолета (что было бы тем же убийством), надавали, конечно, плюх, но этим и обошлось. А потом кое-как начали устраиваться и кое-кто даже пропустил шуточку насчет того, что не будь у них в команде таких вот вороватых поваров, то пришлось бы или с голоду дохнуть, или этих же поваров жрать, благо — толстые, откормленные. А так — ничего, живем, ребята!

В вертолете нашелся топор и пара лопат, почти у всех были ножи, были кое-какие теплые вещи. Люди, хоть и кривились от боли, но смогли и утеплиться, и соорудить подобие печки-буржуйки, и заготовить дров. Остатки топлива из баков пригодились на растопку и вскоре салон уже освещался, пусть и кое-как, отблесками огня из самодельной печки (без нужды батарейки в найденном там же фонаре решили не тратить), температура медленно, но верно поднималась и жизнь стала казаться не такой уж и пропащей.

Два дня они ждали, потом погода испортилась, пошел снег, окончательно засыпавший обломки вертолета, и людей охватило уныние. Похоже было, что их не найдут — если и искали, то совсем в другом районе, а радиомаяк, очевидно, не работал, иначе спасатели давно бы уже прилетели. Жгли, правда, костер, пытаясь дымом обозначить свое местонахождение, но без толку. А еще через сутки стало ясно, что еды, даже в режиме строжайшей экономии, хватит еще на сутки — и все, суши весла…

Вот тогда Вася-химик и решил попытаться выйти к людям. В конце-концов, рассудил он, очень уж далеко от реки Печоры, главной водной артерии этих мест, вертолет отклониться не мог и, если идти на запад, рано или поздно в нее упрешься. А где река — там люди. Авантюрный план, конечно, но лучшего никто предложить все равно не мог, а с учетом того, что у сломавшего обе ноги Шурманова, похоже, начиналась гангрена, то и времени тоже не оставалось. Правда, идти приходилось одному — остальные все-таки пострадали изрядно и к такому переходу были не слишком-то пригодны, но где наша не пропадала! Молодой (для мужчины сорок — не возраст), здоровый, в лесу и в тундре не новичок… Экипировался, как смог, взял свою долю продуктов и пошел.

Очень скоро он понял, что переоценил свои силы и возможности. Конечно, новичком он не был, но он был рыбак, грибы и ягоды любил собирать, но все эти удовольствия приходились на лето и осень, а вот на охоту химик не ходил и в зимний лес выбирался, только когда на лыжах бегал. Но одно дело, когда в куртке, на легких беговых лыжах да по лыжне и совсем другое, когда тепло одет, без лыж по пояс проваливаясь… Словом, шел он еле-еле, хорошо хоть, дорога шла под уклон.

Ночевал у костра, не куче елового лапника, утром с трудом смог разогнуться, но потом разогрелся и вроде как даже второе дыхание открылось. А к вечеру ударил мороз, да еще с ветром, ночью было уже не до сна, а на следующий день сломалась зажигалка — дешевый китайский пластик на морозе просто треснул и газ улетучился. Второй зажигалки он не взял, первопроходец липовый, а спичками народ уже и забыл, когда в последний раз пользовался. Так что к исходу четвертого дня он уже не брел даже, а почти полз, именно поэтому свет, ударивший ему в глаза, показался химику галлюцинацией, равно как и несуразные фигуры, вышедшие из света и шагнувшие ему навстречу…

Глава 2

Василий Ковалев, инженер-буровик и невольный первопроходец, проснулся от яркого света, резанувшему глаза не хуже ножа. Он помотал головой и зажмурился, не желая вырываться окончательно из объятий Морфея, но свет бил даже сквозь плотно сомкнутые веки и Василий проснулся окончательно, не открывая глаз потянулся и резко сел — до него дошло, что он ПРОСНУЛСЯ! Именно проснулся, а не пришел в себя. И еще, судя по ощущениям, он находился в отличной форме.

Осторожно приоткрыв один, а затем и второй глаз, Василий огляделся. Впрочем, ничего интересного осмотр не показал — небольшое квадратное помещение с белыми стенами и низким белым же потолком. Кровать, на которой он сидел, стояла у стены, а почти все остальное пространство занимала не слишком понятная, но явно медицинская аппаратура — белая, устрашающих форм и вся мигающая какими-то лампочками. Надписи на аппаратуре кругом непонятные, даже буквы (или пиктограммы? Фиг поймешь) незнакомые. В Китае делали небось. Свет… Вот свет заслуживал отдельного описания. Он был какой-то неестественный, молочно-белый и лился не из каких-то скрытых панелей, а, казалось, отовсюду, не оставляя места для теней. Однако в нынешнюю эру высоких технологий это тоже удивительным не казалось и простенький логический анализ говорил о том, что Василий находится в больнице. В одиночной палате, похоже. Двери, правда, не видать, но это, скорее, заслуга цвета краски и освещения. И все-таки что-то резало глаза. Что?

Лишь спустя несколько секунд он понял. Руки. Точнее, пальцы. Нет, они никуда не делись — они просто стали другими. Да и кисти рук тоже изменились. Исчезли мелкие шрамы, исчез несводимый казалось бы след от химического ожога, исчезли многочисленные мозоли, а кожа, которая на тыльной стороне ладоней была вечно сухая и постоянно трескалась,[8] да так, что из сеточки мелких трещин сочилась кровь, теперь была гладкая и розовая, как у младенца. А ведь мороз должен был окончательно ее испоганить.

Пальцы же — это вообще отдельная тема. Мало того, что они выглядели ЗДОРОВЫМИ, хотя, казалось бы, после прогулки по лесу должны были просто отвалиться, так они еще и форму изменили. Нет, как и раньше, они были толстыми, как сардельки, вполне способные согнуть гвоздь. Молодые лаборантки всегда удивлялись, как бывший мастер спорта по самбо этими самыми пальцами виртуозно управляется не только со сравнительно грубыми приборами, но и с колбами-пробирками. Потом привыкали. Однако теперь эти пальцы, бывшие для широкой, как лопата, ладони несколько коротковатыми, смотрелись вполне пропорционально. Невероятно, но факт — казалось, кто-то добавил пальцам по паре сантиметров.

Василий резко сел. Голова на мгновение закружилась, но в общем и целом самочувствие осталось на уровне и неприятных сюрпризов не последовало. Правда, все тело было облеплено какими-то датчиками на присосках, которые он с каким-то злорадным удовольствием ободрал. Никаких санкций не последовало — только медицинский аппарат озарился серией протестующих вспышек, абсолютно, впрочем, беззвучных. А вот когда он, неловко повернувшись на в меру жесткой, но на удивление низкой кровати, попытался встать, голова закружилась так, что он чудом не упал. С усилием разогнулся — и обнаружил, что между макушкой и потолком всего ничего. Попробовал сделать шаг — и, потеряв равновесие, едва не упал. Схватился за кровать — и неловким движением буквально вырвал из нее кусок гнутой металлической спинки, от неожиданности потерял равновесие и сел на пол. Что-то странное творилось с ним и с этим надо было срочно разобраться.

Осторожно, буквально двумя пальцами Василий положил железку на кровать. Руки и ноги слушались не то чтобы плохо — скорее, непривычно. Изменились пропорции — все до единой. Казалось, тело было… Это было странное ощущение — свое и в то же время чужое. Руки и ноги стали длиннее, исчезли шрамы и, похоже, все до единой родинки. Тело… Насколько можно было рассмотреть без зеркала, на нем не было ни грамма жира, что неудивительно после марш-броска по лесу. А вот откуда взялись мускулы? После того, как Ковалев забросил спорт, красотой фигуры он не блистал, а тут прямо хоть в модельный бизнес иди. Мышцы твердые, рельефные, не перекачанные, как у культуристов, а что называется «самое то». Он ощупал лицо — вроде не изменилось, хотя без зеркала, конечно, не поймешь. Опустил взгляд… Да, все на месте. А вообще, стоит одеться.

Ковалев поискал глазами одежду и не нашел ничего, хотя бы отдаленно ее напоминающее. Тогда он содрал с кровати простыню и кое-как задрапировался в нее — все лучше, чем голышом бегать. Вдруг сейчас медсестричка какая войдет? Они, конечно, девушки, по слухам, циничные и раскрепощенные, да и не девушки уже, опять же по слухам, поголовно, ну да самому ведь как-то в одежде спокойнее.

Однако время шло, никто не заходил, а Ковалев не отличался долготерпением, поэтому ему быстро надоело тупо сидеть на кровати и ждать. Энергия била ключом и требовала выхода. С усилием поднявшись, он на непослушных ногах подошел к стене и начал искать выход, а так как рассмотреть стену не получалось, она как будто расплывалась в глазах, то искать он начал на ощупь, здраво рассудив, что на уровне груди она в любом случае быть должна. Ну в самом-то деле, нагнуться при входе еще можно, но не на карачках же местные врачи сюда заходят? В такое поверить трудно, у докторов, даже отечественных, свое достоинство есть.

Самое смешное, что уже на второй стене дверь нашлась. Взглядом за нее можно было ухватиться только очень хорошо присмотревшись, но пальцы — штука чувствительная, их не обманешь. Тонкие, чуть заметные щели, верхняя часть двери заканчивается на уровне его подбородка и никаких следов замка. И что теперь? Поддаваться дверь решительно не хотела. Правда, возможно, надо было не толкать ее, а тянуть или пытаться сдвинуть вбок, но тянуть без ручки как-то не получалось, а когда Ковалев попытался сдвинуть дверь в сторону руки просто скользнули по ней безо всякого результата. На ощупь материал стен и двери был больше всего похож на тефлон, так что результат был, в общем-то, предсказуем. Помучавшись некоторое время и обследовав для очистки совести остальные стены (безрезультатно, естественно), Ковалев вновь плюхнулся на кровать. Время ожидания тянулось, как резина, свет медленно, так, что процесс сознанием человека не воспринимался, померк и Ковалев не заметил, как вновь погрузился в глубокий, здоровый сон.

Вторично он проснулся от негромкого деликатного покашливания и, хотя и был еще в полудреме, мгновенно сообразил, что в комнате кроме него еще кто-то есть. Инстинктивно он затаил дыхание и почти сразу же услышал:

— Ну-ну, молодой человек, открывайте глаза. Я же вижу, что вы проснулись — веки дергаются, дыхание сбилось. И вообще, на будущее, хотите, чтобы не поняли, что вы пришли в себя — дышите спокойно и ровно.

Пришлось открыть глаза и сесть на кровати. Сидевший на невесть откуда взявшемся (разве что с собой принес) стуле, обычном таком, как в офисах стоят, человек в сером халате беззастенчиво рассматривал Ковалева, а тот в ответ (к черту приличия — как вы с нами, так и мы вас, морду кирпичом кто угодно сделать может) откровенно пялился на него. Ничего особенного, кстати — человек как человек. Невысокий, на полторы головы ниже Ковалева нынешнего, худощавый, лицо сухое, костистое, из под круглой шапочки явно медицинского вида торчат довольно длинные черные как смоль волосы. А вот бородка-эспаньолка черной была в далеком прошлом — сейчас в ней седины больше, чем естественного цвета. Впрочем, борода — единственное, что указывает на возраст, потому как морщин на лице почти нет, да и серые глаза молодые, смотрят с живым интересом. Да по правде сказать, черноволосые седеют рано, так что серебряные нити в бороде могут ничего не значить. Могучим телосложением тоже не отличается, но жилистый, в схватке с таким может быть много мороки…

Между тем пауза затягивалась. Бородатый начинать разговор не спешил, явно ждал, что Ковалев заговорит первым, а Ковалев этого удовольствия ему доставлять не собирался. Более того, его вновь начало клонить в сон, тем более что есть почему-то совсем не хотелось. Видя, что глаза Ковалева закрываются, его собеседник наконец-то прервал молчание.

— Ну-с, молодой человек, как мы себя чувствуем? — несколько старомодно начал он.

— Мы? Трудно сказать. Как вы себя чувствуете я просто не знаю, а себя вроде бы пока что неплохо.

Бородатый улыбнулся уголками губ, показывая, что оценил шутку.

— Позвольте представиться. Меня зовут Аллар Шерр. Доктор Шерр, если точнее, но вы можете называть меня просто по фамилии. Или по имени, как вам удобнее — мне, если честно, все равно. А вот как вас зовут позвольте полюбопытствовать — незнание имени человека создает, признаться, некоторые неудобства.

— Ковалев Василий Тихонович. Называйте, как вам удобнее Но разве вы не видели мой паспорт? Он был у меня во внутреннем кармане и выпасть не мог…

— Ну, я ведь не вор и не сыщик, по карманам не шарю, — улыбнулся доктор. — Ваших документов я в глаза не видел, да и, честно говоря, не до того мне было.

— Ясно. Когда я могу встретиться с властями? У меня срочная информация.

— Очевидно, никогда, — пожал плечами Шерр. — Никого, кроме нас, здесь нет, так что с властями, думаю, придется обождать.

— Нельзя ждать… — начал Ковалев и осекся, остановленный повелительным жестом доктора.

— Вы, очевидно, не совсем понимаете ситуацию. Как вы считаете, где мы сейчас находимся?

Ковалев пожал плечами. Для него очевидно было только то, что находится он в больнице, но он не знал, ни где его подобрали, ни куда привезли, ни сколько он провалялся. Может, столько, что могли увезти хоть в Москву, хоть в Америку?